Сайт ГУО "Ратичская СОШ"

Время: Загрузка...

Оставить запись Читать книгу

Хорошего настроения каждый день!!!

До Нового 2012 года

Copyright RATICHI © 2010

Copyright © 2010 г .ОГС. "Администрация сайта www.ratichi.hut.ru". Использование материалов сайта возможно и без согласия правообладателя. Вопросы и предложения присылайте на mailto:wwwratichi@mail.ru

Дизайн и разработка © 2010 Осташевский Г.С.

О сайте

Этот сайт создан с помощью программы "Мини-Сайт". ООО "Корс-Софт" - программы для бизнеса. www.kors-soft.ru

После России

Екатеринбургский автор – выпускник философского факультета УрГУ, политолог и консультант по PR – Фёдор Крашенинников погружает читателя в кошмарную реальность пост-России. Текст этого произведения ходил по рукам, вызывая разную реакцию, велись переговоры с рядом московских издательств, которые под разными предлогами в его издании отказали. Можно спорить о литературных достоинствах книги, подвергнуть остракизму фантазии автора насчёт тех или иных геополитических сдвигов и т.д. Но тот факт, что на фоне тотальных мантр российского официоза про стабильность, единство и грядущее процветание, появляется целая книга, которая вся – про распад России, уже, на наш взгляд, заставляет внимательно отнестись к проблеме. «Полярная Звезда» публикует «После России», так как мы считаем, что нарисованные в книге контуры мира без России не есть некий бред уральского сумасшедшего, а вполне серьёзное социо-культурное поветрие, которое заслуживает, как минимум, обсуждения.

Посвящается моим родителям

«La Divina Comedia.»:

С лязгом, скрипом, визгом опускается над

Русскою Историею железный занавес.

– Представление окончилось.

Публика встала.

– Пора одевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись.

Но ни шуб, ни домов не оказалось

В.В.Розанов, «Апокалипсис нашего времени»,

1918 г.

Обед в «Харбине»

From Russia With Love

На страже Республики

Переворот

Уроки Истории

Новая реальность

Вечерний досуг

Mo’s Cow

Вечер с узбеком

Забавы молодых

Большие возможности

Судьба человека

Настоящий полковник

Теория и практика

Отходы «Политзавода»

Лицензия на убийство

Могильщики России

Битва за Урал

Пермская катастрофа

В Москве

Верховный правитель

Русские разговоры

Тайные знания

Победа

Эпилог

1. Обед в «Харбине»

– Земфир из лангустов… Подавитесь своими лангустами, суки! - Сергей представил, как вместо вкуса диковинного блюда в глотке у Президента возникает невыносимое жжение, как начинают гореть глаза и вспыхивают огнём легкие. И все вокруг, кто раньше, кто чуть позже, судорожно начинают рвать пальцами лица, хвататься за горла и трястись в судорогах…

«Да, до жаренного филе цесарки, сервированной галетами из сельдерея и соусом из малины, они дожить не должны. Не говоря уже о стерляди по-петергофски, сорбетов и грушевой настойки», – Сергей хмыкнул себе под нос: благодаря авралу последних дней, он помнил меню предстоящего банкета наизусть, как, впрочем, и полученную инструкцию по установке распылителя токсинов.

Он шёл по подсобным помещениям ресторана «Порто-Франко», толкая перед собой тележку с посудой. По его расчётам, сейчас в Большом зале должно быть пусто: буквально несколько секунд назад ему навстречу рысцой пробежал хозяин заведения Дудкевич в сопровождении дизайнера и управляющего. Значит, приём работ окончен. Сейчас наступит пауза, а через несколько часов начнётся сервировка столов. К тому времени миниатюрное устройство, незаметное для любых сканеров, будет отсчитывать время до той самой минуты, когда зал наполнится гостями и оно сработает, гарантированно превратив последние минуты их жизни в невыносимую пытку.

Согласно инструкции, которую Сергей тоже помнил почти целиком, через несколько минут после выброса заряда, все участники банкета будут смертельно поражены, и в течение считанных часов умрут, даже в случае немедленного начала реанимационных мероприятий. Но реанимация, конечно, подоспеет в лучшем случае через 10-15 минут, а к тому времени самые старые и слабые уже будут мертвы, да и остальным жить останется совсем недолго.

Дело было за малым. В те несколько минут, пока он будет находиться в зале, надо пристроить миниатюрный стержень в одной из кадок с цветами, прямо за тем местом, где на возвышении должен будет встать Президент. …Зал был пуст и пах свежестью. Сергей неспешно покатил тележку вдоль стены. Ему казалось, что он совершенно спокоен, но в висках, между тем, предательски стучало...

Он вплотную подошёл к кадкам и оглянулся. Нащупал в кармане распылитель, потом быстро вытащил его и сразу воткнул в мягкую землю. Всё, дело сделано. Осталось только уйти.

«Седло косули под трюфельным соусом, сервированное пюре из топинамбура и клубники с черным перцем и бальзамическим соусом…», - перебирая в уме меню вечера, Сергей уже дошёл до середины зала, когда двери с шумом раскрылись и на него буквально накинулись, сбив с ног и вывернув руки, ворвавшиеся в помещение люди.

Он ещё ничего не успел понять, когда был буквально вышвырнут в коридор. Последним, что Сергей успел заметить перед тем, как непроницаемый капюшон закрыл ему обзор, были люди в костюмах химзащиты, бежавшие навстречу.

* * *

Есть такой странный жизненный парадокс: знание тайн, интриг и взаимосвязей – и всё это имеет значение только в какой-то конкретной, часто очень локальной ситуации. Потом что-то уходит, меняется – и весь этот увлекательнейший клубок досье, связей, интриг, коалиций и подноготной правды теряет всякое значение, а носитель знаний, ещё вчера чувствовавший себя в эпицентре жизни, вдруг осознает себя лишним человеком, которому надо всё начинать сначала. Всё как в личной жизни: распадается пара – и уже никому не интересны маленькие секреты рухнувших отношений. Или как в спаянной компании, где сотни шуток и историй обретают смысл для посторонних только с длинными и подробными предисловиями, которые, в конечном итоге, убивают всё смешное. Конечно, можно потом написать книгу мемуаров, но кому она будет интересна, если речь не идёт об окружении каких-либо персонажей всемирно-исторического значения.

Да даже и во всемирно-историческом значении! История целой страны интересна только до тех пор, пока есть государство, озабоченное изучением своей укоренённости во времени и пространстве. И то подумать, кому, собственно говоря, нужны будут все эти увлекательные истории из жизни Уральской республики и её элиты, если Республика рухнет? Кто будет интересоваться хитроумными интригами клана экс-премьера Титаренко, захватывающими подробностями противостояния министра внутренних дел Ряшкина и председателя Комитета охраны конституции Жихова? Кому будет не жалко своего времени на изучения козней Водянкина, которые хитроумный госсекретарь строит против бессменного министра юстиции Трепакова? Грустно и странно. Но такова жизнь, ничего уж тут не попишешь.

Сева Осинцев успел подумать обо всём это за те несколько минут, пока его собеседник, начальник китайской военной миссии на Урале майор Хуа Сюнфэн общался по мобильному коммуникатору с неизвестным собеседником. Китайского Сева не знал, о чём было доподлинно известно Хуа, иначе бы майор, конечно, вообще не стал вести при нём никаких бесед.

…Сева так давно работал политическим журналистом, что помнил ещё первого начальника китайской миссии – подполковника Мина и тесно общался с непосредственным предшественником Хуа, полковником Чан Люнем.

Чан Люнь был отозван в Пекин после того, как в Китае прошли очередные выборы Всекитайского Собрания Народных Представителей и к власти пришла коалиция Либералов и Националистов, в политическом китайском обиходе и среди сочувствующих и посвящённых называвшаяся «Великое Поднебесное Единство». Скоре всего, сместили его именно из-за странной промосковской позиции.

Добряк Чан принадлежал к той части китайской элиты, которая искренне полагала, что существование к северу от границ Поднебесной централизованного государства полезнее, чем вся эта пёстрая коалиция маловнятных образований, ориентированных на США и Европу. Этот взгляд отчасти разделяли и члены прошлого социалистического правительства. При социалистах, известных как «Великая Красная Партия», такие настроения считались вполне простительными.

Однако правительство пало, и вместо добряка Чана, имевшего обыкновение шутить относительно неминуемого прихода «русских» и даже иногда любившего попеть в караоке ресторана «Сударыня» разнообразные песни про Москву и Россию, прислали мрачного и собранного Хуа. Этот был во всём противоположен предшественнику своему: сухой и низкорослый, с маленькой, стриженой «ёжиком» головой, со злыми и внимательными глазами, он был похож на злобного японского офицера из американских фильмов про войну.

Утром Севу вызвал в кабинет главный редактор. В последние недели в воздухе буквально чувствовалось какое-то напряжение на грани истерики. Все чего-то ждали, то ли переворота, то ли тотального бегства на Восток. Что назревало на самом деле, Сева, конечно, не знал.

…А началось всё с мятежа в Рязани, столице Русской Республики. Куда смотрели спецслужбы – было совершенно непонятно (злые языки, впрочем, утверждали, что президента Русской Республики генерала Юркевича погубили именно эти самые спецслужбы), но полицейским офицерам удалось захватить власть в Рязани, потом, при поддержке полиции Москвы и сочувствующих граждан, они вошли в вольный город и там, поправ все нормы и принципы Рижских соглашений, провозгласили воссоздание России. Более того, тут же началось формирование вооружённых сил, что уж совсем было невыносимым с точки зрения все тех же соглашений.

Тем не менее, жесточайший кризис в Африке и непрекращающиеся попытки Бразилии и Индии спровоцировать передел зон ответственности на Чёрном континенте и районы освоения на Луне, помешали мировому сообществу решить вопрос незамедлительно. Короче говоря, пока шли переговоры и дебаты в парламентах, новое московское правительство во главе с провозглашённым Верховным Правителем России предводителем рязанских мятежников Владимиром Пироговым смогло взять под контроль ряд регионов.

Окончательным отрезвлением для всех стал стремительный крах Приволжской Федерации и введение русских соединений в ряд субъектов Конфедерации финно-угорских народов, где также были арестованы и публично казнены деятели местных правительств, после чего торжественно провозглашено присоединение этих земель к Возрождённой России. Избежать расправы удалось только правительству Мордовии, которое успело в полном составе покинуть Саранск перед самым носом у входивших в город соединений мятежников и теперь обретавшегося в Екатеринбурге и занятого производством воззваний и обращений к мордовскому народу «единым фронтом встать на пути вероломного врага».

Теперь, как сообщали все возможные источники, пироговские мятежники откровенно готовились к походу на столицу Конфедерации, Пермь, таким образом поставив на повестку дня и вопрос о будущем Уральской республики.

Конфедерация финно-угорских народов с самого начала казалась совершенно нежизнеспособным, каким-то умозрительным образованием. Развитие событий только подтвердило это мнение: рыхлая финно-угорская государственность оказалась столь беспомощной, что концепция «пояса безопасности», якобы надежно отделявшего Урал от мятежного Подмосковья (про это министр иностранных дел Уральской Республики Касимов уверенно рассуждал еще пару недель назад), оказалась неактуальной буквально за несколько дней.

На Татарстан и Башкирию если и можно было надеяться, то только в смысле более активного вмешательства Казахстана. С тех пор, как казахские спецвойска остановили кровавый татаро-башкирский конфликт, названный впоследствии «восьмидневной войной», обе страны входили в так называемое Евразийское содружество, объединявшее Казахстан и его сателлитов.

Ситуация осложнялась с каждым днём. Обычные конфиденты Севы при встрече только хмурились и в разговорах ограничивались общими фразами. Даже разговорчивый и любящий подбросить «жареной информации» подполковник Михайлов из Комитета Охраны Конституции отказался разговаривать во время случайной встречи в модной кофейне «Гондурас» – сослался, что уже неделю ночует на работе и пообщаться на общие темы у него нет ни сил, ни желания.

Между тем, нервозность в верхах передавалась и непосредственному начальству Севы. Редактор «Республики» Буянов стал, не скрываясь особо, попивать. Это вполне можно было бы вынести, но ко всему прочему он завёл манеру по несколько раз на дню выдёргивать в свой кабинет сотрудников «со связями», то расспрашивая их на предмет «что нового слышно», то давая установки и странные задания. Так что и сегодняшний утренний вызов был бы вполне будничным мероприятием, если б не нахождение в кабинете Буянова государственного секретаря Республики Водянкина. Это была не то чтоб сенсация («Республика» была полуофициальным рупором правительства и правящей Республиканской партии), но явление явно незаурядное.

Павел Водянкин весьма оригинально смотрелся в полувоенной форме, ставшей трендом этого беспокойного сезона: обычно он щеголял в остромодных костюмах, с помощью которых недостатки его тощей фигуры удачно маскировались портновским мастерством. Госсекретарь сидел в редакторском кресле (сам редактор стоял рядом в каком-то нелепом полупоклоне) и, не предлагая Севе сесть, сказал, глядя прямо в глаза: «Надо как-нибудь побыстрее встретится с Хуа и попытаться аккуратно выяснить у него, какова будет позиция Китая в случае, если москали займут Пермь и попробуют развить наступление далее… На восток…К нам». Произнеся это, Павел Игоревич запнулся и на несколько секунд, казалось, потерял нить разговора. Очевидно, мысль о военной интервенции с Запада занимала мысли госсекретаря целиком. Быстро взяв себя в руки, Водянкин продолжил, сохраняя в голосе прежнюю жёсткость: «И ещё, пораспрашивай его про действия китайцев в случае попытки переворота!». «Переворота?» – если война с москалями казалась более чем вероятной и даже осторожно обсуждалась, то тема переворота «всплыла» на таком официальном уровне впервые и Сева удивился совершенно искренне.

«Да, но это только теоретическая возможность… ну в свете событий в Сибири…», – Водянкин заметно тяготился неприятным разговором. Севе тоже стало как-то неловко. «А Хуа будет со мной всё это обсуждать?», – робко поинтересовался он, совершенно чётко представляя себе практическую бессмысленность поручения.

«Твоя задача, товарищ Осинцев, встретиться и поговорить, а остальное – уже не твоя забота, ясно? Вот и иди. А потом расскажешь, что да как», - Буянов вмешался в разговор, явно желая облегчить положение руководства. Серьёзность, с которой было дано поручение, несколько озадачило Севу. Было понятно, что его не одного посылают к китайцам с такими вопросами (тут он понял, что вызванный перед ним экономический обозреватель Тагильцев, очевидно, получил задание встретится с президентом Китайско-уральской торгово-промышленной палаты господином Ли). Ясно было, что такие же разговоры будут и с казахами, и с европейцами.

Очевидно, ситуация накалялась и предпринимались попытки получить максимум информации о настроениях великих держав в преддверии чего-то большого и страшного. Ну, или в данном конкретном случае, просто показать китайцам, что скоро к ним придут с требованием официальных ответов, что более всего походило на правду. Впрочем, была ещё одна малораспространённая версия, изложенная ему одним пьяным полицейским чином пару дней назад: «Они специально делают вид, что всё вот-вот рухнет, чтоб спровоцировать подполье… И Пирогова… Чтоб они без подготовки двинули сюда… Ловушка такая». Эта версия казалась самой экзотичной, потому что не совсем было понятно, насколько грозные силы у Пирогова и что реально может противопоставить Урал.

…Разговор китайского офицера и уральского журналиста происходил в ресторане «Харбин», почти официальном центре китайской резидентуры в Екатеринбурге, стоящем наискосок от старого здания китайского консульства. Сейчас консульство стало посольством и переехало в Новый центр, а в старинном особняке и размещалась Китайская военная миссия. Сквозь большие окна Сева рассматривал новое китайское знамя, развивающееся над особняком и мысленно соглашался с многократно высказанном мнением, что красное со звёздочками смотрелось не так эффектно, как это, с драконами. Майор Хуа наконец закончил разговор с неизвестным собеседником, положил коммуникатор на стол и внимательно посмотрел на Севу: «Больше мне нечего сказать, дорогой Висеволоди Николаивиси», – старательно выговорил он и сделал официанту призывный знак.

Разговора не получилось. Пространно обсудив погоду, Хуа дал возможность собеседнику задать свои вопросы, при упоминании вторжения мятежников и возможного переворота изобразил на лице крайнее изумление, но в ответ ничего не сказал, сославшись на свою неосведомлённость.

Собственно, и так было ясно, что услышать что-то новое от такого человека решительно невозможно. Кроме того, в Китае вот-вот должны были пройти новые выборы, да и майора (об этом Сева знал со слов корреспондента «Харбинской Вещательной Компании») больше волновали события в далёкой Африке, где его родной брат командовал гарнизоном в самом центре мятежной Шестой провинции.

«Ну и ладно, и то спасибо», - подумал Сева, покидая ресторан. Ясно было одно: на китайскую поддержку Уральской республике рассчитывать не приходиться, может это и хорошо. Во всяком случае, явно лучше, чем их навязчивое и всё более угрожающее присутствие в Сибири.

День, между тем, обещал быть многотрудным. По итогам разговора надо было ещё раз встретиться с Буяновым, а потом, как обычно бывает, ещё раз пересказать всю беседу Водянкину. Кроме того, пришла пора сдавать очередной обзор культурных событий для «Республики» и аналитику для «Eurasia Review».

С культурой всё было довольно просто: самую модную книжку сезона, роман белоруса Рыгора Лыбыдя «Батька», Сева успел прочитать и собирался её разгромить. Всё-таки белорусская книжка была гораздо слабее изданного в Лондоне эпоса «Жизнь Туркменбаши» некоего Дурды Саламбека (о чём писать было нельзя в связи с неприятными выпадами автора в адрес всемогущего Ислама Реджепова) и хуже даже романа-хроники «Борис Ельцин», в прошлом году вышедшего в Екатеринбурге из-под пера Льва Мутькова, сотрудника государственного архива Республики. Лишний раз восславить достижения родной уральской культуры – это дело всегда приветствовалось. С кино было и того проще: украинский мегаблокбастер «На службе Украине. Миссия в Москве» был вне конкуренции.

…С этим фильмом была связана целая трагикомичная история: сценарий для очередной серии похождений украинского суперагента и борца с москалями Богдана Козака написали ещё год назад, а съёмки закончились буквально за день до рязанских событий. С этого странного совпадения и начался триумф совершенно бестолкового и пустого фильма.

По сюжету боевика, в Москве случалось восстание против ооновской администрации и к власти приходила кровавая клика некоего полковника Сталинского. Естественно, первым делом очнувшиеся москали собирались уничтожить Украину, и для её спасения в охваченную мятежом Москву и отправлялся Богдан Козак. Фильм был снят и почти смонтирован, но продюсеры колебались, стоит ли выпускать такое кино на фоне реальных событий в Москве. Однако тут в ситуацию вмешались американцы. Присланные специалисты срочно перемонтировали фильм, досняли несколько эпизодов и убогий шовинистический лубок обратился мощным блокбастером на злобу дня. Премьеру задержали на два месяца, зато кино прошло с оглушительным успехом по всему миру, а исполнителя роли Богдана Козака Василя Донцюка даже включили в число претендентов на нового исполнителя роли Джеймса Бонда.

Короче говоря, с культурой можно было разобраться быстро и Сева решил с неё и начать, а уж к вечеру заняться чёртовой аналитикой, хотя чутьё ему подсказывало, что с этим можно не спешить: ситуация менялась слишком быстро, чтобы её анализировать.

2. From Russia With Love.

Василий Михайлов отправил машину в гараж, а сам пошёл в свой кабинет. Вообще-то он вполне мог бы подождать, пока задержанного допросит кто-то из штатных следователей. Но ситуация была тревожной, начальство требовало срочного доклада, полиция в лице своего начальника Ряшкина билась в истерике, пыталась получить дело в свои руки, поэтому от него все хотели скорейшего отчёта. Заморские кураторы тоже беспокоились: лично Михайлову уже звонили и Уиллс, и его коллега из Евромиссии Ковалевский. Всю последнюю неделю он провёл на работе, лишь дважды ненадолго заехав домой за чистыми рубашками. Тогда жена посмотрела на него с отчаянием, и он в очередной раз подумал – не пора ли отправить её вместе с ребёнком куда-нибудь за границу?

Михайлов прошёл в свой кабинет, снял плащ и приказал ввести задержанного. «Хороший подарочек сделали нам москали к Дню конституции – подумал он, растирая виски – так сказать, from Russia with love!».

…Утром подполковник Михайлов завтракал в кофейне «Гондурас» с высокопоставленным чином из МВД. Чиновник был человеком пустейшим и представлял интерес только тем, что в своих собственных целях вёл игру с Комитетом охраны конституции Уральской республики против своего непосредственного начальника, министра Ряшкина. В самый разгар полного туманных намёков разговора с Михайловым связался начальник Оперативного отдела КОКУР Женя Климук и доложил: сотрудники охраны Президента задержали человека, пытавшегося установить в главном зале ресторана «Порто-Франко» миниатюрный распылитель токсинов. Михайлов спешно распрощался с болтавшим без умолка полицейским и срочно поехал в здание Комитета.

Все эти интриги внутри прогнившего МВД тем более раздражали Михайлова, чем больше он получал информации по Главной Проблеме: тихое и беспомощное промосковское болото в несколько недель разродилось развёрнутой подпольной организацией, борьбой с которой и занимался КОКУР все эти дни. И вот – кульминация: попытка установить распылитель токсинов в том самом месте, где вечером президент Уральской республики Полухин должен был говорить свой тост в честь очередной годовщины второй уральской конституции.

К сожалению, задержан был совсем не тот человек, которого так хотел поймать с поличным Михайлов. Исчезнувшие со складов токсины ожидали увидеть в руках засланного из Москвы «Джеймса Бонда», но их, как оказалось, пытался заложить не пресловутый московский диверсант, а какой-то жалкий студентик, работавший в ресторане помощником официанта.

Это было неприятным фактом. «Только народовольцев с молодогвардейцами нам тут и не хватало!», – злобно думал Михайлов, поглядывая на дверь кабинета. Беспомощность, которую органы безопасности неустанно демонстрировали общественности Республики в последние недели, в любой момент могла перестать быть игрой и обернуться реальным поражением.

Два здоровых лба ввели в кабинет щуплого мальчишку интеллигентного вида. Михайлов жестом показал на кресло перед собой и приказал конвою выйти.

– Ну, рассказывай, террорист… Иван Помидоров, - в голове крутилась какая-то старая глупая песня, но о чём она и к чему, Михайлов уже совершенно не помнил. Парень молчал.

– Не надо только вот молчать… Как устанавливать распылитель токсинов в общественные здания – мы смелые, а как отвечать так молчим? – Василий Георгиевич судорожно думал, быть ли ему злым или добрым.

Но на самом деле ему было глубоко неспокойно. Некомфортно. Все эти годы он знал, что рано или поздно так будет, что рано или поздно ему придётся начать борьбу с теми, чьи идеи и мысли он и сам разделял. Частично, в глубине души, но разделял. И даже в этот раз он рассчитывал столкнуться с коллегами, с профессионалами, воюющими по долгу службы, но уж никак ни с юным идеалистом. Наверное, он всеми силами отгонял от себя мысль, что у московских мятежников есть просто сторонники, а не озлобленные реваншисты из числа разогнанной гэбни.

– Понимаешь, друг мой, Егорушкин Сергей Юрьевич, – Михайлов уже прочитал по дороге справку, составленную оперативниками и освежил свои знания относительно недлинной биографии молодого террориста, - ставишь ты меня в трудное положение.

Михайлов ещё раз задумался. Жучков в кабинете не было, это он знал точно. Он ослабил галстук и откинулся в кресле, решив сыграть доброго следователя.

– Понимаешь, что у меня нет выхода? Что я понимаю тебя, твои взгляды… Убеждения… Великая Россия, – Василий Георгиевич сделал правой рукой неопределённый жест, – Нация… вот это всё …Да-да, я всё это тоже люблю, и Россию, и нацию… и сам был… Да и остаюсь, как ни странно, русским националистом! Но что делать-то, Серёжа?! Сейчас мне придётся заниматься решением твоей проблемы… И решать её жёстко, очень жёстко….

Парень поднял глаза и злобно оглядев Михайлова, тихо прошипел:

– Вы – предатели! Грязные пособники оккупантов, мрази трусливые! Всех вас на фонарях развешаем! Всех! – начал он пафосно, но под конец сорвался на крик и испуганно замолчал.

Михайлов кашлянул и нервно забарабанил пальцами по столу. «Если этот народный герой и дальше будет разговаривать лозунгами, получится совсем уж балаган какой-то», – Василий Георгиевич даже поморщился от своих мыслей, и, вздохнув, продолжил. – Таак….будем, значит, изображать партизана на допросе, да? Лозунгами будем разговаривать? Ну послушай меня, просто попробуй понять! Это действительно важно. Ты – русский, и я – русский. Ты хочешь жить хорошо, в уважаемой стране, и я хочу тоже. Но ты выбрал неверный путь, понимаешь? Тебя используют негодяи! Эти вот… Это вот.., - он опять покрутил рукой перед собой, пытаясь подобрать подходящие к случаю дефиниции, - Рязанские менты, которые засели к Кремле! Кто они тебе, а? Спасители России? Подонки они, понимаешь? Что они могут дать стране, что? Они прислали сюда какого-то говённого наёмника, а он, сволочь, сам зассал токсины эти чёртовы закладывать и подставил тебя, понимаешь? Подставил!

Студент демонстративно отвернулся, а Михайлов почувствовал страшную пустоту внутри себя. Во-первых, он тоже говорил какими-то штампами и лозунгами. Во-вторых, и это было даже важнее, случилось то, чего он подсознательно ждал и боялся последние годы. Можно было сколько угодно уговаривать себя, что всё обойдётся миром, что не придётся убивать и сажать в тюрьмы вот таких вот простых русских мальчиков – но это была ложь. Придётся. Придётся радоваться успехам ужасных корейских головорезов и наёмников из «Витуса Беринга», потому что выбора больше нет.

Он, этот проклятый выбор, был, пока в Рязани тихо гнил сонный коррумпированный режим генерала Юркевича. Да, это было неприятно. Все эти кокошники и наличники Русской республики, вечный балаган тамошних руководителей и неприятная вечно красная рожа самого Юркевича, который приезжал в Екатеринбург всего-то за три месяца до своего падения, всё это было мерзко, но теперь-то, теперь-то что делать?

* * *

Тогда, во время визита, Юркевич всем показался таким мерзким, что сам Михайлов, да и многие из его знакомых и даже коллег, были прямо-таки шокированы. Появилась даже какая-то внутренняя солидарность с пылкими воззваниями подпольных организаций, призывавших патриотов приложить все силы к уничтожению «иуды Юркевича и его преступной клики». Генерал казался худшим из возможного: оплывший, низкорослый, с отвратительным красным лицом запойного пьяницы и злобными свинячьими глазами. И на фоне всего этого – фарфоровая американская улыбка и пересаженные на лысину волосы. И рядом – неизменная Наталья Петровна, вульгарная большегрудая генеральша, какая-то уж совсем откровенная проститутка, тем более отвратительная, чем больше она пыталась строить из себя государыню-матушку. Но потом… Отчего-то вспоминался Ельцин: и пьяный, и гадкий, и хуже вроде и быть не может. А оказалось, что хуже очень даже может быть.

Когда потом, уже в самый разгар мятежа, Михайлов смотрел запись казни Юркевича – ему неожиданно стало жалко генерала и страшно за себя. Вот генерал щурясь выходит из фургона и по булыжникам Красной площади идет на Лобное место, украшенное по случаю торжества виселицами. Ему тогда подумалось, что эта вот нарочитая театральность и опереточная пафосность сближала павший режим Юркевича и новую пироговскую власть.

На фоне Кремля и Василия Блаженного, казавшихся декорацией для мрачноватого спектакля («Хованщина какая-то! Утро стрелецкой казни!», – мрачно прокомментировал эту картинку начальник Михайлова, полковник Жихов) и опереточный мундир со следами сорванных погон и орденов уже не казался таким смешным, более того – показался даже и трагичным.

Лицо у генерала было опавшим, мёртвым… На ногах какие-то нелепые стоптанные тапки с помпонами. Сзади вели экс-премьера Розенгольца и бывшего министра полиции Денисенко. Виселица, приговор, площадь выдыхает… Юркевич всё время вёл себя тихо, даже отстранённо. И повис на верёвке сразу, почти не дёргаясь. А вот Розенгольц плакал и о чем-то умолял конвой, палачей и стоявшего рядом Денисенко. Его буквально вдели в петлю и, уже повиснув, он так отчаянно и жалко дёргался, что и без того тошнотворное зрелище стало просто непереносимым. Денисенко был зол и, похоже, обещал окружающим возмездие в разнообразных и изощрённых формах. На записи было видно, как он плюнул в лицо суетившемуся рядом попу, и, по утверждению некоего анонимного очевидца, последними его словами было: «Скоро американцы натянут вам глаза на жопу!».

Всё это могло бы показаться отвратительным или смешным, когда б не задело Михайлова за весьма чувствительную струну. Он вспомнил жену, сына, своих друзей – и отчётливо понял: их тоже убьют, всех. Просто потому, что сейчас они носят эту форму, служат этому государству, сидят в этом здании… И уже неважно будет, кто во что верил, кто на что надеялся, почему оказался именно на этой стороне очередных баррикад и кто какое будущее для себя и России хотел изначально. Все русские люди – точнее те, кто ещё о чем-то думал в эти сумрачные годы – всегда надеялись, что рано или поздно позорный режим Юркевича падёт и вместо него будет что-то светлое и чистое, все русские люди снова договорятся обо всём между собой, Россия объединится, станет единой, сильной, прекрасной… И что вместо этого? Мерзавца Юркевича сменили какие-то уж совершенно свинорожие скоты из Рязанского ОПОНа, и что – это и есть долгожданные спасители России? Те самые, о которых мечталось и грезилось? Вот этот вот полковник Пирогов? Эта вот его команда тупых провинциальных дуболомов и есть альтернатива бабнику и выпивохе Юркевичу и его подручному, садисту и открытому гомосексуалисту Денисенко? Даже служа в КОКУРе Михайлов думал, что, в конечном счёте, всё равно служить своей Родине. Была у него такая внутренняя мифология: мол, как только появится на горизонте «Спаситель России» – так всё бросить и под его знамёна. Но спаситель пришёл не вовремя и вовсе не такой, каким его себе представлял Василий Михайлов, и потому он посчитал себя свободным от ранее данных себе же обещаний.

* * *

От осознания всего этого Михайлову стало невыразимо обидно и он вскочил:

– Да пойми же ты, мы катимся к гражданской войне! Мы будем убивать друг друга на радость всем этим скотам, понимаешь? Ну вот ответь, что делать-то мне?

– Переходить на нашу сторону… На сторону России… – парень вдруг с надеждой посмотрел на Михайлова.

«Идиот, просто идиот… он ещё и надеется!», – подумал Василий Георгиевич и расстроился окончательно.

– На сторону кого? Тебя? Или этого убийцы, который тебе токсинчики передал? Ну на твою сторону я ещё может и готов, но не на сторону же Пирогова и его убийц!!! Он же тупой полицай, понимаешь? Он служил у Юркевича и по его приказу расстреливал ребята из НОРТа, всего два года назад!

…Кровавая история с разгромом Национальной организации русских террористов всколыхнула тихую муть построссийского пространства, хотя власти и пытались минимизировать неприятную информацию.

Началось всё с того, что несколько студентов Рязанского Русско-Британского Педагогического Университета Короля Уильяма, отличников и активистов различных разрешённых молодежных организаций, решили бороться за возрождение России, для чего и создали свою подпольную организацию. Маскировалось все под вывеской мормонского «Студенческого Союза имени Брайема Янга». Ребята создали многочисленную сеть молодых русских националистов, мечтающих отомстить за унижения своей страны. Довольно долго удавалось держать ситуацию под контролем, а наивные мормоны исправно слали нужные деньги и ненужную литературу.

Триумфом организации стала фантаcтическая карьера её лидера, Ярослава Липинцева: его пригласили на стажировку в Юту, а по возвращению он стал руководителем филиала Bank of Utah. Перспектива всеобщего вооруженного восстания, которым бредили нортовцы, казалась такой близкой, что ребята потеряли бдительность.

Конец организации был печален. В какой-то необъяснимой эйфории ЦК НОРТ принял решение о немедленном вооруженном восстании. С самого начала пошли сбои и накладки, и в итоге манифест был широко распубликован раньше, чем начались активные действия. Начальник Тайной Полиции Русской Республики Пётр Заостровский вовремя спохватился, срочно был введён комендантский час и начались массовые аресты. В отчаянии, нортовцы заняли здание Университета Короля Уильяма. После кровавого штурма никаких официальных сообщений о судьбе Липинцева и его соратников не последовало. Впрочем, Михайлов читал секретные отчёты Тайной Полиции Русской Республики: было арестовано несколько сот человек, их долго и страшно пытали, а расстрелом Липицкого и командира Боевой Организации Шанникова руководил Денисенко. Вроде как лично сам стрелял из именного пистолета. Между прочим, было довольно странно, что раскрытое Тайной Полицией дело доводил до кровавого конца министр внутренних дел Денисенко. Впрочем, интриги при дворе Юркевича канули в историю вместе с ним, да и кому это сейчас важно?

Между прочим, во время мятежа Пирогова господин Заостровский куда-то делся, хотя уже его-то по общему мнению обязательно стоило вздёрнуть рядом с Денисенко. Но злые языки поговаривали, что именно он и стоял за спинами Пирогова и компании. Языки эти, а точнее их обладатели, многозначительно указывали на странную фигуру «человека из ниоткуда» Ильи Фадеева, премьера пироговского правительства. Но это были слухи, как и активно раскручиваемая информация о том, что верхушку НОРТ добивал Отряд Полиции Особого Назначения, которым и командовал тогда Владимир Пирогов…

– Это всё ложь… Ну и что! – студент покраснел и говорил, нелепо подергивая руками в наручниках – Это не важно, поймите, важна одна Россия, её единство! А чем ваш этот говённый Полухин лучше? И весь этот ваш сброд, все эти корейцы и казахи? Все эти китайские наблюдатели и американские инструкторы? Чем? Да и какая разница, Пирогов или кто, важно, что вы – враги. Враги России!!!

«Чёрте что!», – подумал Михайлов и мысленно сплюнул на ковер.

– Ладно, закроем дискуссионный клуб. Ты ведь действовал не один, у вас же организация? – стараясь говорить без эмоций, протокольным тоном спросил Михайлов, хотя вопрос был совершенно ненужным: все материалы по Егорушкину и его группе уже давно были собраны и распечатанные лежали в столе, в красивой папке. Если говорить прямо, то цель всего этого странного разговора сводилась к простому желанию посмотреть в лицо врагу и попытаться вытянуть из парня что-то про московского гостя.

– Нас – миллионы! – прокричал студент вдруг уж совсем фальшиво, но неожиданно убежденно.

– Не надо визжать вот только, – Михайлов окончательно смирился с тем ужасом, который начал происходить вокруг него. Перед ним был враг. Жалкий, маленький, злобный. Готовый убить и его, и всех других. Враг, ещё утром готовивший массовое убийство. На том самом банкете, на который, кстати, Михайлов тоже был приглашён.

Из подсознания всплыло воспоминания юности, когда он, участник «антипикета» азартно нападал на затравленных «лимоновцев» и в какой-то момент реально возненавидел их – таких никчемных, глупых, противящихся очевидному и несомненному торжеству «энергетической империи». Впрочем, потом у него было время раскаяться в своей тогдашней горячности.

– Не надо на меня тут визжать, понял!? – сказал он как-то особенно громко и сам чуть не сорвался на визг. – Всё я про тебя знаю и про твои ёбаные миллионы, понял! Рассказать тебе, гандон, кто ты такой и сколько вас?

Михайлов достал из стола папку и театральным жестом бросил её перед собой. На самом деле он и без всякой папки мог рассказать о современном русском движении.

* * *

…После первых известий о разгроме НОРТа, название, ставшей легендарной, организации пошло в народ. На фоне волны анонимного гнева и проклятий палачам, стремительно формировалась мифология: мол, все годы существовал в подполье могучий союз патриотов, НОРТ. И что рязанские казни – это частности, что за спиной Липинцева и его друзей стояла огромная структура, которую они не выдали и которая продолжает существовать и бороться, готовя возмездие предателям Родины.

Вновь возникнув в компьютерных сетях как объединение наиболее радикальной части русских националистов и реваншистов, НОРТ сначала занималась тем же, чем и все остальные подобные объединения – публиковала и рассылала трескучие манифесты. Однако в какой-то момент виртуальная организация наполнилась новыми людьми, готовыми к реальным делам. Судя по подготовке, это были националисты из распущенных федеральных спецслужб.

В итоге, на местах действительно стали возникать ячейки, которые координировались между собой и с полумифическим «Центральным Комитетом НОРТ» или просто «Центром». По оперативным данным, «Центр» фактически не контролировал всей ситуации, ибо каждый, кому хотелось сделать гадость коллаборационистам мог самовыразиться, написав на стене «НОРТ» или, еще круче, избить какого-нибудь наиболее одиозного говнюка, вроде как исполняя приговор мифического НОРТа. С другой стороны, после мятежа Пирогова централизация русских организаций перестала быть фикцией, и это вгоняло в ужас коллег Михайлова от Кенигсберга до Владивостока.

Были сведения, впрочем, весьма туманные, что в какой-то момент фактический контроль над организацией взял через подставных людей тот самый загадочно пропавший Заостровский. Во всяком случае, только поддержкой чрезвычайно влиятельных сил можно было объяснить странное перерождение тусовки любителей в организацию профессионалов.

Опять-таки, зачем Тайной Полиции Русской республики пестовать и покрывать своих врагов под носом у кураторов? Впрочем, опасные игры с провокаторами были неискоренимой традицией русских спецслужб, так что всё вполне закономерно. Как и последующая потеря контроля в самый неподходящий момент. В самом глупом положении, кстати, оказались именно пресловутые кураторы: Пирогов и его команда арестовали их, и с конвоем препроводили до границ Москвы – Свободного города под управлением Администрации ООН. Потом их обоих, и американца и европейца, судили свои же – за потерю бдительности. Эта история привела к тотальной смене всех работающих в России кураторов: у Наблюдательной комиссии возникло устойчивое убеждение, что персонал излишне расслабился. Но все это уже не могло остановить ни падение Москвы, ни развитие кризиса.

Первой громкой и реальной акцией НОРТа за пределами Рязани стало убийство в подъезде дома редактора московского коллаборационисткого ресурса «Московское Время» Виталия Личухина. Между прочим, он несколько раз позволял себе обращать внимание Юркевича на странные игры его спецслужб. Впрочем, он вообще много на что обращал внимание – на пронырливого узбека Реджепова, на деятельность преподобного Элиягу Годворда и секты «Фалун Дафа», и даже на финансовые аферы ооновской администрации. Любая из этих тем была чревата проблемами, так что причастен ли к убийству Личухина НОРТ – так и осталось загадкой. Убийство, в прочем, потрясло Москву, и после него четыре буквы НОРТ стали общепризнанным символом русского террора.

Дальнейшая история НОРТ стала хроникой убийств и терактов, заставившая многих коллаборационистов серьёзно задуматься о будущем. Самая громкая и успешная акция русских террористов случилась уже после пироговского мятежа, всего несколько месяцев назад, когда один взрыв уничтожил всю верхушку одиозного «Сибирского Союза» и Сибирской Народной республики во главе с «железной леди Сибири» Ларисой Ожигаловой. С того дня Сибирь жила в режиме постоянного хаоса и непрекращающейся истерики поредевшей политической элиты.

Тем не менее, средства массовой информации опровергали существования какой-либо организованной террористической сети, а официальная пропаганда упорно валило всё на «московских диверсантов».

На Урале ничего похожего довольно долго не было, и вот – извольте. Конечно, не обошлось без разведки врагов и пресловутого московского Джеймса Бонда, но почва явно была подготовлена самостоятельно, местными любителями писать на заборах «НОРТ». Всё это крайне беспокоило Михайлова. Подумать только! Стоило только сделать вид, что все это промосковское копошение незаметно органам безопасности – и вот вам, «Уральский Совет НОРТ». Сначала – группа единомышленников, кружок интеллигентной молодежи и студентов академии госслужбы, потом – рывок, расширение численности, выход на московскую агентуру. И вот – закономерный финал: смертельные токсины в банкетном зале ресторана «Порто-Франко». «Еще чуть-чуть – и болтались бы тут, как Юркевич, или подохли от токсинов в этом чёртовом ресторане!», – подумал Михайлов и прокашлялся.

Националистическая Организация Русских Террористов контролируется профессиональными провокаторами из Москвы! – авторитетно начал он, строго глядя на съежившегося студента:

– По электронным сетям они нашли таких вот уёбков безмозглых, как ты и твои друзья, и воспользовались вашими романтическими настроениями. Понимаешь? Нет никакого Центрального Комитета НОРТ, нет! Есть только блядская «Служба безопасности России» во главе со старым диверсантом Лапниковым, шарашкина контора Пирогова, куда он собрал недобитую путинскую гэбню, понимаешь? И они! Вас! Используют! – Михайлов сорвался на крик, но сделал это почти осознанно, наслаждаясь своей властью.

– Понимаешь, говнюк? – он склонился над Егорушкиным и в нос ему ударил запах пота и животного страха, – Используют вас! И тебя, и твоего друга, Сашу Гарифулина… Русского, бля, тоже нашли! И бабу твою, Семёнову Марию Романовну, тоже! И всё ваше говённое подполье! И токсины вам подогнали! И инструкции! Суки они, вот что. Мы ваш сраный кружок пасём с самого начала, молодогвардейцы хуевы! Я, блядь, про вас узнал, когда вы ещё сами не знали, куда лезете! Лично вас всё время отмазывал! Говорил, мол, не надо их трогать, пусть поиграют! Мне сегодня из-за вас чуть самому яйца не оторвали, понимаешь?! Из-за ваших ёбаных игр мой сын сиротой чуть не остался!

– Лучше б остался.., – тихо и как-то очень искренне сказал Егорушкин.

Ярость буквально накрыла Михайлова и он разом потерял контроль над ситуацией и собой:

– Ах ты блядь! – он со всей силы швырнул в студента ритуальный стаканчик с карандашами, потом неожиданно для себя вскочил и накинулся на него. Бил долго, ногами, руками, по голове, сначала выкрикивая ругательства, а потом уже молча, деловито сопя.

Исступление прошло. Студент лежал в наручниках на полу и тихо скулил. Ярость сменилась каким-то тупым опустошением.

– Значит вот что я тебе скажу, пидорёнок, – Михайлов достал из кармана платок и неспешно принялся вытирать лицо, шею и руки, – Раз ты ничего понимать не хочешь – значит и не надо. Я про тебя всё и так знаю. Твоих друзей всех уже везут сюда же. По-хорошему вас бы, говнюков, вывести за город да шлёпнуть в леске, как того Николая Второго, но мы ж, блядь, гуманисты, нам евросоюзнички не позволят… Пока... Так что поедешь ты и вся ваша кампания за солнечный Серов, в специально оборудованное учреждение. Там уже всё готово. Деревня Потаскуево, на сотни километров вокруг ни черта нету, кроме вооруженного взвода охранников-китайцев. Будешь, сучёнок, там сидеть, пока не поумнеешь… Вот родители твои порадуются, а! Мамаша-то твоя уже убивается на вахте, просит пустить. А вот хуй ей, понял?! Хуй!

Егорушкина вывели, а Михайлов снова сел в кресло и соединился со своим начальником: «Я сейчас к вам зайду, всё расскажу».

3. На страже Республики

В кабинете председателя КОКУР, обставленном тяжелой кожаной мебелью в английском стиле, уже сидели «кураторы», как буднично называли их сотрудники Комитета и все причастные - новый начальник американской резидентуры господин Сайрус Уиллс и его коллега из европейской разведки, Тадеуш Ковалевский. Поляк подобострастно слушал развалившегося в кресле Уиллса. Американец увлечённо рассуждал о ситуации в Африке и её перспективах. Хозяин кабинета меланхолично перебирал бумаги на столе, вежливо кивая.

– Разрешите? - Михайлов вошёл в кабинет.

В такие минуты он обычно играл Штирлица, но сегодня любимый образ не грел душу: Штирлиц, отправивший в концлагерь пастора Шлага и уверовавший в идеалы национал-социализма всей душой - вот какой образ был у него теперь.

– Ага, разрешаю… а мы заждались уж, - председатель КОКУРа, полковник Жихов поудобнее устроился в своём огромном кресле и сложил ухоженные ладони под вторым подбородком. - Только без запевок долгих, пожалуйста, по фактам и кратенько, время не ждёт.

– По фактам всё, как я докладывал позавчера. Благодаря кампании по дезинформации внешнего и внутреннего противника, нам удалось решить поставленные задачи. Судя по поступающим сведениям, в Москве, да и у нас, многие уверены, что нам нечем защищаться и Республика в считанные дни падёт к ногам Пирогова… Благодаря проведённой работе можно констатировать: сведения, сообщенные агентом Карповым, полностью подтверждены. Я считаю, мы должны сообщить всем союзникам, что версия о полном контроле над структурами пресловутого НОРТа со стороны спецслужб Пирогова полностью подтверждается. Нам удалось разоблачить несколько ячеек, действовавших параллельно. Организовать распыление токсинов в ресторане «Порто-Франко» было поручено молодым активистам. Мы давно за ними приглядывали, в группе работал наш человек, который и сообщил нам о планируемом теракте. К сожалению, человека, который всё это организовал и скоординировал, задержать пока не удалось. Но мы знаем, кто он. Ну, в смысле биометрических данных и примерного круга документов, которыми он может пользоваться. Так что ищем, я думаю - найдём. Кроме молодёжной группы, раскрыт заговор в Генеральном Штабе, там уже проведена работа, арестовано восемь человек. В полиции идёт тотальная проверка, есть сведения, что и там может быть подпольная сеть. Тем не менее, никакой реальной угрозы Республике пока нет. Во всяком случае, изнутри.

– Так всё-таки, кто именно контролирует весь этот НОРТ? Ваш этот Карпов ничего не сообщает? - Уиллс говорил по-русски хорошо, без акцента, что никак не вязалось с его откровенно африканской внешностью.

– Агент Карпов сообщает, что операции по линии НОРТ курируют лично Лапников и Фадеев. Предвидя ваш вопрос, могу сказать: косвенные факты подтверждают, что Фадеев действительно может оказаться нашим старым другом, Петром Владимировичем Заостровским. И тогда вся эта пироговская история обретает совсем иное звучание, коллеги. - Михайлов вопросительно посмотрел на Жихова, тот - на Уиллса.

– А всё-таки, как ушёл московский шпион? Если вы рассчитывали поймать его, почему в итоге задержали какого-то студентика? Почему не задержали москвича? Кто он, чёрт побери? - Ковалевский и мимикой и интонацией выражал крайнюю степень неудовольствия.

«Пошипи, пошипи, змей польский!», - злобно подумал Михайлов и вновь посмотрел на невозмутимого Жихова. Тот ели заметно кивнул.

– Очевидно, перестраховали. Задержанный студент всё-таки работал в ресторане, а агенту пришлось бы приложить массу усилий для проникновения на место. В конце-концов, он не знал, что ловушка устроена специально для него… Теперь о его личности. Я уже разослал установленный отчёт в инстанции, но на словах могу кратко сообщить. Значит, вот его видеопортрет - он включил транслятор и в углу кабинета появилось трёхмерное изображение лысоватого молодого человека, с неприметным, смазанным каким-то лицом, небольшого роста, одетого в неброский бушлатик.

– В Екатеринбург прибыл из Кургана. В Кургане он зарегистрировался как беженец из Поволжской Федерации, Вадим Олегович Мурашов. По предоставленным документам, жил в Самаре, работал там в правительстве, заместителем начальника отдела в Министерстве социальной защиты населения Самарской республики. Некий Мурашов действительно там работал, но, учитывая, в какой панике там всё случилось - никаких файлов по ряду министерств у нас нет.

– Надеюсь, всех, кто выдаёт себя за сотрудников этих пропавших министерств вы уже ищете? - равнодушным голосом поинтересовался Уиллс.

– Да, ситуация с ними с самого начала была сомнительной. Собственно, и этот Мурашов потому и попал в зону нашего внимания! - скромно доложил Жихов.

Уиллс удовлетворенно кивнул, а Ковалевский явно предпочел бы поймать уральских коллег на недоработке, и потому был нескрываемо расстроен.

– Тем не менее, в Кургане его быстро потеряли. Он переехал в Екатеринбург и здесь, очевидно, начал методичный обход сочувствующих. Людей они искали по виртуальным сетям, там целая система скрытого психологического тестирования с элементами зомбирования, известные в общем-то разработки… Надо сказать, что он обошёл все подставы, ну кроме одной. Там, господа, мы применили метод скрытого контроля сознания: человек был активным врагом Республики, мы его арестовали, он прошел спецобработку по методу Кашдани… Короче говоря, он сам не знает, что он работает на нас. Метод показал себя отлично. Не очень понятно, почему этот Мурашов так прямолинейно действовал, но, впрочем, есть ли у них выбор? Да и принятые нами меры сыграли свою роль, кое у кого действительно возникло ощущение вседозволенности… Господа явно торопятся занять максимум территорий до наступления холодов. Короче говоря, нашему скажем так, агенту были предъявлены опознавательные чип-карты, агент получил подтверждение из Москвы и они начали совместную работу. Благо, у нас была эта самая студенческая организация, ну и вот, собственно… Теперь всё кончено, студентов всех… Ну почти всех уже повязали, неудачливого террориста - первого. По нашим сведениям, агент имел контакты с предателями из генштаба, там тоже готовятся аресты. Ситуация пока под контролем! - слово «предатели» применительно к ребятам из генштаба, многих из которых он знал лично, слетело с его губ как-то легко и буднично. «Ничего не поделаешь, такая уж видно судьба», - успокоил он себя.

– А токсины? Он их что, вёз с собой из Москвы через Курган? - поляк последний раз попытался вставить шпильку уральским коллегам.

– Токсины американского производства, с военных складов. Предназначались для спецподразделений… Сейчас разбираемся, для чего они на самом деле были выписаны. Ну, то есть, или сочувствующие военные снабдили террористов токсинами, или тупо продали, - Жихов вопросительно посмотрел на Уиллса.

Созданная как неизбежный атрибут режима, Уральская армия с самого начала была довольно рыхлым образованием, где сильны были ностальгические настроения и почти явное сочувствие пироговскому мятежу. И хоть генерал Старцев, бессменный военный министр Республики, был вполне лоялен, его окружение целиком значилось в черных списках КОКУР. Жихов все эти годы ждал, пока ему разрешат ликвидировать фрондёров в погонах и, похоже, этот час был близок. Стоило изобразить некое послабление политического надзора - и тихая офицерская фронда обернулась лихорадочной подготовкой переворота.

– Так надо действовать решительно! Решительно! А то вы перегнули, изображая беспомощность! Чуть не пропустили мятеж! - с явным испугом в голосе закричал Ковалевский, но потом успокоился и тоже вопросительно посмотрел на американца. Воцарилось молчание. Уиллс отхлебнул остывший кофе и спокойно произнес:

– Ничего не поделаешь, переходите к чрезвычайным мероприятиям… Жалко, конечно, что мы не можем пока предъявить общественности живого пироговского террориста… Но, как говорится, время не ждёт!

– Надо жёстче, действовать жёстче, панове! Европа смотрит на вас, - зашепелявил Ковалевский. – Я немедленно проинформирую свое руководство, - он торопливо раскланялся и покинул кабинет.

Уиллс еще некоторое время посидел молча, потом тихо заговорил:

– Пермь уже занята Пироговым, в ближайшее время вам, скорее всего, придётся встречать московских гостей на подступах к Екатеринбургу. Уж пожалуйста, сделайте всё возможное, чтоб с Урала они пошли обратно на запад, а не к Тихому океану. В Сибири всё плохо, там совершенно трухлявый режим в Иркутске и фактическая китайская оккупация в Новосибирске. Так что крах здесь – это конец всему, вы должны это понимать. Что бы там не говорила госпожа Фернандес, Америка вынуждена будет вмешаться, хоть, уж поверьте, именно сейчас совсем не до вас. Вся эта партизанщина в Африке, эти индо-бразильские космические авантюры и вечное китайское двурушничество и так не дают нам продохнуть, а тут ещё ваши бесконечные разбирательства, которые кое-кто узкоглазый очень умело разыгрывает в свою пользу... Так что если всё пойдет по худшему сценарию, Америка вмешается. И это будет максимально жёсткое вмешательство, вплоть до уничтожения крупнейших городов и физического уменьшения численности населения до незначительного уровня… Никто этого не хочет, и вы первые, кто должен этому воспротивиться, господа! Соберите все силы. Финансами вас обеспечат. К сожалению, тут надо действовать осторожно, напрямую мы финансировать вас не сможем, а то чёртовы демократы развоняются в Конгрессе…

– Сегодня вечером тут будет ваш друг Реджепов, обсудите с ним эту тему, – он пожал руку Жихову и Михайлову, пожевал толстые негритянские губы и, покидая кабинет, добавил: «Не стесняйтесь быть жестокими, господа. Ваше будущее в ваших руках, помните об этом. Новая армия уже практически создана, а этих предателей надо разоружить. Я договорился с Владивостоком, корейцы уже в пути, так что встречайте генерала Пака и разбирайтесь со своими вояками».

– У нас есть спецназ КОКУР… Мы можем начать сами, - Жихов сказал это не для возражения, а скорее для порядка.

– Ничего, в таких делах помощь будет нелишней. Они профессионалы, сделают своё дело и уедут на передовую. Не надо только вот никаких этих ваших русских моральных мук. Всё, действуйте! – Уиллс быстрым шагом покинул кабинет.

– Ну что будем делать, план «Старт»? Или всё-таки «Лес»? – Михайлов знал ответ, но всё-таки хотел услышать приказ из уст полковника.

– Конечно, «Старт», друг мой, и другого выхода у нас, видно, нет… В конце-концов, на то мы и нужны, чтоб стоять на страже Республики, мать её так! Не этим же остолопам в погонах доверять такое тонкое дело, а? На сегодня назначено чрезвычайно заседание правительства, к его началу потрудитесь провести необходимые аресты. Ну и встречай наших узкоглазых спасителей. И давай без соплей, с корабля на бал. Сразу берите под контроль генштаб и военное министерство. Без чистоплюйства только, я всё понимаю, самому мараться тоже не особо хочется, но военных людей мало. Полицией я займусь сам… – было видно, что предстоящая расправа с интриганом Ряшкиным должна была доставить Жихову истинное наслаждение. – Так что спецназ беру я, а тебе – корейцы! Ну, короче всё по плану. Постарайся быстрее тут всё закончить и отправить их прикрывать Пермское направление... А то мало ли что, при таком развитии ситуации утром проснёмся – а на улицах русские танки!

Михайлов натянуто улыбнулся мрачной шутке шефа и вышел. Решил выехать в аэропорт раньше и ждать легендарных корейцев прямо там.

...Первая Добровольческая Дивизия Армии Дальневосточной Республики имени Генералиссимуса Ким Ир Сена была самым странным вооруженным формированием на всей территории бывшей России. После падения северокорейского режима границу ДВР перешло огромное количество корейцев, в основном – партийные работники, сотрудники служб безопасности и военные. Кто-то бежал неорганизованно, но одно подразделение перешло границу организованно и в полном боевом порядке. Это и была 4-я Гвардейская дивизия НОАК, носившее имя Вечного Президента КНДР Генералиссимуса Ким Ир Сена. Её командир, генерал Мун Сам Чжок, обратился к владивостокскому правительству с предложением войти в состав формировавшейся армии ДВР. Вопреки протестам из Сеула, американцы и японцы дали на это согласие и корейский генерал стал первым заместителем министра обороны ДВР адмирала Гусельникова. Странная любовь американцев к недобитым корейским коммунистам имела два объяснения, не подтвержденных, правда ничем. Во-первых, американцы и японцы прекрасно понимали, что Китай всё равно остаётся серьёзным игроком в регионе и иметь какие-то силы сдерживания на континенте совсем не излишество. Во-вторых, поговаривали, что генерал Мун не просто так проигнорировал последний приказ вождя «сражаться до последнего солдата, до последнего патрона, до последнего вздоха»: вроде как получил он от американцев солидные деньги и гарантии безопасности. Возможно, что и переход на службу ДВР был оговорён заранее. Как бы то ни было, через два года генерал Мун был убит при загадочных обстоятельствах. Версий тогда было несколько. По самой авантюрной, он готовил военный переворот в ДВР и собирался в последствии напасть на Корею и вернуть её на путь истинный, каким он его себе видел. В итоге его ликвидировали спецслужбы ДВР. По другой версии его устранили сеульские спецагенты, мстя за старые дела. По третьей же версии, это была банальная бытовуха – чуть ли не из-за второстепенной певички несчастный кореец погиб во цвете лет от пули ее любовника-контрабандиста. В любом случае, его место занял полковник Пак Чжон Му, обычно представлявшийся просто «Джонни» даже после получения генеральских погонов.

4. Переворот

Генерал Старцев привык проводить дни в праздности. С тех пор, как в силу биологических причин он потерял интерес к женщинам, единственной отрадой для него стала обильная еда и сигары. По привычке он ещё следил за международными событиями, но без всякой личной вовлечённости. Он считал верными ту часть Рижских соглашений, которая предусматривала демилитаризацию построссийских государств и сводила роль армии в обществе к участию в учениях и парадах. Командовать небольшой и бесполезной армией было легко и необременительно, при том, что во время парадов всё выглядело вполне пристойно: Старцев одевал свой красивый мундир и наслаждался стоянием на трибуне. Поэтому весь этот рязанский мятеж с его неприятными последствиями только раздражал генерала и он подсознательно убеждал себя, что уж его-то всё это никак не касается и ситуация как-нибудь «сама рассосётся». Во всяком случае, воевать, как он сам выражался, «со своими», генерал категорически не желал, и знал, что его офицеры тоже эмоционально на стороне Пирогова. Впрочем, никаких сомнительных шагов он не предпринимал, традиционно выжидал, готовя себя к тому, что как-то воевать наверное придётся.

Он уже собрался идти на обед, когда в кабинет вошел начальник Генерального Штаба полковник Сорокин.

– Товарищ генерал, похоже, что-то происходит… - Сорокин был известным фрондером и методично игнорировал прописанное в уставе Уральской армии обращение «господин».

– Что такое опять, Василий Петрович? Не пугай старика, – Старцев наклонился вперёд, растерянно думая, что могло случиться, и, в который раз, морщась от этого самого сорокинского «товарища». Это глупое слово из прошлого напоминало ему слишком многие вещи, о которых Старцеву категорически не хотелось помнить.

– Час назад в аэропорте сел борт из Владивостока. Их там встречали КОКУРовцы, лично Михайлов, заместитель Жихова…

– И что? Тут у нас уже и казахи присутствуют… И корейцев из Владивостока ждём со дня на день, – генерал упорно не желал расстраиваться.

– Во-первых, прибытие корейцев ожидалось завтра. Во-вторых, есть сведения, что они прибыли раньше не просто так… – Сорокин заметно нервничал. – И что? И зачем? Ну правильно, такая сложная ситуация… - Старцев достал из кармана кителя платочек и протер им свой невысокий лоб.

– Товарищ генерал, разрешите я по-простому? По честному? – Сорокин подошел ближе к столу.

– Выкладывайте… Только… Только учтите, я сюда поставлен Президентом! – Старцев понял, что ему хотят сказать, а потому заранее испугался и судорожно начал соображать, что бы ему предпринять для минимизации возможного вреда от этого разговора. «Кабинет прослушивался, и если вести себя правильно, потом всё-таки можно будет отмазаться. И гнать надо этого Сорокина, хоть и жалко. Ну да своя шкура дороже!» - подумал генерал, пытаясь себя успокоить.

– Товарищ генерал, нас слушают, но это уже не важно. – Сорокин сделал ещё шаг вперед и заговорил прямо в ухо Старцеву. – Сейчас всё решают минуты. Или мы сейчас объявим тревогу и поднимем нашу армию... Ну, на случай, если корейцы и КОКУРовцы попытаются нас разоружить…Или…

– Что вы такое нёсете? Кто нас будет разоружать? Что за бред? Вы что, провокатор? Шпион? Я не потерплю тут! – Старцев решил, что даже простое участие в таком разговоре будет для него политически вредным и опасным.

– Да поймите вы, поймите! Еще час или два, и всё! В лучшем случае пойдём строем Пермь штурмовать, чувствуя за спиной пулемёты корейских товарищей! В худшем – просто шлёпнут нас как… как… – Сорокин мучительно подбирал слова, с ненавистью глядя на испуганного генерала.

– Так, что это за тон! Что за самодеятельность! Что тут происходит?! – Старцев собрался произнести какую-то политически выдержанную речь, когда включился настольный коммуникатор и на экране появилось озадаченное лицо адъютанта: «Господин генерал, какие-то люди разоружили охрану у входа и поднимаются сюда».

– Что? Кто? Что происходит, срочно Полухина мне! – Старцев подбежал к окну и посмотрел вниз. На улице было всё спокойно, у центрального входа в министерство обороны стоял американский военный грузовик с закрытым тентом кузовом.

Сорокин попытался с кем-то связаться, громко и изобретательно матерясь. Старцев снова подбежал к столу и, включив коммуникатор, заорал: «Президента, срочно! Немедленно!».

Вместо ответа громко открылась дверь кабинета и министр обороны увидел входящих в помещение корейцев. Низкорослые и коренастые, они были одеты в новый американский камуфляж. Национальность вошедших и традиционные красные значки на лацкане не оставляли сомнений: это были бойцы дивизии имени Ким Ир Сена.

– Спокойнее, господа офицеры, спокойнее! – один из вошедших, явный командир, заговорил по-русски с неприятным скрипучим акцентом и подошел к оказавшимся рядом Старцеву и Сорокину. – Не надо никуда звонить.

– Вы кто? Что вы тут делаете? – Сорокин первым пришёл в себя и попытался перейти в наступление.

– Первая добровольческая дивизия имени Генералиссимуса Ким Ир Сена приветствует вас! – кореец широко улыбнулся и поднес ладонь к козырьку своей камуфляжной кепки – Генерал Пак Чжон Му! Прибыли по приглашению правительства Уральской республики для помощи в уничтожении изменников, шпионов и диверсантов!

– Что за бред! Почему вы здесь? Что за ерунда-то? – Старцев по-бабьи запричитал и попятился. Кореец буквально источал флюиды агрессии и насилия, а вставшие по углам автоматчики с каменными лицами делали атмосферу в кабинете совершенно невыносимой.

– Тебя вообще не спрашивают больше! Тебя приказано убить – спокойно произнёс кореец и без дальнейших пояснений достал пистолет и стрельнул прямо в лоб Старцеву. Генерал, похоже, так и не успел ничего понять, поэтому обрушился на пол с изумленно-плаксивым выражением лица.

– Как… Что вы делаете? Что вы скажете людям? Это же переворот! – Сорокин попятился, не отрывая глаз от корейца.

– Переворот, дорогой мой полковник Сорокин, пытались сделать вы! Поэтому сейчас мы тебя выведем отсюда и отвезем за город, где ты, вместе с твоими друзьями, расскажите вашему другу, полковник Михайлову о том, как вы готовили переворот и за что вы убили эту старую свинью! Или может тебя тоже прям сейчас пристрелить… Или шлёпнуть его? А? – кореец обратился к своему коммуникатору, который незамедлительно ответил ему голосом Михайлова:

– Джонни, давайте по плану… Без самодеятельности! – судя по голосу, Михайлов был несколько сконфужен.

Кореец захохотал.

– Сволочи, иуды! Ненавижу! – Сорокин попытался напасть на него, но был сбит с ног фирменным приемом боевого таэквондо.

Генерал Пак бросил несколько отрывистых фраз по-корейски, его подчиненные засмеялись, и, вывернув Сорокину руки, подняли его с пола и потащили вон из кабинета.

* * *

– Откуда они берутся? Ну вот откуда? Они ж не с Марса прилетели, не в пробирках их вырастили! Они ж все кем-то были при Путине, и даже, наверное, при Ельцине! – Саша Гарифуллин сплюнул под ноги, потом оглядел присутствующих и уже с меньшим энтузиазмом стукнул кулаком по покрашенной выцветшей зеленой краске стене аудитории.

Никакой особой реакции не последовало, а министр иностранных дел Касимов продолжал ораторствовать на большой телепанеле под потолком аудитории, комментируя ситуация в Поволжье.

Популярнейшее политическое ток-шоу Всемирного Уральского Телевидения в последнее время регулярно выпускало в эфир Министра иностранных дел Республики. На сей раз он бодро рапортовал о широчайшей антимосковской коалиции, единство которой стало еще более несомненным в последние недели, на фоне вероломства «преступной клики Пирогова».

– Давайте скажем прямо, господа, нынешнее положение дел в Западной Евразии крайне противоречиво! Мы с самого начала отдавали себе отчёт в том, что весь этот бардак в московском регионе ничем хорошим кончиться не мог! И вот теперь мы видим хаос в Поволжье, мы видим, как кровавый сапог московских мародёров втоптал в грязь независимость и суверенитет финно-угорских народов! Под угрозой мир во всем центрально-евразийском регионе! – министр привычно уклонялся от употребления термина «Россия» и всех его производных, и, надо признать, ему это удавалось лучше всех других высокопоставленных ораторов. Даже президент республики, хитрый и осторожный Полухин всё-таки иногда сбивался и начинал рассуждать о «бывшей России», ну а министр транспорта Сабитов вообще однажды закончил свою речь на банкете по случаю визита в Республику делегации из ДВР пожеланием «и впредь работать в направлении дальнейшего углубления интеграции российских регионов». Тогда повисла неловкая пауза, и в глухой тишине нарочито громко прозвучал ехидный шепот популярного телекомментатора и известного острослова Максима Бубарского: «…потому что вместе мы должны сделать Россию единой, сильной…» Все, конечно, смеялись, даже американский посол Гарри Басаврюк. Не смеялся только побелевший Сабитов. Он так и стоял на трибуне, пока Полухин не вывел его из ступора, хлопая по плечу и приговаривая: «ну и дал ты нам всем просраться, Рахим Сабитович!».

– Телезрителей очень волнует вопрос, что же на самом деле происходит в московском регионе, а теперь и в Поволжье? Татарская диаспора обеспокоена возможностью оккупации Татарстана! – с подчеркнутой озабоченностью в голосе задала очередной вопрос ведущая ток-шоу «Час Пик» Наталья Гольц.

– Ну пока нет сведений, что Пирогов посмеет напасть на Евразийское содружество. В то же время, мы рассчитываем на политическую и военную поддержку со стороны руководства Казахстана и других стран Содружества. Что касается контролируемой кликой территории, то точных сведений у нас нет, как вы все знаете, сообщение прервано и прервано прежде всего в интересах сохранения порядка и законности в нашем государстве, хочу это подчеркнуть! К сожалению, слухи доходят самые тревожные: убийства, изнасилования, мародёрство, голод… Короче говоря весь спектр типичных для самых мрачных страниц московской истории, с позволения сказать, политических приёмов – тут Касимов снова сел на своего любимого конька и дальше поскакал по проторенной одиозным профессором Жабреевым дорожке антимосковской риторики:

– Мы должны всегда помнить: насилие – это корневой стержень московской политики. Москва – это город насилия и убийства, торгашества и лицемерия! Сотни лет кровавые московские империалисты на трупах угнетенных народов строили своё зловещее царство зла! Слава богу, недавно, казалось бы, этот ужасный период в истории Евразии и Урала закончился и Москва стала рядовым городом… Но увы! Принятые меры, судя по всему, были недостаточны! И вот результат, мы все его видим! Банда подонков и изменников, призрев присягу и закон захватили власть в Русской республике и пытаются вернуть Москве её мрачный статус столицы империи Зла. Попраны наши святыни – Рижские соглашения! Попраны все нормы международных отношений! И что там теперь происходит – я не знаю! И никто не знает. Однозначно интерпретировать данные со спутников лично я не берусь…

– Неужели всё-таки слухи о массовых убийствах достоверны? – делано испугалась Наталья Гольц.

– Лично я в этом не сомневаюсь. – Касимов придал своему лицу максимально возможное трагическое выражение, – Страшно про такое говорить… Но может ли быть что хорошее из Москвы? Надо готовиться к самому худшему. Надо быть готовыми, в случае необходимости, отстоять родной Урал от московских орд убийц и мародёров! И я уполномочен вас заверить, сограждане, что мы своё отечество сумеем защитить! Наши союзники подтвердили верность договорённостям, а вместе – мы сила, способная отстоять демократию и порядок в Центральной и Западной Евразии! Весь цивилизованный мир надеется на нас и готов нам помочь…

– Спасибо вам, Константин Андреевич! А мы прощаемся с вами, уважаемые телезрители! – Наталья Гольц заглянула в камеру сквозь очки и бодро оттараторила анонс: – Завтра в «Часе Пик»: итоги выборов в Казахстане прокомментирует директор Центра Евразийского Мониторинга Василий Обрезков…

– Нет, ну вот скажите мне, откуда они берутся, все эти министры и директора? – Саша снова попытался вызвать присутствующих на политическую дискуссию.

– А ведь это очень интересный вопрос! Я бы даже сказал – философский вопрос – в аудиторию незаметно вошел Роман Трепаков, министр юстиции и, по совместительству, заведующий кафедрой конституционного права Уральской Академии Государственной Службы. Его внезапное появление в разгар рискованной политической дискуссии заставило всех замолчать и рассесться по местам. Роман Геннадьевич выключил телепанель и задумчиво взошел на кафедру.

– Я вот первый раз задался этим вопросом давно, году в 92-м – Трепаков провел рукой по идеально уложенной шевелюре, – Шли какие-то тоже новости и показывали прибалтийского министра… Тогда ещё непривычно было понимать, что Прибалтика – это уже не наша страна… Знаете, меня как молнией поразило: такой весь респектабельный, европейский, говорит не по-русски! Между тем, он совершенно точно начал карьеру ещё при советской власти, явно был пионером, комсомольцем и так далее… И потом постоянно обращал на это внимание: столько появилось потом политиков, президентов, священников – и все искренне делали вид, что никакого «до..» у них не было. Так что нынешние наши деятели – они вот оттуда ещё. Вы думаете, Касимов этот всегда что ли был таким вот уральским националистом? Дудки! Он был в Кургане какой-то мелкотравчатой шишкой в правительстве, отвечал за внешнеэкономические связи, и членом «Единой России» был. Просто когда всё накрылось тазом, он первым у себя там начал топтать портреты и срывать триколоры. Так и выбился! Но давайте посмотрим на проблему с другой стороны, мои юные друзья, а что, собственно делать? Что должен делать мыслящий человек – я не имею в виду Касимова – в условиях краха окружающей его реальности?

– Бороться? – ехидно спросил Саша Гарифуллин, не в силах подавить в себе полемический задор.

…Происхождение самого Трепакова было тоже широко известно, правда в парадной, самим Трепаковым придуманной версии. Успешный юрист, он несколько раз участвовал в выборах, был членом «Единой России», но удачно сориентировался в момент Кризиса. Публично покаявшись в своих заблуждениях и многословно прокляв «ненавистную тиранию», он стал ближайшим сотрудником Михаила Иванкина, главного творца новой уральской конституции. Карьера Иванкина на суверенном Урале закончилась быстро: он пытался вмешиваться в текущую политику, за что был лишен всех постов и спустя некоторое время тихо умер от неожиданного рака. Именно тогда Трепаков присвоил себе лавры главного творца суверенной уральской юриспруденции и при прошлом премьере Титаренко вообще ходил в преемниках. Впрочем, его заслуги были высоко оценены и на самых высоких международных уровнях, а потому во всех уральских кабинетах, даже после падения Титаренко, он неизменно оставался Министром юстиции, сохраняя за собой кафедру в Академии и развлекая себя редкими лекциями.

Очевидно, именно причастностью к созданию государства объяснялась его манера смело высказываться на спорные темы и даже подшучивать над системой, к созданию которой он приложил немало усилий и душевных сил. Впрочем, его благодушие и готовность к диалогу на опасные темы было маской. Уж кто-кто, а Трепаков был самым горячим сторонником сохранения построссийской системы и вполне можно было ожидать, что кое-кто из участников поддерживаемой им дискуссии мог нажить себе серьезные проблемы.

– А с кем? С кем бороться? – Роман Геннадьевич оперся на кафедру двумя руками и оглядел аудиторию первокурсников. – Давайте перенесемся на тысячелетия назад, в эпоху заката Рима… Вот что должны были делать все эти последние римляне в условиях крушения Западной Империи? С кем бороться, если лично у них не было ни армии, ни возможности её собрать? Против них была история, вся логика прогресса. И они сделали то, что всегда делали мыслящие люди в подобных ситуациях, во всём мире и во все времена – попытались встроиться в варварское общество, внести в него что-то своё, попытаться изменить его изнутри! С кем, например, должен был бороться я, когда в конце 1991 года, не предпринимая никаких усилий оказался в другой стране? Вы всё это пережили недавно, ну если пережили, и вам кажется, что ваш опыт уникальный. Но – увы! Всё это уже было в веках, друзья мои… Это было и после 1991 года, когда люди еще много лет не могли смириться с крахом коммунистического режима. Но ведь в итоге смирились! Так что пора уже смириться и с исчезновением России. Это факт и единственная объективная реальность, другой нет и не будет, чего бы там не сочиняли московские фантазёры. Да-да… Надеюсь, я смог дать вам информацию для размышления? А теперь перейдём к анонсированной лекции по фундаментальным основам конституционного права Уральской республики и других государств Рижской системы, ибо для этого мы тут и собрались…

5. Уроки Истории

Трепаков откашлялся и достал из внутреннего кармана пиджака свёрнутые бумаги и разложил их перед собой.

Начнем с самого главного. А что самое главное в современном мире? Демократия, друзья мои. И главное отличие нашей Уральской республики и других построссийских государств от докризисной России – в том, что демократический путь развития не только декларируется нашей конституцией, но неуклонно претворяется в жизнь.

Трепаков вполне мог соревноваться с нелюбимым им Касимовым в мастерстве употребления терминов, помогающих не говорить о России не только в настоящем, но даже и в прошедшем времени.

Есть ли у нас демократия? Несомненно, демократия у нас есть! Как вы, надеюсь, знаете, в нашем государстве свободно и равно конкурируют две крупные политические партии – Республиканская и Народная. Раз в три года мы избираем нашу Думу и каждый может выбрать для себя более близкую лично ему концепцию развития нашей суверенной и независимой Родины. Это и есть демократия, друзья мои. Конечно, кое-кто постоянно муссирует тему: а почему ни одна из существующих партий (а кроме упомянутых мною у нас их ровно семь, запишите куда-нибудь!) не выражает мнение той жалкой и ничтожной горстки несознательных граждан, которые до сих пор скорбят по единой стране, которая когда-то существовала в том числе и на территории Уральской республики?! – Трепаков улыбнулся собственному цинизму и продолжил:

– Так вот про это мы сейчас и поговорим. В нашу конституцию, в самую её основу заложена одна аксиома, благодаря которой за рамками политической системы и закона вообще остается проблема, которую некоторые экстремисты упорно пытаются сделать главным вопросом современной политики – назовем её, условно, «российская проблема». Что же имеется в виду? В нашей конституции и во всех прочих конституциях построссийских государств заложен запрет на любое обсуждение возможности того, что кое-кто называет «возрождением России», – оратор чуть заметно поморщился от необходимости упомянуть-таки запретное название.

– Дробление – да, теоретически оно возможно, если часть нашей страны по каким-либо причинам захочет стать самостоятельной. Как вы, наверное, знаете, в Челябинске периодически возникает идея создать Южно-Уральскую республику. Этому процессу никто не препятствует… Как только уважаемым господам из «Южно-Уральского Союза» удастся собрать остаточное количество голосов – этот вопрос будет всесторонне рассмотрен… Полная свобода! Но объединение с другими государствами – нет. Хочу обратить ваше внимание: любые публичные разговоры о «возрождении России» и вообще употребление термина «Россия» применительно к Уральской республике или любому другому государству не только неконституционно, но и незаконно, согласно действующему уголовному кодексу. Так что помните об этом, господа будущие юристы и чиновники! – Роман Геннадьевич посмотрел прямо в глаза Саше.

– Эта тонкость является следствием так называемой доктрины Бейдса-Качека. Об этих двух господах надо упомянуть особо, чтоб понять истоки и корни построссийской конституционной системы и вообще современного законодательства. Уроки истории всегда полезны, господа, даже если она совсем недавняя. Итак, после Кризиса и последующего введения на территорию тогдашней Российской Федерации временного контингента войск встал вопрос будущего её территорий. Были созданы три рабочие группы – одна в США, под руководством сенатора-республиканца от Оклахомы Дональда Бейдса. Вторая – в Европе, под руководством Специального Комиссара Европейского Союза, чеха Славомира Качека и третья – при штабе Временной Международной Администрации, располагавшемся в Голицыно. За несколько месяцев её существования в ней несколько раз менялись руководители, упоминать о них сейчас нет смысла, имеет смысл вспомнить лишь секретаря группы Григория Ягушенко, который стал потом первым президентом Русской республики. Эти три группы должны были подготовить свои предложения по поводу будущего России, на основании которых Рижская конференция должна была принять решения.

Трепаков не любил упоминать о том, что и сам участвовал в работе этой группы. И не потому, что стеснялся своего нахождения в ставке оккупационной армии, а потому, что тогда он был человеком несамостоятельным и, пока члены рабочей группы ночи напролет кроили карту России и до хрипоты спорили о новой конституции, он только сидел в заднем ряду, изредка выполняя какие-то поручения посланника Собрания Депутатов Уральского Округа, того самого покойного Иванкина.

* * *

…Вид покорённой Москвы тогда поразил его. Он прибыл в Домодедово на германском военном самолёте, и несколько дней жил в гостинице «Метрополь». В ожидании вызова в Голицыно, он совершал короткие вылазки в затаившийся город, вглядываясь в лица прохожих и пытаясь понять, что они сейчас чувствуют. Все ворота в Кремль были закрыты, а над кремлёвским дворцом развивался синий флаг ООН.

Не работали банки, были закрыты магазины и рестораны. В «Метрополе» кормили натовскими солдатскими обедами, но водку выдавали в неограниченных количествах. Вечерами представители разных регионов собирались где-нибудь в уголке небольшими группами, пили и делились своими историями.

…Особенно запомнился Роману Геннадьевичу первый такой вечер. Сидели в номере представителя одного из приволжских регионов, но больше всех шума производил краснорожий крепкий мужик, громко делившийся c окружающими историей своей жизни:

– Я же как только Путин стал премьером первым начал кричать – ура! Мудак! Первым вопил! Я тогда в нашей думе депутатом сидел… Мне бы подумать головой своей, – он выразительно и звонко шлепнул себя по лысеющей голове, – но нет, что вы! Я давай бороться, в эту гребаную партию первым вступил! Сколько денег в Москву перетаскал – страшно вспомнить! Утвердили меня… Я же у этих пидоров был председателем политсовета! Блядь, да я в губернаторы собирался, понятно?! Уже со всеми договорился, денег начал заносить – и тут – хуякс, и отменили всё разом. Никаких, бля, выборов, оставили нашего старого хрена сидеть. Ага, ну а он уже и в партию тоже вступил… И тут мне дали похохотать… начались проблемы по бизнесу... А потом меня попёрли с должности партийной сначала, какого-то гэбэшника посадили, а потом и из партии и сразу – суды-муды, незаконная приватизация, то да сё… Еле вырвался, раздал всем взятки, лыжи смазал и в Европу. Вот только сейчас решил приехать, посмотреть что куда…

– Игорёк, а у вас там был такой Курдюков, водкой занимался – спросил из тёмного угла один из гостей. Трепаков уже не помнил, в каком регионе Игорек возглавлял во время оные политсовет «Единой России», но история была для собравшейся компании типической.

– Был такой… Угу… – Игорек пьяно кивнул головой и икнул, – Он просился в политсовет ко мне, когда я там уже был, но мы его, суку, даже в партию не приняли. Хотя… Чего теперь? Его арестовали первым в области. За злоупотребления, нарушения, организованная преступность… Я ещё дурак радовался, хотя бежать надо было уже тогда. Эх… Может, меньше бы успели отобрать? – Игорёк снова взялся за стопку.

– Так он жив? – не унимался собеседник.

– Ну если в тюрьме не убили, то жив. Ему предлагали отдать всё добром, он, говорят, упёрся, ну и всё по-беспределу подербанили… Жена всё продала по дешёвке что осталось и уехала куда-то. В коттедже его потом вроде какой-то гэбэшник жил.

Тогда Трепакова поразило, что окружающие его люди были очень разными и не производили впечатления граждан одной страны. Слушая делегатов из Владивостока и (тогда еще!) Калининграда, он ловил себя на мысли, что их проблемы и сама их жизнь совсем не похожи на его. Объединяло их, пожалуй, одно: эти мужики совершенно не рефлексировали на тему, что стало с их страной и почему. Виноватых они знали поимённо и не жалели для руководства рухнувшей Федерации самых непечатных оборотов. Тогда Трепаков окончательно убил в себе оставшийся патриотизм изящным тезисом: на самом деле, России уже не было к моменту кризиса. Была большая такая территория, в разных концах которой жили разные люди, с совершенно разными проблемами. И всего-то их объединял язык и свора жадных и бестолковых бюрократов в Москве, которые, своим презрением к подданным и общей бездарностью, и довели страну до краха. С таким настроением он сел в поблескивавший на солнце автобус, который повёз его и других постояльцев «Метрополя» в Голицыно.

…В советское время в подмосковном городе Голицыно был командный пункт РВСН СССР. Именно там, вблизи легендарной Барвихи и эпического Рублёвского шоссе размещалось командование оккупационных сил и Временная Международная Администрация. Высокопоставленные офицеры жили в оставленных хозяевами шикарных особняках начала века, а солдат разместили в рублевским супермаркетах, ставших импровизированными казармами. Собственно говоря, никакой особой роли в разработке предложений никто из приезжавших в Голицыно посланцев с мест не внёс. Как он понял многим позже, это был такой пиар: мол, в обсуждении будущего страны участвуют представители всех регионов. Реально же активными игроками были господа, чьи физиономии периодически мелькали по центральным каналам с конца 90-х. В общем, несколько дней потусовавшись на «дискуссионных клубах» и дважды поприсутствовав на заседании рабочей группы, он отбыл в Екатеринбург, чётко поняв одно: в Галицыно разыгрывается спектакль для дураков, а умным людям надо ждать указаний от организаторов балагана. Позиция оказалась верной: во-первых, в регионы очень быстро прибыли советники из Европы и США, которые в общих чертах сформировали переходные органы власти, так что самым перспективным было делать, что говорят, и шире улыбаться. Во-вторых, прибывшим на Рижское совещание делегатам от регионов были вручены готовые заранее рекомендации и разработки по организации структур власти. Трепаков лично держал в руках запечатанный в пластик диск с надписью For Ural Republic. Конечно, всё было сделано осторожно и в течении несколько месяцев по всей России срочно избранные Учредительные Собрания усиленно «обсуждали» и «готовили» новые конституции…

– Так в чём была суть предложений трёх групп? Начнём с русской группы, условно называемой «Галицинской группой». В её работе принимали участие представители всех регионов… Эээ… ну тогда ещё России. Она представила несколько вариантов развития страны. Первый вариант предполагал сохранение центрального правительства в Москве и в общих чертах возвращение к ельцинской конституции с усилением федеративных моментов и более чётко прописанном разделении властей. Второй вариант предполагал радикальную федерализацию, перенос столицы в Санкт-Петербург и учреждение в России конституционной монархии или поста президента с ритуальными полномочиями. Да, забыл про важное. Все варианты исходили из неизбежности ухода с Кавказа и эта тема даже не обсуждалась, так как устроением этого региона занималась Международная Комиссия по делам Кавказа. Эта комиссия как и современный Кавказ – это отдельная тема, бог с ней. Ну так вот федеративный вариант считался самым перспективным. Ну, был ещё вариант конфедерации, но это считалось экстремизмом, хотя его активным сторонником был Ягушенко, активно его продвигавший. Другой его идеей была Русская республика как часть конфедерации – Трепаков кратко пересказывал им же написанный учебник по конституционному праву, поэтому говорил гладко, не сбиваясь.

– Комиссия же Бейдса изначально исходила из необходимости ликвидации России как целостного государства. Американцы предложили свою схему децентрализации, однако она предполагала постоянное присутствие на построссийских территориях вооруженных сил Евросоюза и США. Надо сказать, что у американцев была масса заготовок по данному вопросу, так что их предложения были самые подробные и выверенные. Европейский вариант был тоньше и предполагал высокую степень политической самостоятельности территорий, с упором на местное самоуправление. Любопытно, что именно в итоговом варианте комиссии Качека было предложено сделать столицей Русской республики Рязань. Короче говоря, после предварительных консультаций в Варшаве и Киеве была сформирована объединенная группа, которая и выработала систему государственного устройства построссийских государств. Именно в рамках её была выработана та самая система сдержек и противовесов, на которой и покоится вся современная конституционная система России… Ну то есть, построссийского пространства.

По аудитории пронёсся смешок. Роман Геннадьевич её проигнорировал, спокойно продолжив свой доклад.

– Надо отметить, что в итоговом тексте доклада сенатора Бейдса Рижскому совещанию были учтены и некоторые идеи Ягушенко. В частности, идея Русской республики была заимствована именно оттуда. Между прочим, для американцев это была крайне сложная проблема: их вообще пугало слово «русский» и они хотели как-то обойтись без него. Но Ягушенко удалось доказать на примере Беларуси и Украины, что отделив русских от обширных территорий и ограничив их государство локальными землями, можно получить демократическое и стабильное государство. Увы, но приходится констатировать, что и тут господин Ягушенко ошибся. Не знаю, помните вы или нет, но именно в Русской республике случился первый кризис власти на построссийском пространстве.

Трепаков на мгновение замолчал и даже как-то вздохнул, посмотрев вдаль. Потом продолжил в прежней спокойной манере:

– После завершения процесса размежевания и учреждения Русской республики Ягушенко выиграл выборы, но уже через три года начались волнения и ему пришлось уйти…

Тут Роман Геннадьевич снова запнулся. Он-то отлично помнил уход Ягушенко. Первый президент Русской республики тогда поставил под угрозу весь хрупкий построссийский мир. Зачем-то ему понадобилось созывать какие-то бесконечные Народные Думы и национальные собрания, на которых неизменно выходили на трибуну всякие тревожные люди вроде Василия Ханьжина, додумавшегося обличать с трибун американцев и европейцев. Да уж, когда в новостях показали, как в Рязани на главной площади стоят сотни людей с флагами «Единой России» (Трепаков тогда даже не смог сразу понять, что это за знамёна такие, а когда узнал – чуть не подавился поедаемым пирожным) и этого самого Ханьжина, требующего немедленно начать вооруженную борьбу с оккупантами, многим сделалось дурно. Тогда экстренно собрали Наблюдательную комиссию, сам Бейдс стучал кулаком по столу и требовал введения войск. В итоге в ультимативной форме комиссия потребовала смены президента. Тут активизировался тогдашний председатель русского правительства Козачёв и срочно провозгласил себя и.о. Президента. Ягушенко куда-то отправили послом, толи на Кубу, толи в Уругвай. Козачёв потом себя переизбрал, но и он оказался слабым лидером и в итоге Наблюдательной комиссии пришлось благословить инициированный спецслужбами приход к власти покойного полицейского генерала Юркевича.

Трепаков оглядел аудиторию и прокашлявшись продолжил:

– Ну так вот, для контроля над нерушимостью этих самых принципов, которые служат гарантией безопасности для нас и всего мира, создана постоянно действующая Наблюдательная комиссия, которую иногда продолжают называть комиссией Бейдса-Качека, хотя это уже не актуально… Сейчас это просто Наблюдательная комиссия по делам северной Евразии при Совете Безопасности ООН.

– А что стало с ними? Как-то их не слышно… – раздалось откуда-то сзади и аудитория снова хмыкнула.

– Да, судьба творцов нашей конституционной системы, так сказать, отцов-основателей сложилась несколько неудачно. Донован Лерой Бейдс выдвигался кандидатом в президенты от республиканской партии, но из-за своего гипертрофированного консерватизма и постоянного акцентирования внимания на ситуации в Евразии, проиграл выборы демократу Санчесу, ну и по американским традициям на этом его карьера закончилась. В сенат он больше не избирался, умер в прошлом году у себя в Оклахоме, написал даже мемуары, там много интересного, хотя, конечно, читать не очень приятно. Славомир Качек ушел в отставку после скандала с взятками по поводу распределения территорий Африки, короче года четыре о нём ничего не слышно. Говорят, работает представителем Дойче-банка где-то центральной Африке…

– А почему Наблюдательная комиссия сквозь пальцы смотрит на перевороты? Вот в Русской Республике и до Пирогова постоянно какие-то перевороты, – Саша Гарифуллин не смог сдержаться, и снова полез в дискуссию.

– Хороший вопрос… - Трепаков выдержал мхатовскую паузу и лучезарно улыбнувшись произнес, - Понимаете, выбирая между формально-демократическими актами и фундаментальными принципами, заложенными не в букве, а в духе наших конституций, наблюдательная комиссия неизменно выбирает дух доктрины Бейдса-Качека, о которой я вам и рассказываю. Для общей стабильности и развития демократии гораздо полезнее иногда волевым решением преградить дорогу рвущимся к власти экстремистам, готовым подорвать стабильное развитие страны, чем ввергнуть ситуацию в хаос, угроза которого так остро ощущается сегодня всеми нами…

В этот момент дверь аудитории распахнулась. Одетый в неброский костюм охранник Трепакова прошел через всю аудиторию и что-то сказал ему на ухо, передавая министру коммуникатор.

Трепаков помрачнел и нажав несколько кнопочек обратился к студентам, одевая наушник коммуникатора.

– Господа, я вынужден прекратить лекцию. Меня срочно вызывают на заседания правительства.

– А что случилось-то? – заданный кем-то вопрос перекрыл начавшийся было шум и все замерли. – Москвичи взяли Пермь… - Трепаков вышел из аудитории.

Саша Гарифуллин вместе со всеми вскочил с места. Он немедленно включил коммуникатор и попытался вызвать Егорушкина: его трясло от нетерпения и желания узнать, как прошла операция.

– Александр Маратович? Нам нужно срочно поговорить! – услышал он над самым ухом и прежде, чем он успел что-либо понять, ему сунули в лицо какое-то удостоверение, подхватили под руки и стремительно повели к запасному выходу.

6. Новая реальность

…Входя в зал заседаний правительства, Трепаков привычно выпрямил спину и придал лицу равнодушно-устало-расслабленное выражение, с которым он обычно представал перед коллегами по кабинету. После отставки в начале года министра здравоохранения Петермана, Роман Геннадьевич оставался последним сохранившим свой пост представителем вытесненного с политической сцены Урала клана бывшего премьера Титаренко. Это заметно осложняла его существование, но и придавало сил для жизни и борьбы: Трепаков упорно надеялся, что рано или поздно он перестает быть «последним из могикан» и ненавистные реджеповские ставленники будут повержены. С началом рязанских событий надежды обрели новое звучание. Ориентированный на Казахстан клан бывшего премьера возлагал большие надежды на казахский экспедиционный корпус, который уже месяц находился на Урале. Проклятый Узбек не проявлял признаков активности, и были все основания полагать, что в критической ситуации удастся произвести изящный и тихий coup d’etat.

…Несколько минут езды по улицам города с мигалкой Трепаков посвятил общению по коммуникатору и хаотичному переключению различных каналов. Официальные ресурсы сонно рапортовали о новых столкновениях с партизанами на границе Китайской Африки, в набившей оскомину Шестой провинции, по Всемирному Уральскому Телевидению выступали профессор Киевского университета Мыкола Покобатько и корифей уральского суверенитета, профессор и академик Михаил Жабреев. Они обсуждали принципиальный вопрос о происхождение москалей и их коренном генетическом отличии от окружающего славянского и финно-угорского этноса. По всему выходило, что москали были теми самыми гогами-магогами, о которых с подвыванием вещал на стадионах одиозный пастор Церкви Иисуса Христа Последнего Призыва Элиягу Годворд. Роман Геннадьевич сплюнул и залез на полуподпольный ресурс «Слуховое окно». Говорили, что его контролирует госсекретарь Водянкин. Только этим и можно было объяснить его тотальную осведомленность и возмутительную для военного времени безнаказанность.

Новости были самого неприятного свойства. Во-первых, Пермь даже не пала, а была без боя занята московскими соединениями под командованием, как было написано, «Командующего Восточным фронтом Русской Национальной Армией маршала России Леонида Дробакова». Про Дробакова Роман Геннадьевич что-то слышал, но сейчас было не до воспоминаний, поэтому он просто ткнул по гиперссылке и продолжил чтение новостей. Кроме того, сообщалось, что спешно собралось Уральское правительство (уже 10 минут как заседают! – отметил он про себя), и что министр уральских внутренних дел Ряшкин был остановлен на южном выезде из Большого Екатеринбурга, как намекалось авторами, – при попытке к бегству. Это сообщение более других заинтересовало Трепакова, тем более что связаться с главным полицейским Урала никак не удавалось. Однако никаких разъяснений не было, что ещё более настораживало. Последняя по времени новость сообщала, что председателю правительства Конфедерации финно-угорских народов Юван Ранти с отрядом верных полицейских удалось вырваться из Перми, и в настоящее время он уже встречался с Полухиным, а потом, как сообщалось, собирался вылететь в Хельсинки.

Как оказалось, заседание правительства все-таки не началось. Министры сидели на своих местах, но ни премьера, ни госсекретаря в зале не было, чем и пользовался министр уральской культуры Данила Кубарцев, досаждая коллегам своим не вовремя пробудившимся ораторским даром:

– Да всё понятно, сдали нас как стеклотару, бля, суки драные! Нужны мы им сто лет! Они сматывают удочки, а нам пальчиком грозят, мол, ебитесь, бляди до последнего, да?! Да нас на фонарях тут развесят, как Юркевича! Будем болтаться! На ветру! Пока не поздно, надо объявить эвакуацию! В первую очередь – чиновников правительства, бля, служащих… Ну вот! – красный и взлохмаченный министр ораторствовал пронзительным фальцетом, бегающими глазками оглядывая своих невольных слушателей. – Ведь я правильно всё говорю?! Ведь вы сами сейчас об этом думаете, да? Так и давайте! Давайте не будем тут геройствовать! Рахим Сабитович, хоть вы скажите!

Министр транспорта, сидящий на своём обычном месте недоумённо поднял глаза и затравленно обернулся. Другие члены правительства сидели с отрешёнными лицами, явно тяготясь происходящим.

– Поймите, всё кончено, всё пропало! Надо драпать, драпать надо, в Бухару, к Реджепову, там тепло… Хотя что, надо уж лучше в Афганистан, там тихо, спокойно, горнолыжные курорты.

Трепаков хмыкнул. Последняя поездка Кубарцева в Афганистан обернулась локальным скандалом, когда на том же «Слуховом окне» и ещё кое-где появились скандальные записи сочных порносцен с участием самого Кубарцева и звезды уральской эстрады Ульяна Коробейникова в интерьерах президентского номера Bagram Hilton Resort&SPA. Похоже, про афганский поход министра культуры вспомнил не только он: в разных концах зала заседаний раздались смешки и хмыканья.

Кубарцев на полуслове замолчал и, махнув рукой, сел в кресло.

Повисла неловкая тишина.

– Сегодня у него будет счастливая возможность изложить свои желания лично Реджепову! – ехидно заметил сидящий рядом с Трепаковым министр иностранных дел Касимов. В нескольких словах он сообщил опоздавшему, что премьер-министр Овчинников и госсекретарь Водянкин у президента, слушают беглого финно-угорского президента Ранти.

– А что, Узбек что ли приехал? – Трепаков сделал равнодушное лицо и углубился в изучение ленты новостей. Активизацию Реджепова никак нельзя было причислить к хорошим новостям, особенно на фоне странного исчезновения Ряшкина. Чтоб отвлечься, Роман Геннадьевич решил изучить досье на новоявленного командарма Дробакова. Выданные по запросу биографии не содержали ничего нового, вся та же нелепая карьера выскочки в смутное время. Как и сто лет назад, судьбы России решали странные люди, не пойми откуда взявшиеся. Получалось, что Дробаков был военным, чуть ли не капитаном Российской Армии. И вроде как это его часть пыталась сопротивляться голландцам, которые приехали распускать их по домам. Тогда даже убили одного голландца, Тима Мейстрангена, в честь которого потом назвали площадь в Москве и улицы во многих городах. Короче Дробакова и его товарищей судили и они тихо сидели где-то, пока их не амнистировал зачем-то Юркевич. Чем занимался Дробаков потом, никто не знал. Но сразу после пироговского путча он всплыл и сделал головокружительную карьеру. «Троцкий Новой Русской Армии», по выражению язвительного комментатора World Indian TV Кришнамурти Дахара.

Высокие двери с гербом раскрылись и в зал вошли Полухин, Овчинников и Водянкин. Полухин плюхнулся в своё безразмерное кресло, Водянкин сел рядом с Овчинниковым и положил перед президентом бумажки. Потом, прикрыв микрофон, что-то прошептал кивающему Полухину на ухо. Это было даже не странно, а просто возмутительно. «Господи, что происходит-то?», - покрываясь потом, думал Трепаков, разглядывая своего врага.

…Трепаков всегда не любил Водянкина. Начать с того, что он изначально был из другого клана, из первой волны республиканской элиты, из выдвиженцев Титаренко. Он помнил, как всё начиналось, и упорно пытался делать вид, что всё осталось по-прежнему. Меж тем, возвышение Овчинникова, этой марионетки гнусного узбека Реджепова, было определяющим фактором для целого ряда неприятных ситуаций.

Личная же чёрная кошка пробежала между ним и госсекретарем менее года назад, когда Трепаков неожиданно ощутил пристальное внимание к своему незаметному, но супердоходному бизнесу по обналичиванию денег через Планта-банк. Наведя справки, он наткнулся на Водянкина и сначала просто удивился, а потом испугался: за мерзким парвеню стоял не только Овчинников, но маячила и грозная фигура Реджепова.

Нескладный, длинный, с тонкой шеей и плоским лицом Павел Водянки всем был обязан Овчинникову, своему патрону и благодетелю. Из толщи заурядных чиновников, совсем ещё молодым, неожиданно для всех он стал госсекретарём, отвечая за максимально широкий круг вопросов, и прежде всего – за взаимодействие различных ветвей чиновничьего аппарата. Как выяснилось, занимался он и более тонкими материями. Но манера работать была везде одинаковая: карабкаться вверх Водянкин предпочитал по чужим головам.

Полухин тем временем церемонно откашлялся и оглядел собравшихся. – Господа, фактически сегодня нами предотвращён военный переворот. Да-да, именно так. Армейские путчисты и диверсанты из Москвы готовили мятеж. Вечером, во время банкета, террористы планировали теракт в «Порто-Франко» – там пытались установить распылитель токсинов. Это стало бы сигналом для выступления предателей в армии. Короче говоря, несколько часов назад мы были на грани краха Республики, господа…

Весь зал выдохнул. Сообщённые Полухиным новости были сюрпризом для всех, кроме Водянкина, Овчинникова и привычно молчащего Жихова.

– Я думаю, директор КОКУР нам лучше обрисует ситуацию… – Полухин обменялся взглядом с сидящим в другом конце зала Жиховым и продолжил: – Пожалуйста, Дмитрий Никитич, пожалуйста…

– Я, если можно, с места… – низкорослый толстяк Жихов избегал любых трибун и всякой публичности, так что все присутствующие дружно обернулись в его сторону.

– Значит, докладываю, – Жихов явно был доволен произведённым эффектом и после небольшой паузы продолжил, - террористы арестованы, их вина доказана. Токсины украдены со склада предателями, инструкции – московские. Путчисты в генштабе и военном ведомстве нами уже нейтрализованы. К сожалению, преступникам удалось убить генерала Старцева. Он погиб на своём посту, до последнего сопротивляясь предателям. Благо, мы успели поймать их за руку… Мы произвели аресты и будем их продолжать. Ради сохранения Республики, вы, надеюсь, понимаете… Так что, господа, бдительность и бдительность! – Жихов замолчал и сел.

– Есть предложение ввести военное положение. Указ готов, думаю, завтра утром его обнародуем и проведём через парламент, депутатов уже созываем. Но фактически сегодня всем предлагаю провести работу по своим направлениям, – Полухин переглянулся с Овчинниковым и подписал лежащий перед ним документ.

«Как складно поют! Драматургия – как по писаному! И путч у нас! И всё разом! И этот мудак Старцев так кстати пал смертью героя! Вот бы посмотреть на героическую гибель старого дуралея! А самое главное – у них уже и указ готов! Отлично. А я и не знал. Министр юстиции! Приехали…», – Трепакову стало тоскливо. Как бы не сложилась судьба республики, свою судьбу он видел вполне ясно: надо было убираться, срочно и подальше. Пока не началось. Пока Водянкин и компания под шумок окончательно не прибрали всё к рукам. Если ещё не прибрали. Он испугался собственных мыслей. – Кроме того, предлагается создать Временный Совет Обороны Республики и передать ему полномочия правительства до окончания кризиса! – Полухин снова переглянулся с Овчинниковым и с Водянкиным, после чего, даже не ставя вопрос на голосование, подписал новую бумагу, – Завтра эти документы будут утверждены… ну то есть представлены на утверждение… ну общем в парламент!

«Ну всё. Это конец. Конец!», - Трепаков почувствовал, как потеет. Что ж, все карты биты, Реджепов выиграл и это сражение, и всю войну.

Между тем, спектакль продолжался. В полной тишине на трибуну вышел Павел Водянкин.

– Господа, президент и председатель правительства уполномочили меня кратко довести до вас ситуацию на этот час. Итак, столица Конфедерации финно-угорских народов, город Пермь сдалась мятежникам. Таким образом, на этот час Пирогов и компания разгромили всю систему Рижских соглашений на территориях Русской республики, Поволжской Федерации и Европейской части Конфедерации… Ну и, конечно, в Москве. Господин Юван Ранти, президент КФУН фактически сложил с себя полномочия, о чём он и собирается доложить Постоянному Исполкому Съезда Финно-Угорских Народов в Хельсинки. Правительство Казахстана от имени Евразийского содружества прямо заявило, что любое посягательство на суверенитет Татарстана и Башкортостана будет воспринято как нападение на Казахстан и всё Содружество. По нашим сведением, мятежники воздержаться от каких-либо действий против стран-членов Содружества, и главное направление наступления для них – Урал. Таким образом, никакого «пояса безопасности» между нами и мятежниками больше нет. Столкновение неизбежно, – Водянкин выразительно посмотрел на Касимова, но тот, как истинный дипломат сидел с невозмутимым лицом. – Азиатская часть Конфедерации пока на нашей стороне, впрочем там анархия на грани истерики… Если в ближайшие дни мы не проведём ряд мероприятий по мобилизации всех доступных нам вооруженных формирований, нас может ждать судьба Перми, Самары и Москвы. Теперь, значит, дальше…

Водянкин отпил из стакана воды и продолжил:

– Китайцы будут сохранять нейтралитет, им не до нас, у них кризис в парламенте и проблемы в Африке. Президент Республики прямо задал этот вопрос официальным лицам и получил такой ответ. Кроме того, и это вы тоже знаете, у Пирогова есть сторонники в Пекине, так что если они хотя бы сохранят нейтралитет – это уже будет большое дело. Американцы готовы помочь деньгами и влиянием, но не вооружёнными силами. Госпожа Фернандес, как вы знаете, сторонница невмешательства. Слава богу, в ЦРУ есть мыслящие люди. Но об этом позже. Итак, американцев ждать не стоит, как и японцев. Те могут вмешаться, только если пироговцы дойдут до Владивостока и возникнет угроза Курилам и Сахалину. Нам, как вы понимаете, это не очень подходит! – он мрачно хмыкнул и снова оглядел зал.

«Фигляр дешевый!», – Трепакову захотелось пойти куда-нибудь, покурить или даже выпить. От бессилия он сверлил Водянкина ненавидящим взглядом.

– В Европе, как вы понимаете, все заняты Африкой, и им пока не до нас. На Украине в Раде социалисты имеют большинство, от них чего-то можно ждать только если москали попытаются отнять Донской протекторат. Впрочем, как член Совета Безопасности ООН, Украина несомненно сыграет против мятежников. Байкальская Федерация в очередной раз впала в жесточайший кризис и сейчас вообще непонятно, чем там всё кончится. Главная проблема – в сильных промосковских настроениях в Иркутске, так что в случае разрастания мятежа мы можем получить проблемы и на востоке. Как мы все помним, в Сибири только недавно были подавлены аналогичные выступления… Теперь о хорошем, господа! Казахстан подтвердил верность союзническим договорам и готов нам помочь. Как вы знаете, корпус генерала Бардамбаева находится у нас, и сейчас казахи уже выдвинулись на пермское направление…

На заднем плане возникла голографическая развёртка местности, по которой передвигались условно обозначенные соединения.

– Кроме того, казахи уже заняли Астрахань и готовы двинуться далее, на Волгоград, - было слышно, что Водянкин волнуется и ему непривычно так много говорить перед собранием. Он сделала паузу и снова отхлебнул воду из стакана. «Эх, казахи, казахи… Бардамбаев или куплен на корню, или просто не хочет…не захотел вмешиваться… Вот так с ними дело иметь, с азиатами!», - Трепаков мрачно разглядывал карту, мысленно прокладывая кратчайший путь из Екатеринбурга к Астане.

– Есть ещё хорошие новости. Правительство Дальневосточной Республики уже прислало нам на помощь легендарную Первую добровольческую дивизию, что было обещано нам несколько дней назад. Готовится переброска бригады «Витус Беринг»…

Бригада морской пехоты «Витус Беринг», была второй боеспособной единицей дальневосточной армии. Её сформировали американские инструкторы из мрачных личностей всех национальностей Азиатско-Тихоокеанского региона. Командовал ею бригадный генерал Рамон Санчес, филиппинский головорез с мутной биографией и явной связью с ЦРУ… Уже то, что правительство ДВР прислало корейскую дивизию на Урал и выразило готовность прислать еще и «Беринга», могло однозначно трактоваться как активная работа американцев. Не было и большим секретом, что самой Уральской республике похвастаться было нечем: Уральская Республиканская Гвардия была годна только для локальных карательных операций, Уральская Армия существовала всё больше в воображении своего командующего, покойного генерала Старцева. Впрочем, ходили слухи, что где-то вроде шло срочное формирование нового боевого формирования из беженцев с мятежных территорий и добровольцев под руководством инструкторов из Евросоюза. – Сибирская республика обещала прислать своих наёмников, и это тоже чрезвычайно хорошая новость, господа: недавно они успешно подавили промосковский мятеж и показали себя с лучшей стороны! – Водянкин старался источать оптимизм. – Кроме того, финны настроены крайне воинственно. Разгром Конфедерации стал для них шоком, я думаю на первом же заседании европарламента финские депутаты поставят прямой вопрос о вмешательстве Европы в наши дела… Скорее всего, их поддержат и норвежцы, Поморская республика под большой угрозой, там уже проходят промосковские демонстрации. Впрочем, архангельское правительство настроено решительно, я имел разговор с генералом Рыбаковым, они в ближайшие часы вводят военное положение и начинают тотальные аресты всей промосковской шушеры… Таким образом, в ближайшее время, по нашему мнению, ситуация должна войти в финальную стадию, – Водянкин несколько секунд помолчал, оглядывая слушателей. Министры молчали.

– И ещё. Буквально вот полчаса назад были получены все подтверждения, и я могу объявить: послезавтра у нас, в Екатеринбурге, во Дворце Республики пройдет чрезвычайное совещание глав государств и правительств стран Рижского договора. Не всех, а, так сказать, восточного блока… Остальные встречаются в Петербурге. На повестке дня – активная мобилизация всех ресурсов. Мы должны приложить максимум сил для разъяснения населению необходимости вооруженного сопротивления мятежникам, в том числе и на территориях других государств! Иллюзия демилитаризации построссийского пространства рухнула!

Трепаков с язвительным интересом посмотрел на Касимова, а потом на Овчинникова. Теоретизирование Водянкина на темы внешней политики в другой ситуации было бы откровенно неуместным. Касимов между тем изображал лицом крайнюю вовлечённость в ситуацию, хотя было ясно, что рассуждение о международных делах их уст Водянкина его смутило, особенно – контакты с официальными лицами Поморского правительства через голову МИДа. Овчинников удовлетворенно кивал, рассеяно улыбаясь.

«Тряпка! Докиваешься ты со своим Пашкой!», – с ненавистью подумал Трепаков.

Жесточайший кризис, кровавое столкновение, революция и мятеж – это всегда переворот в элите. Трепаков вдруг ясно понял, что дальнейший рост напряжённости смоет не только его, но и Овчинникова, и Полухина и ещё многих других – всех тех, кто последние годы прекрасно себя чувствовал в тихом болоте пост-России и истово верил в нерушимость реальности, подпираемой какими-то там подписанными в Риге бумажками. Но пришла война, время выбирать и отвечать за свой выбор: победа Пирогова стала бы для многих трагедией, но от неё всё-таки можно было бы успеть убежать к припрятанным в банках Астаны сбережениям, а вот от вдруг оказавшегося таким возможным триумфа новой генерации политиков скрыться будет куда труднее. Трепаков совершенно чётко осознавал, что такие как Водянкин не станут церемониться, и после неизбежного подавления пироговского мятежа (которому Роман Геннадьевич вдруг стал искренне желать удачи) создадут новый мир, в котором ничего не останется ни от России, ни от всего этого балагана, называемого Рижской системой.

Заседания правительства закончилось и Трепаков, торопясь и боясь, побежал в свой кабинет. Уходящие минуты гулко отдавались неприятным стуком в висках. Он снова думал о своем будущем и вновь приходил к выводу: чем бы не кончилась вся эта заваруха с Пироговым, на глазах возникала совершенно новая реальность и ему, Роману Трепакову, в ней не было места.

7. Вечерний досуг

…Завершить еженедельный аналитический обзор для «Eurasian Review» так и не удалось, вдохновение улетучилось и стало тоскливо. «Кому всё это сейчас нужно? Пока допишу его, уже и обозревать нечего будет», – в такие моменты Сева Осинцев обычно заходил в одну из компьютерных сетей и ввязывался в какую-нибудь бурную дискуссию, коротая таким образом остаток рабочего времени.

С его служебного коммуникатора можно было зайти во все существующие мировые и локальные системы – хоть в полумёртвый Internet, хоть во Freenet, хоть в Eurasnet, хоть в Chinenet или новомодный Transys.

Промосковским пользователям были доступны только два последних варианта, но и это фактически сводило всю информационную блокаду на нет.

На промосковских сайтах публика упражнялась в угрозах и проклятьях «предателям». На сайте Информационного Канала «Великая Русь», официального рупора нового московского режима, шла ожесточённая полемика.

Самой новой была тема: «Готовьтесь, братья-уральцы, час освобождения близок!». Так называлось зачитанное вчера по московскому телевидению пироговским министром информации Бурматовым обращение Русского Народного Собора, новой московской «партии власти». Московское телевидение фактически вещало только в компьютерных сетях, где Сева его и смотрел иногда, для интереса и по долгу службы (Тот же Водянкин требовал, чтоб ответственные сотрудники идеологического фронта были в курсе московской пропаганды), увидеть же его картинку на обычном коммуникаторе или телеприёмнике было невозможно. Как только «Останкино» было взято сторонниками Пирогова и под грохот вышибаемой двери лицо канала «Московия-ТВ», лощённый журналист Клим Салбазов успел прокричать последние призывы «сохранять спокойствие и выдержку, выполнять распоряжения Администрации ООН (Салбазов, очевидно, только потом узнал, что глава ооновской Администрации Москвы, отставной португальский генерал Франсишку д’Оливейра, покинул город за несколько часов до того) правительства Города Москвы, всемерно оказывать содействия Московской Гражданской Самообороне», была задействована американо-европейская система тотального подавления телесигнала, которая сделала невозможным любое открытое вещание из Москвы или любого другого города пироговской «России». Мало того, что московскую картинку не видели не только за пределами «России», но и в её границах, так по всем каналам на территорию, контролируемую новым московским правительством принудительно транслировались только «нужные» каналы: «Голос Америки», «Евроньюс», «ТВ-Свобода», «Всесвітнє Українське Телебачення» и официозные каналы Санкт-Петербурга, Балтийской, Уральской, Сибирской Народной и Дальневосточной республик, а также официальный канал Байкальской Федерации. Кроме того, был ещё и так называемый «диверсионный» канал, который периодически возникал в эфире и призван был изображать собственно «российское» телевидение, якобы вещающее от имени московского правительства. Обычно там выступали какие-то обезьяноподобные существа, зачитывавшие приказы о казнях и конфискациях, а также демонстрировали «документальные» кадры массовых убийств и изнасилований. Так вот новости московского правительства можно было узнать только в компьютерных сетях, да и то, если знать нужные места. В общем-то, информационная блокада была достаточно организованной, хоть и не безупречной. Впрочем, всё это было сущей ерундой, умельцев везде хватало, так или иначе, каждый чих из Москвы мгновенно разносился по всем сетям. Это, конечно, бесило.

Сева вздохнул и продолжил чтение дискуссию. «Обломаете вы зубы об уральский хребет, проклятые москали!», – нудел некто «Уральский патриот». «Подожди, чмо, доберёмся и до тебя, ты за каждую букву тут ответишь, козлина!», – парировал «Русич». «Командарм Дробаков – смерть уральских мудаков!», – дразнился «Stalin». «Никакого конструктива!», – подумал Сева. «Мы же один народ, одна нация, как мы докатились до такого развала? Неужели вы там у себя на Урале не видите, что вами манипулируют америкосы, китайцы и жиды?», – прочитал он очередную запись, озаглавленную: «Нам нужна единая Россия!». К горлу подступила досада и он вошёл на форум как «Рассудительный»: «Послушайте, вы, освободители!», – застучал он по клавишам, стремительно свирепея – «Вы что, думаете мы тут только и ждём, пока вы придёте? Ночей не спим, дрочим на вашего мента рязанского? Нихуя подобного, поняли?! Нафиг вы нам тут не нужны, москали проклятые! Только суньтесь – огребете звездюлей по полной! Будем гнать вас до самой Москвы и дальше!». Он хотел ещё что-нибудь добавить, но настроение изменилось. Даже хотел ничего не сохранять, но потом махнул рукой и нажал ввод. Почему он вообще участвует в этих идиотских перепалках? В чём их смысл? Почему он ненавидит незнакомых ему русских ребят, которые пишут всё это из Москвы, Рязани, Твери или Владимира? Почему они ненавидят его? В конце концов, он даже не помнил той России, вокруг которой ломалось столько копий.

…Так случилось, что отца своего Сева совершенно не помнил: его мать была чрезвычайно шустрой девушкой и как-то между делом оказалась «в интересном положении». Уж по какой причине она сохранила ребёнка – осталось тайной. Тем не менее, оправившись от родов и пристроив Севу у бабушки, она продолжила вести прежний образ жизни и в итоге оказалась женой одного местного олигарха средних размеров. В браке она родила ещё двоих детей. Сначала они переехали жить в Москву, а потом, перед самым кризисом – в Америку, где с тех пор и проживали. Сева сначала рос с бабушкой, а после её смерти остался один. Мать изредка ему звонила и иногда даже присылала немного денег, на чём их контакты и исчерпывались. Политикой он стал заниматься года три назад, забросив университет. Причин тому было две – финансовые трудности и общая бессмысленность пребывания в студенческом звании. Изучал он историю Рима, и в какой-то момент решил, что изучать историю каких-то давно вымерших народов, игнорируя происходящее вокруг – занятие глупое и неблагодарное. С такими мыслями он и попал в политическую журналистику – желал описывать историю современности.

Современность оказалась мелкой и суетливой. Тем не менее, он быстро сделал хорошую карьеру. В отличии от своих более зрелых коллег, он совершено не помнил Федерацию и потому писал об уральской политике без туманных аллюзий и полунамёков, воспринимая действующих лиц такими, какими они ему были представлены.

Конечно, будь он чуть постарше, он бы зафиксировал, как в какой-то момент рухнул мир, в котором он родился. Но в те годы на глазах меняющаяся реальность его совершенно не занимала. Его бабушка была учителем истории в средней школе, и по привычке, она больше интересовалась далёким прошлым.

Поэтому для Севы новый учебник по курсу современной истории Урала казался просто новым, потому что старого он не проходил никогда и даже в глаза не видел. И когда, во время летних каникул, он отрабатывал трудовую практику и грузил в самосвал старые учебники, ему даже не пришло в голову оставить один на память. А зря! Его коллега и сверстник Валера Горячев сохранил один и когда уже интересующийся политикой Сева листал его, он, конечно, был изумлён. Вопреки тому, что говорили в школе и по телепанелям, ничего страшного и ужасного в существовании России как бы и не было. Потом он как-то читал газеты последних предкризисных месяцев и даже лет. Ничего! Никаких даже предчувствий! Жила страна, жила-жила, а потом умерла. Осталась только на старых картах. Да и то! В старых энциклопедиях и атласах, которые ему попадались в букинистических магазинах и на развалах, где нищие пенсионеры пытались продать свои ставшие ненужными «богатства» чаще можно было обнаружить СССР. А Россия… Она как-то потерялась, будто и не было её никогда. Точнее была когда-то очень давно, при царях. Потом долго-долго был великий и уже почти полузабытый СССР, а потом мелькнула какая-то невнятная, странная, постоянно меняющаяся и, казалось, стыдящаяся самой себя, Россия.

Силясь расширить свои познания о недалёком прошлом, Сева при случае не упускал возможность почитать какую-нибудь старую советскую или российскую книгу, пытаясь её понять. Честно сказать, временами это было довольно неловкое и непривычное занятие: пожелтевшие страницы, покрытые цветастым многословием ещё можно было вынести, но вот душевные терзания и проблемы персонажей из советского прошлого были временами непонятнее, чем самые забористые пассажи мистической прозы современных вьетнамских писателей.

С российской предкризисной прозой было проще, но некоторые бытовые детали и ходы мысли откровенно озадачивали. Особенно загадочным казался Пелевин: стоило автору уйти от метафизических рассуждений, как Сева уже не мог понять, на что он намекал и что хотел сказать. Иногда он просто впадал в отчаяние. Пелевина, между прочим, Севе подсунул его сосед, спившийся субъект Юрий Павлович. Подсунул, пьяно хихикая и восторгаясь «глубиной пелевинской прозы». Даже утверждал, что «ему удалось поймать что-то неуловимое, что было в той России».

Этот самый Юрий Павлович обычно представлялся «жертвой путинского режима». Свой статус он аргументировал общей нищетой и двумя несчастными детьми, которых он со своей покойной супружницей Вероникой родили в угаре обещанных Путиным «материнских» денег. На момент начала раздачи денег у них уже была старшая девочка Оля, но супруги решили получить обещанное и зачали ещё и Петечку. Естественно, никаких денег на руки они так и не получили: пока истекали положенные три года, ни Путина, ни тех, кто был бы готов отвечать за данные некогда обещания, на горизонте уже не было. Сам Юрий Павлович работал в некоей конторе клерком, как и его супруга. С началом кризиса экономики они разом остались без работы, и, как скоро выяснилось, без всего. За несколько лет они безобразно обнищали и начали попивать. Вероника тяжелее мужа пережила утрату всех перспектив и ориентиров в жизни, даже слегка повредилась умом. Сева застал её уже в тяжёлом состоянии, спившуюся и несчастную. Юрий же Павлович находил себе какие-то случайные приработки, периодически демонстрируя соседям атавизмы отцовских чувств к детям. Впрочем, дети давно уже жили своей тяжёлой и страшной жизнью: Оля работала проституткой, и были все основания полагать, что и брат её промышляет примерно тем же. Сева старался не думать про ужасы и для успокоения совести иногда давал соседу денег. Юрий Павлович чувствовал себя обязанным как-то отблагодарить соседа, и не мог придумать ничего лучше, чем навещать Севу. Обычно эти визиты сводились к пространным беседам на тему: «просрали сволочи Россию, и как теперь жить – не понятно». Иногда приносил какие-то книги, оставшиеся со времён офисной карьеры. Именно так в руках Севы оказался вышеупомянутый Пелевин. Сева внимательно изучил разрекламированную книгу, мучительно пытаясь найти там что-то о той России, но кроме неясных намёков и непонятных шуток ничего про Россию не находил, ну разве что запала ему в душу фраза про то, что «заговор против России несомненно существует, и в нём участвует всё взрослое население». Другие докризисные книги, вроде «легендарной» Робски, повергали в уныние: эта самая Робски вообще казалось чем-то неуместным – страна стояла на пороге жесточайшего кризиса, а огромными тиражами выходили удивительные по своей бездумности и банальности невесёлые похождения бесящихся с жиру тёток.

Но на самом деле, литература увлекала его не сильно, и он всё больше предпочитал изучать доступные общественно-политические документы. Удивительное открытие ждало его сразу после решения поискать какие-нибудь политические книги. При всех многомиллионных тиражах идеологических книг, найти в свободном доступе материалы советских съездов или что-то из жизни Федерации было невозможно. Впрочем, среди литературной макулатуры, на почётном месте у Севы стояли настоящие раритеты: «Материалы XXV съезда КПСС», красиво изданный сборник статей «Мы вместе должны сделать Россию единой, сильной…» без года издания и программа «Российской Партии Социального Прогресса и Реформ», которая вроде как толи участвовала в каких-то выборах, толи просто собиралась это сделать. Кроме красиво изданной программы ничего про эту партию найти не удалось, и даже опрошенные современники бурной жизни Российской Федерации ничего вспомнить про РПСПР не смогли. Материалы съезда КПСС хорошо смотрелись только на полке, где их красный коленкоровый переплёт бросался в глаза. Содержание же книги с окружающей реальностью никак не состыковывалось, будто прошло не несколько десятилетий, а века и геологические эпохи: географические и экономические категории, которыми смело оперировал в своём докладе Л.И.Брежнев устарели безнадёжно. Программа РПСПР вообще содержала в себе все возможные социальные обещания, и была невыразима тускла. Севе даже подумалось, что поменяв слово «Российская» на слово «Уральская», программу можно было бы пустить в оборот, если республике понадобится новая партия.

Последняя же книга, синеобложечная «Мы вместе…» более всего поразила Севу. В одно хмурое похмельное утро именно она стала своеобразным открытием России для Севы.

Он проснулся в квартире, где жила его тогдашняя любовница, энергичная 30-летняя редакторша отдела новостей и от скуки начал ковыряться в библиотеке, оставшейся от уехавших куда-то далеко хозяев. Судя по дарственным надписям на книгах и многочисленным подарочным фотоальбомам, бывший хозяин при Федерации был влиятельным человеком, депутатом или крупным чиновником (впрочем, и квартира хранила следы былого величия, уже изрядно потускневшего). Так вот среди всяких видовых альбомов и книг о различных городах России, он обнаружил пластиковый портфель с надписью «Единая Россия». Внутри лежала вышеупомянутая книжка, блокнот, ручки и календари с портретами неизвестных Севе людей. Судя по всему, на каком-то мероприятии хозяину квартиры выдали этот сувенирный портфель, и он, даже не открыв его, закинул в шкаф. Сева заинтересовался книжкой и начал читать.

Больше всего его поразило какое-то совершенно слоновье убеждение неизвестного автора в том, что Россия и её единство – это какие-то само собой разумеющиеся вещи. Ощущения можно было сравнить с ощущением жителя пустыни, которому в руки попала рекламная брошюра торговцев фонтанами. Сева ещё больше был шокирован датой выхода брошюры. Выходило, что она была написана и выпущена примерно за пару лет до кризиса. Короче говоря, брошюры Сева изъял для коллекции, и с тех самых пор начал аккуратно интересоваться предкризисным временем. Многие вещи стали понятнее, но далеко не все.

Вчитываясь в пространные рассуждения об «особом пути России», «выполнении национальных проектов», и «укреплении вертикали власти», Сева всё время думал – ну неужели же ничего вокруг не настораживало неизвестных авторов статей? Неужели они не видели вокруг себя совсем скорого крушения России? Да и что вообще было для автора эта самая Россия? Никаких ответов на этот животрепещущий вопрос в книге не давалось. За трескучим многословием возникал странный образ страны-лозунга – не земли, ни народа, ни нации, а именно лозунга. «Россия – то! Россия - сё! Россия – туда! Россия – сюда!» Но практический смысл всего этого оставался неясным.

Если бы автор дал простой и внятный ответ на вопрос – для чего нужна Россия миллионам её жителей, это, возможно, наполнило бы книгу неким смыслом. Но в том-то и беда, что этим роковым и главным вопросом автор совершенно не интересовался. Всё велеречивое рассуждение велось именно с той позиции, что Россия – это объективная данность и она сама собой разумеется как абсолютная ценность и безусловная реальность, как небо и солнце.

Короче говоря, судя по текстам начала века, тогдашняя реальность совершенно не предполагала сценария стремительного развала России, а грозные филиппики в адрес «неконструктивной оппозиции» выглядели какой-то ритуальной бранью. Да и где была вся эта оппозиция в судьбоносные дни Кризиса? Там же, где и исчезнувшая в миг «многомиллионная центристская партия патриотов России».

Настольные часы с голографическим видом Владивостока пробили шесть, Сева отключился от сети и вышел из кабинета, на ходу одевая пиджак. На банкет его не пригласили, а потому он поехал на альтернативную вечеринку в модный клуб со ставшим провокационным названием «Mo’s Cow». Там должны были собраться все остальные молодые и энергичные кадры Уральской республики, в силу скромных должностей не приглашённые на официальное празднование Дня конституции в ресторан «Порто-Франко».

8. Mo’s Cow

В баре было пусто, поэтому Сева сел за любимый столик в углу и заказал ужин. Клуб этот открыл некий мутный американец-экспат, которого и звали Мо. На самом деле его звали Моузес Винт и был он дёрганным и татуированным верзилой двухметрового роста. История его появления в Екатеринбурге была туманной, и разные рассказчики рассказывали её по-разному.

Говорили, что Мо изначально жил во Владивостоке, где у него был бар, который тоже назывался «Мо’s Cow». И с кем-то он там повздорил, что-то с его баром случилось и он переехал на Запад. По другой версии, более романтичной, но вполне реалистичной, в каком-то кабаке он познакомился с уральской девицей, которая танцевала стриптиз. И вроде как именно с ней он и приехал в Екатеринбург.

Как бы там ни было, но его заведение очень быстро стало популярным. Впрочем, конспирологически настроенные граждане подозревали в коммерческом успехе американца и самом факте его появления влияние гораздо более грозных сил, чем какая-то длинноногая девка. Мо подозревали в тесной связи с ЦРУ, хотя зачем ЦРУ понадобилась подобного вида резидентура в ситуации фактической подотчётности ему и МВД и КОК, было не совсем ясно. Как сказал как-то Севе его конфидент из КОКа, подполковник Михайлов, «в хорошем разведывательном хозяйстве лишних ушей не бывает». Кстати, на всякий случай он просил не вести в клубе антиамериканских разговоров во избежание проблем. «Цены опять поднялись», – грустно подумал Сева. Каждый новый чих из Москвы приводил к падению уральского франка, а в свете ситуации в Приволжье он должен был рухнуть совершенно. «Вот зря я вчера обменял доллары!», – подумал он – «Надо было менять сегодня…ну или завтра!».

…Обменял деньги он совершенно случайно, можно даже сказать – по-глупому. Обычно, он старался менять только необходимую сумму, справедливо опасаясь галопирующей инфляции. Вчера, по традиции, выпив в этом же самом «Mo’s Cow» положенное количества спиртного, Сева нетвёрдой походкой вышел из бара и принялся ловить такси. Пропустив несколько частников (посадка в частную машину в последние месяцы почти в ста процентах случаях оканчивалась ограблением и избиением), он, наконец, залез в тёплое нутро зеленого такси и заплетающимся языком назвал адрес. Таксист-китаец кивнул головой и заботливо включил телепанель, где шло бесконечное реалити-шоу «Геи против лесбиянок-3». Сева не был его фанатом и непроизвольно выразил свои эмоции гримасой. Таксист мгновенно оценил ситуацию и на панели замелькали какие-то китайские видеоклипы с неизменными толпами пляшущих китайчат. «Говорят, завтра доллар упадёт!», – вдруг сказал таксист равнодушным голосом. «Это с чего это?», – Сева очнулся от пьяного полузабытья и судорожно соображал, что такое могло случиться за несколько часов. «Ну как, вроде завтра американцы заявят о начале интервенции, доллар упадёт, а наш франк вырастет!», – убедительно продолжил таксист, и видя на лице пассажира недоверие, сослался на авторитетный источник: «Вот прямо перед вами вёз военного из генштаба, так он так и сказал: завтра, говорит, всё начнется!». Сева начал лихорадочно соображать, что следует делать в такой ситуации. «Мне-то что, у меня долларов нет, а вот у кого есть – ох, им бы срочно поменять!», – вздохнул таксист, пропуская на перекрестке пешеходов. «Где сейчас поменяешь-то?», – недоверчиво спросил Сева, пытаясь собрать пьяный мозг в дееспособный мыслительный орган. В другой бы ситуации, точнее, в более трезвом виде, он бы, конечно, сразу раскусил разводилово, но… Контрабандный китайский бренди сыграл злую шутку. «Так у менял, они же не в курсе! Вон, у бухарского посольства круглые сутки стоят…», – таксист продолжал разыгрывать равнодушие. Тут у Севы случилось окончательное помутнение, он, конечно же, велел ехать к бухарскому посольству и там, не выходя из машины, поменял хрустящие доллары на потёртые франки. «Хорошо, хоть деньги не фальшивые подсунули! Впрочем, это был бы серьёзный косяк, да и зачем рисковать? Итак объебали по-полной программе… К чему вообще эта маета с франками?», – раздражённо думал он, вертя в руках журнал «Удовольствия». «И таксист, гнида, явно профессионально разводит! Поймать бы его… Сдать в КОК…Надо, кстати, может завтра статейку написать про это… Мол, новый вид мошенничества… Вот во Владике не стали же заморачиваться, и правильно! Зачем печатать эти фантики, если можно просто признать хождение евро, доллара и йены! Ну ещё тенге, в конце-то концов. И ведь никаких проблем», – и Сева предался сладким воспоминанием о поездке во Владивосток.

…Владивосток, конечно, расцвёл. Столица авантюристов всего региона, самый свободный и весёлый город! Да что там, просто сказка. Во Владике явственнее всего чувствовалось, что это не чуть замаскированная Россия, а самая что ни есть независимая страна. На улицах надписи кириллицей, латиницей и иероглифами были представлены примерно в равных пропорциях, хотя латиница всё-таки преобладала, так как любая вывеска в любом случае дублировалась по-английски. Но главная фишка – правостороннее движение, с которого, собственно и началось отмежевание Дальнего Востока. Сказать честно, другие города ДВР производили менее благоприятное впечатление, но перелом был ощутим везде: обилие китайцев и корейцев, малайцы, филиппинцы и чёрте кто ещё. Владивосток полюбили экспаты, туда съехались и поселились любители анонимной свободы с половины мира: бордели всевозможных ориентаций, почти легальные наркопритоны, никаких ограничений на алкоголь и табак! В Находке и Хабаровске свобода была ещё более захватывающей, впрочем и жизнь там была опаснее и суровее. Веселее ночной была только финансовая жизнь столицы ДВР. Американцы и японцы смотрели на неё сквозь пальцы, но когда лопнул крупнейший частный банк ДВР – VDV Bank, все сразу засуетились и озаботились наведением мало-мальски приличного порядка. Сева бы и сам угорел с этим банком, но его заранее предупредили о проблемах знакомые, позвонили ему накануне краха и настойчиво порекомендовал закрыть счёт. Все эти мысли развлекли Севу и он даже стал весело насвистывать «Влади, Влади, нихао, рашен лэди», хит с последнего альбома мэтра дальневосточного шансона – Владика Ли.

Благостное настроение было прервано оживленной полемикой за соседним столиком, где разместилась группа мужчин в форме – один в форме уральской республиканской гвардии, двое – в форме армии Казахстана, с нашивками дивизии быстрого реагирования «Аблай-хан», составлявшей костяк экспедиционного корпуса генерала Бардамбаева. Сева поморщился и многозначительно посмотрел на стоявшего в отдалении метрдотеля Рому. Но тот только сочувственно закатил глаза: в последние недели людей в форме стало много во всех заведениях и высказывать им негостеприимство было категорически не рекомендовано полицией. Собственно в дискуссии участвовали гвардеец и один из «казахов», молодой парень с соломенными волосами и пронзительно синими глазами. Второй казахстанец, судя по видимым фрагментам лица (он лежал лицом на столешнице) был натуральным казахом, в дискуссии не участвовал, лишь изредка издавая какие-то звуки.

– Нет, ты мне скажи, братишка, как такое может быть, а? Ты ж, блядь, русский! Так какого хрена тут происходит-то, а? Вы чего, реально будете воевать?

– Подожди, подожди… - мордастый гвардеец сидел подпирая голову руками и тоже был нетрезв – Я уралец… Понял? Уралец я….

– Нет, кто ты по национальности, Серега, а? Татарин? Башкир? – нажимал белобрысый «казах».

¬– Подожди, Вась… Я ж на Урале живу? Значит я уралец. Понял? Уралец я.., - гвардеец задумчиво погладил по горлышку бутылку «Ельцинки», а потом, не спеша, начал разливать её в три стопки.

– Ага, а я тогда выходит казах, да? Казах я? – горячился Вася, – Это вот Ермек казах, а я – русский, хоть и живу в Казахстане, понятно?

– Ты… Да хер знает. Я, Вась, уже нихрена не понимаю… Русские – это русские. Казахи – это казахи. Уральцы – это уральцы. А ты русский казах! – и гвардеец радостно хлопнул ладонью по столу.

– Нет, Серёжа, нет… Вам тут всем мозги запудрили… Я, бля, охуеваю с вас! Мы там живём… Все годы переживаем, как она там, Матушка-Россия… Как вы тут… А вы тут уже и от нации своей открестились! Вы тут уже, блядь, уральцы! Это как так? Да мой отец бы сейчас от инфаркта помер, если б тебя услышал! Да вы не сопротивляться должны Пирогову! Вы должны ему навстречу бежать, понял? С хоругвями и крестным ходом! На коленях прощение просить у России за всё за это вот! – он нагнулся к собеседнику и зашептал, – Я с детства ждал, что Россия снова будет великой! С детства! Мой отец меня так воспитывал – что, мол, рано или поздно бардак кончится и вернётся всё на свой истинный путь. Русские танки, русские флаги… И что? И вот теперь наоборот? Позавчера читал в «Казахстанской правде», что по просьбе правительств ваших и в соответствии с этим сраным новосибирским соглашением Казахстан готов послать свои войска для подавления Москвы! Понимаешь? Да у нас там все националисты пересрались, что русские танки до Алматы доедут, а выходит всё наоборот! Абсурд!

– Ээээ… зачем вы тут ссоритесь? – вмешался в спор Ермек, с трудом поднимая голову со стола, – Вася, он что, не уважает нас, Казахстан не уважает, да?

– Себя он не уважает. Они тут, Ермек, совсем стыд потеряли… Козлы уральские…

– А вот за козла ты мне сейчас ответишь, чуркан! – и встав во весь рост гвардеец попытался ударить собеседника бутылкой по голове. В несколько мгновений завязалась безобразная драка.

– Суки! Предатели! Козлы! Ермек, мочи их! – громко вопил Вася, отчаянно вырываясь из рук набежавшей охраны. Ермек порывался помочь другу, но никак не мог подняться из-за стола. В это время бушующего гвардейца сосредоточенно оттаскивали в сторону подбежавший гардеробщик и метрдотель.

Сцена получилась безобразной, а пьяные вопли белобрысого казахстанца вогнали Севу в тоску. «Союзничек, блин!», – ругался он, ломая китайские зубочистки. «Много он понимает! Живут там, под казахами, ещё и учат нас! Сволочи все. Нас тут как баранов резать будут, а такие вот гады ещё и помогать им станут». Он снова вспомнил все эти бесконечные препирательства в сетях, все эти потоки ругани и обвинений, угроз и попыток аргументировать ненависть. «Конечно, он прав. Прав, потому что предатели мы и есть», – Сева вспомнил как умирающий дед шептал в полубреду: «Наши вот скоро вернуться. Вот увидеть бы… Как наши вернулись».

9. Вечер с Узбеком

…Ислам Реджепов, называемый за глаза Узбеком, был самой загадочной фигурой на всём построссийском пространстве. В нём будто бы воплотился весь хаос, бушевавший на территории бывшего СССР в первые годы XXI века.

Относительно происхождения его богатства и влияния ходили разные версии. Самая распространенная была такой: якобы ещё при жизни Туркменбаши Реджепов имел непосредственное отношение к его личным деньгам, а в суете и неразберихе, последовавшей за внезапной смертью пожизненного президента Туркменистана, сумел благополучно раствориться в степях Евразии с изрядной долей доверенных ему финансов. Вроде бы потом наследники Туркменбаши охотились за ним по всему миру, но не преуспели. Впрочем, поговаривали, что всё это было грандиозной аферой и широко разрекламированными поисками «золота Туркменбаши» руководил чуть ли не родственник Реджепова.

Как бы то ни было, но уже во время Январской революции в Туркмении Ислам Реджепов оказался в первых рядах революционеров и, пользуясь этим, умыкнул золотую статую Туркменбаши (по другой версии – только её голову). Версия эта, конечно, глупая. К туркменским событиям Реджепов, несомненно, имел отношения, но само его появление в революционном Ашгабате окутано тайной: что Реджепов там вообще делал? И почему председатель Временного Совета Туркменской Революции, капитан Ораздурды Орыев сразу назначил Реджепова Министром финансов? Впрочем, насчёт недолго министерствования Реджепова в революционном Ашгабате единого мнения нет, скорее всего, на финансы он посадил своего младшего брата, Раиса, позже убитого террористами из подпольной «Армии Великого Туркменбаши». Несомненно, Туркменская революция вновь обогатила Реджепова. Но не золотой головой Туркменбаши, а, доступом к финансам Туркменистана. Говорят, первым делом он добился уничтожения не только всех материалов по исчезнувшим деньгам Ниязова, но и лиц, эти материалы собиравших. Короче говоря, куда в итоге делись деньги Туркменбаши – стало одной из загадок XXI века.

…Знающие люди утверждали, что на самом деле Реджепов, как значимая фигура, возник в Центральной Азии по велению ЦРУ. Вроде бы каким-то образом, работая в Европе с финансами туркменского диктатора, он вышел на контакт с американцами и благодаря их поддержке ему удалось пересидеть трудные времена в Америке.

В Центральной Азии он вновь возник через несколько лет при странных обстоятельствах. В самый разгар «Майского восстания» его видели в мятежной Фергане, но чем именно он там занимался в такое горячее время – не ясно. Говорят, заведовал подвозом американского оружия со складов в Афганистане. Оружие возили через Туркмению (тогдашняя военная хунта генерала Худайбердыева в пух и прах поссорилась с узбеками и готовила крупномасштабный поход на Ташкент, поддерживая по такому случаю всех врагов центрального правительства). Очевидно, во время этих сомнительных транзакций судьба и свела двух авантюристов – теневого воротилу Реджепова и бравого капитана Орыева. Тогда Реджепов уже активно рекомендовался узбеком, очевидно, дистанцируясь от своего туркменского прошлого и пытаясь завоевать доверие у новых партнёров. В итоге, оказавшись в эпицентре январских событий уже от туркменских союзников, он и получил кличку Узбек.

Заметим, что до сих пор не очень понятно, кто же на самом деле финансировал вооружение Ферганской Народной Армии. По общепринятой версии – американцы, но были и другие версии. Так, прокитайская The Kabul Post опубликовала несколько материалов, однозначно обвиняющих в ферганских событиях индийские спецслужбы и лично премьер-министра Раджасвами Вриндарата. Однако в Ташкенте, в последние недели Демократической республики прямо обвиняли во всех своих многочисленных бедах Пекин и тогдашнее националистическое правительство Чана Хунвея.

Короче говоря, чьим человеком был Реджепов – никому из непосвящённых было не ясно. Скорее всего – общим. Во всяком случае, во время подписания Рижского договора он уже был солидным человеком, Почётным секретарем Центральноазиатского Совета по развитию и инвестициям, Президентом Eurasian Media Group, крупнейшей вещательной корпорации в центральной Азии и советником Президента Паназиатского Банка. Впрочем, все эти титулы были красивой ширмой, на самом деле Реджепов продолжал торговать оружием, контролировал наркотрафик, работорговлю и всю оффшорную деятельность в Бухаре и частично в Бадахшане, этом Тянь-Шанском финансовом оазисе.

Там же, в Бухаре, была зарегистрирована Islam Redzhepov Group и IRG Bank. Его уважали, боялись, ненавидели и рассказывали разные ужасы. В частности, со ссылкой на «осведомленных людей» передавалась история о том, что именно Ислам Реджепов отравил злосчастного Туркменбаши по заданию иранской разведки, но это уже совсем неправда. Впрочем, все эти героически рассказы про воровство статуй и отравление Туркменбаши скорее всего придумали пиарщики Киргизской Республики, после того, как Реджепов попытался свалить тамошнего президента Манаса Будырбека, ставленника Китая, активно продвигаемого Пекином на пост Председателя Организации Объединенных Наций Азии. С Будырбеком у Китая ничего не вышло, но неудачная попытка Реджепова влезть в Киргизию обернулись для него колоссальным выбросом реального и фальшивого компромата, на котором, впрочем, и базировались все сведения о начальном этапе деятельности господина Реджепова.

После фактического развала России и подписания Рижского договора Ислам Хафизович развил бурную деятельность во всех новых странах. Спустя короткий срок, IRG стала крупнейшей финансовой структурой на построссийском пространстве. Сам Реджепов постоянно летал от Кёнигсберга до Владивостока, строя и строя свою собственную финансовую империю на руинах исчезнувшей России.

Тем не менее, ранние приключения Реджепова на просторах Азии мало кого интересовали в России. Но пришло время и его имя прогремело по всему построссийскому пространству. Случилось это после внезапного и стремительного краха Поволжского Республиканского Банка. Банк этот был создан специально для обслуживания счетов правительства рожденной в муках Поволжской Республики. Собственно, его крах так и не дал Республике возникнуть.

А дело обстояло следующим образом. В суете новообразований неким доверенным лицом и.о. Председателя Временного Правительства Поволжской Республики Гервасину было поручено срочно создать уполномоченный банк правительства. Дальше версии расходятся. По первой версии, поволжские чиновники пали жертвами аферистов, которые зарегистрировали параллельно с нормальным ПРБ одноимённый банк в Горном Бадахшане. И в решающий момент, когда на счета правительства поступили деньги от американцев и европейцев, вдруг выяснилось, что поступили они на счета подставного банка и в считанные минуты исчезли в чёрной дыре бадахшанского оффшора. По другой версии, никакого подставного ПРБ не было вообще, а в суете и неразберихе сами чиновники при помощи специалистов создали фантом ПРБ именно с целью украсть деньги. По третьей версии, речь шла о многоступенчатой афере, в которой все хотели всех обмануть. В любом случае, деньги пропали. Больше всех злились европейцы. На Агахана давили со всех сторон, требуя вернуть украденное. И действительно, пропало так много денег, что неудобно было даже Агахану. Но ничего не помогло, денег так и не нашли. Как во всем этом участвовал Реджепов – было не очень понятно, но от Кёнигсберга до Владивостока все были уверены, что уж он-то точно нагрел руки на этом дельце. Во всяком случае, сразу после скандала в Поволжье финансовые структуры Реджепова стали плодиться повсеместно. Что же касается Поволжской Республики, то после такого скандала о ней все мигом забыли и через некоторое время была создана шаткая и крайне неустойчивая конструкция Поволжской Федерации, без всякого сопротивления павшей к ногам вождей рязанского мятежа.

Вообще, ситуация с крушением ПРБ породила массу следствий. Так, испугавшийся Агахан разругался с Реджеповым и выгнал его из Бадахшана. Однако хитрый Реджепов, похоже, давно готовил запасные аэродромы и за некоторое время до того вверг в хаос и без того нестабильную Демократическую Республику Узбекистан и из её остатков вылепил Бухарский Эмират, отдав остальное в управление режиму Военного Совета Исламской Народной Армии Ферганы, провозгласившего вскоре Узбекскую Исламскую Республику.

Несколько недель возни и стрельбы в густой пыли Центральной Азии (очевидно, пригодились старые связи с торговцами оружием и ферганскими полевыми командирами) и вот уже с борта частного «Боинга», зафрахтованного одной из фирм Реджепова, на бухарскую землю сошёл наследный эмир древней Бухары. Во всяком случае, так был представлен туземцам и приглашенной прессе благообразный моложавый человек, являвшийся (как утверждалось) потомком последнего бухарского эмира Сейид-Али, бежавшего еще в 1920 году от наступающей Красной Армии в Афганистан. Этого милого человека и провозгласили Эмиром Бухарским под именем Али-Мохаммеда Первого. Его лицо, в чалме с неизменными очками и нарочитой бородкой красовалось на бухарских дирхамах, самой устойчивой валюте региона.

Эмират всплыл внезапно, но обильное удобрение мировой политической почвы Реджеповым и ещё рядом заинтересованных структур привело к моментальному признанию новой юрисдикции и принятию её в ООН и ООНА. Под Бухарой срочно построили американскую военную базу, сотни богатых и мутных людей по всему миру стали послами и почётными консулами Эмирата в своих странах, но самое главное – у Реджепова появилась своя собственная юрисдикция, которой он мог распоряжаться как угодно.

В отличии от Агахана, который отдал Горнобадахшанское Ханство на откуп совсем уж никчемным аферистам, Реджепов сразу взял курс на формирование благопристойной вывески. Знающие люди тонко намекали, что у Реджепова есть лицензия на финансовые аферы, выданная ЦРУ и европейскими разведывательными службами.

С этого времени Бухара расцвела и за несколько лет стала центром мирового отмыва денег. И в центре всех этих тысяч компаний и банков стоял он, Ислам Реджепов, почётный гражданин Эмирата, советник Эмира Али-Мухаммада I и премьер-министра Искандера Хадиса (представлявшегося собеседникам из бывшей России Сашей Хадисовым). Он, конечно, и сам мог бы быть премьер-министром, но его прельщала уютная роль теневого воротилы, да и это было бы уж совсем неприличным.

Концепция «Среднеазиатской Швейцарии» не полностью описывала жизнь Бухары. В Швейцарии ещё делали часы и сыр с шоколадом, в Бухаре же не делали ничего, кроме денег. Реджепов вывел за пределы Бухары даже наркоторговлю и оставил только финансы. К услугам богатых клиентов было целое государство, готовое вывезти финансы и самого клиента из любой точки мира дипломатической почтой и с помощью нескольких транзакций превратить его сомнительные деньги в солидные счета Emirbank, Credit Suisse de Boukhara или United Bank of Bukhara, не говоря уже о «банке банков» – IRG Bank. Тем не менее, какого-то особого внешнего преуспевания Бухара миру так и не явила. Гости эмирата, сражённые терминалом сверхнового аэропорта и подведенной к нему автотрассы удивлялись ещё больше, видя вокруг трассы неспешную жизнь Центральной Азии. Конечно, в Новом Городе было возведено несколько небоскребов и гостиниц, но всё это оставляло чувство какой-то декоративности и нарочитости.

Короче говоря, Реджепов создал тайную систему обращения «чёрных» денег внутри всего построссийского пространства и стал фактическим её хозяином. Благодаря этому, он знал всё про всех. В Европе много писали о его попытках захватить контроль над европейскими финансовыми структурами, но тут уже совсем всё было туманно и неясно. Злые языки поговаривали, что он давно уже влез в европейские финансы по самые уши.

На Урале Реджепова недолюбливали, но после отставки правительства Титаренко, ситуация в корне изменилась. Новая генерация политиков не особо скрывала своих связей с пресловутым «Узбеком», поэтому деловым кругам тоже пришлось кое-как подстроиться под новые условия. Впрочем, кое-какая альтернативная экономическая жизнь продолжалась, и вокруг противостояния старого и нового капитала и вертелись все политические интриги Уральской Республики.

Сам Ислам Реджепов прямо называл себя «самым горячим сторонником нерушимости Рижских соглашений». Не удивительно, что переворот в Рязани и падение Москвы взволновал его даже сильнее, чем Госдепартамент США. Более того, в Самаре только служба безопасности IRG Bank of Samara оказала сопротивление мятежникам: пока шла перестрелка, спецпредставитель Реджепова Малик Хайрулин методично копировал и пересылал всю финансовую документацию, параллельно уничтожая носители информации.

Короче говоря, Реджепов был человеком континентального масштаба. В Екатеринбурге ему принадлежал небоскреб «Азия-II», над которым в подоблачной выси горела неоном вывеска Islam Redzhepov Group. Обычно он принимал посетителей в своём огромном пентхаусе, или внизу, в специальном зале ресторана «Eurasia». Именно туда он пригласил на поздний ужин членов срочно сформированного Временного Совета Обороны Республики.

…Водянкин хотел приехать на встречу чуть раньше, предполагал кое-что обсудить без лишних свидетелей, но, к его разочарованию, в зале уже находились Жихов, его заместитель Михайлов и директор IRG Bank of Ural Борис Мурадов. Они сидели вокруг столика в низких кожаных креслах. Жихов что-то рассказывал, а Реджепов сосредоточенно слушал, подперев голову рукой. Водянкин вежливо кивнул всем издалека и сел поодаль, подав знак стоявшему у стойки бара официанту подойти. Первая встреча с Реджеповым всегда оставляла странное впечатление. «Тот самый Реджепов» оказывался невзрачным человеком среднего роста, с некрасивым лицом, низким лбом и лысиной, проглядывавшей сквозь негустые чёрные волосы с ранней сединой. Типичный узбек, которого можно бы представить торгующим фруктами на базаре, если бы не усыпанные брильянтами часы, подарок бухарского эмира и холёные руки банкира. В одежде он предпочитал черный цвет – безукоризненный чёрный костюм, чёрная шелковая рубашка со стоячим воротничком и чёрные туфли на тонкой подошве стали его фирменным стилем. Очень просто, но очень дорого. Водянкин так и не смог преодолеть в себе любопытства к этому человеку, хотя в последнее время они общались всё чаще и чаще. Наконец Жихов закончил говорить. Реджепов откинулся на спинку кресла, и некоторое время сидел молча, разглядывая потолок зала.

..Открылась дверь и в зал, с небольшими паузами, вошли Полухин, Овчинников, и председатель верхней палаты Законодательного Собрания, хозяин нескольких заводов Александр Огарихин. «А старика Моронина опять не позвали!», - злорадно отметил Водянкин. Спикера нижней палаты, старого лысого приспособленца, уже давно всерьёз не воспринимали, как, впрочем, и всю думу в целом.

10. Забавы молодых

Постепенно клуб заполнился народом. Сева встретил всех своих знакомых и коллег. За это он и любил, и не любил подобные мероприятия. Собственно, всё было заранее известно: кто придёт, кто что скажет, кто как будет вести себя до, вовремя и после пьянки.

Сначала в ход пошли напитки, официально выставленные в витринах, потом – контрабандные виски и китайский бренди без акцизных марок. Сева оказался за столиком, где сидели ребята с Уральского Телевидения. Им выдавали зарплату в франках, поэтому стол у них был скромный. Сева всегда тяготился бедностью своих коллег и поэтому, как обычно, взял ситуацию под контроль и сразу заказал массу еды и выпивки. Наступило приятное оживление, ему представили девчонку из Челябинска, какую-то тележурналистку с городского канала, и он немедленно и бескомпромиссно принялся с ней флиртовать.

В какой-то момент его схватил за руку и утащил в дальний угол совершенно пьяный Серёжа Пушкарин, пресс-секретарь министерства финансов. Сева сначала удивился, увидев его здесь, но из его путаного рассказа выяснилось, что вип-вечеринка в «Порто-Франко» прошла скомкано, а все «вожди» куда-то уехали вскоре после начала, сразу по завершению протокольной съёмки. Ну а он поехал допивать в Mo’s Cow. Севе стало интересно, что же такое происходит в верхах. Последние недели власти как будто впали в ступор. Пироговщина катилась к Уралу, а в Екатеринбурге упорно делали вид, что боятся совершенно нечего. Кроме усиленной пропагандистской обработки по информационным каналам (которая совершенно никого не вдохновляла и не впечатляла) никаких других мер не предпринималось. А тут ещё и этот нелепый банкет в честь нелепой же конституции! Между чем, непонятно когда возникшее политическое чутьё подсказывало, что развязка близка и Сева попытался выпытать из полупьяного уже Пушкарина все возможные подробности. Выяснилось, что президент и премьер держались бодро, но вообще всё было как-то нервно. Кроме того, некоторые персонажи отсутствовали в принципе – не было ни Ряшкина, ни Старцева, ни Трепакова. Отсутствие на протокольном мероприятии всего недобитого клана Титаренко очевидно имело какой-то глубокий смысл. Серёжа ещё туманно намекал, что в городе Реджепов и что «что-то произошло днём, но никто ничего не знает», после чего удалился в сторону бара нетвёрдой походкой.

Веселье, тем не менее, шло своим чередом, началось пение под караоке. Сначала последние хиты, потом какие-то песни в стиле конца прошлого века, потом песни на иностранных языках. Сева и сам решил что-нибудь спеть, чтоб окончательно поразить воображение провинциальной телезведочки и, выхватив микрофон из ослабевших рук коллег, вдруг неожиданно для себя заказал гимн Республики. На мгновенье шум прекратился, потом раздались какие-то протестующие вопли, но с первыми звуками что-то изменилось.

Конечно, это было глупо. Пафосный и корявый гимн Республики, наскоро переделанный из старинной песни первых сепаратистов и с тех пор носивший название «Преображение Урала» мог вдохновлять людей на что-то только в ситуации глубокого опьянения, но сейчас кроме опьянения Сева почувствовал кое что ещё. Ему захотелось громко и дерзко проорать эти затёртые слова, что б услышали в Перми и Москве, что б знали, что не все так просто… Что ему, простому парню из Екатеринбурга, не нужна их Москва, потому что он сам там никому не нужен, а в этой глупой республике востребован и даже вроде как уважаем. Короче говоря, бывают моменты, когда человеку хочется спеть гимн своей страны, чтоб хоть на мгновенье почувствовать себя частью чего-то большего. Особенно тогда, когда земля вот-вот может уйти из-под ног, а хрупкая, но привычная реальность рассыпаться, обнажив бушующее море враждебной и страшной неизвестности. В такие моменты человек хватается за то, что у него есть – хоть бы и за такую призрачную категорию, как государство. Даже если государство это в трезвом уме кажется ему нелепым недоразумением, возникшим на карте по какому-то непонятному недосмотру судьбы.

Когда Сева добрался до припева, подпевал уже весь зал:

– Преображение Урала! Добрых! Дел! Начало! – кричал в микрофон Сева – Патриотов! Движение! За преображение!

Страх и неопределённость последних дней всех держали в напряжении. Можно сколько угодно успокаивать себя – мол, мы такие молодые, просто хотели работать и зарабатывать, мол, надо было как-то жить, но не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понять простую и незатейливую мысль: большие начальники всегда успеют убежать, а отвечать за всё придётся тем, кого поймают, кому и бежать-то некуда. Может быть поэтому окончание пения ознаменовалось овациями, потом гимн начали петь по второму разу, но Сева уже не пел и только целовался с челябинской девушкой, периодически напоминая себе, что её зовут Даша, чтоб не забыть её имя в самый ответственный момент. В этот момент в клуб вошли вооруженные спецназовцы КОКУРа и, потребовав выключить музыку и включить свет, взошли на сцену. Один из них, очевидно, старший по званию, не снимая маски, громко произнёс:

– Дамы и господа, в Республике предотвращена попытка государственного переворота и введено военное положение. Поэтому заканчиваем веселье и расходимся по домам. Завтра всем выходить из дома только по необходимости и с документами, обязательно, ясно? Всё!

Так закончилась эта странная вечеринка. Сева же решил завершить начатое и, подхватив под руку захмелевшую челябинскую телезвёздочку, проворно получил в гардеробе одежду и, поймав такси, повёз добычу в свою квартиру. Их несколько раз останавливали военные патрули, Сева отрывался от губ девушки и выходил из салона, размахивал своими удостоверениями и помогая водителю разрулиться с бдительными патрулями. Короче говоря, доехали с приключениями.

Он накинулся на неё в коридоре, почему-то она показалась ему очень красивой и желанной, она что-то говорила про маму, но он не слушал, лез ей под майку, в джинсы, безжалостно целовал ей шею и подталкивал к виднеющейся в лунном свете импровизированной кровати.

* * *

Крушение всех планов и введение военного положения застало Игоря Кудрявцева врасплох. Он сидел в полной темноте в оставленной хозяевами квартире в старом центре Екатеринбурга.

Не доверяя уже никому, он, после того, как передал студенту Сергею полученный от военных распылитель токсинов, не спеша отправился гулять по городу. План был простой: погулять по городу, а потому вернуться в занятую им квартиру и ждать развития событий. Сразу после него выйти на связь с военными и действовать по обстоятельствам.

Квартиру он нашёл заранее, по наводке из сети и опираясь на свой богатый опыт. Дом был старый, поздней советской постройки. Судя по расположению, некогда выстроенный для работников обкома КПСС. Во всяком случае, он стоял прямо за перестроенным зданием Парламента, выходя на него окнами.

Квартира несколько ночей не подавала признаков жизни и ближе к утру Кудрявцев осторожно вскрыл её. Судя по затхлому воздуху, квартира была давно необитаемой. Куда делись хозяева – а скорее, хозяйка, - было совершенно неинтересно. Не создавая шума, он тщательно уничтожил самарский паспорт на имя Вадима Мурашёва: сжёг его в унитазе и смыл, тут же поругав себя за произведенный шум.

…Игорь не был профессионалом в разведывательном деле. Он вообще ни в чём не был профессионалом, а Кризис встретил рядовым сотрудником ФСБ. Работать в органах он хотел с детства, в университете старался привлечь к себе внимание и всё ждал, пока на него выйдут. В итоге, никто на него не вышел и он сам пошёл туда устраиваться. Гуманитарное образование и бурно выраженное желание бороться с врагами России способствовало зачислению его в отдел, занимавшейся слежкой за политизированной молодежью. Он успел несколько месяцев походить по сектантским собраниям «яблочной» молодежи, пообщаться с угрюмыми «скинхедами» и прочей публикой. С упоением писал отчёты, предлагая начальству изощрённые варианты раскола и нейтрализации врагов. Однако тут случился Кризис. Игорь ходил на работу, пытался что-то выяснить, но начальство молчало и уклонялось от объяснений. Даже когда в Москве всё уже было кончено, он по привычке пошёл на работу. Однако, зайти в здание УФСБ он не рискнул: перед ним толпились возбужденные граждане, периодически выкрикивая издевательские лозунги, большей частью матерные. На мгновение ему показалось, что среди зевак мелькнули его коллеги, но пока он шёл к ним сквозь увеличивающуюся толпу, они куда-то профессионально исчезли.

Атмосфера накалялась, и вскоре несколько самых хулиганистых парней всё-таки вошли внутрь здания Управления. В груди Игоря сильней забилось сердце. «Может быть, броситься к людям и вразумить их? Призвать сохранять верность конституции и сопротивляться интервентам?», – на мгновенье, ему захотелось совершить красивый поступок, но по настроению окружающих людей он понял, что всё кончится побоями или даже линчеванием. К зданию подъехали несколько джипов, и из них вышли крепкие парни, которые без раздумий вошли внутрь. За ними в распахнутые двери рванулись все остальные.

В это время сверху посыпались осколки стекла – из окна одного из кабинетов (это был кабинет начальника Управления) высунулся один из погромщиков, посмотрел вниз, и, прокричав что-то матерное, швырнул вниз портрет последнего президента Федерации. Портрет жалостливо звякнул об асфальт, и к нему сейчас же кинулись возбужденные энтузиасты. Игорь увидел подошедших операторов одного из телеканалов, а рядом с ним – трёх милиционеров. Журналисты увлечённо снимали мужичка, старательно топтавшего перед камерой портрет президента. Игорь подошёл к милиционерам и попытался прощупать их настроение. Сразу стало понятно, что рассчитывать на них не стоило:

– А ты что, из этих что ли? – мрачно поинтересовался низкорослый разбитной сержант, с опасным интересом заглянув Игорю в глаза.

– Похож, рожа-то крысиная, а! – поддержал его второй, чернявый, какого-то южного вида.

– Нет, я просто тут живу недалеко, опасаюсь, как бы не разнесли всё! – неубедительно соврал Игорь, мысленно уговаривая милиционеров не обыскивать его.

– А ты не бойся! Порядок в городе мы охраняем, приказ мэра! – авторитетно заверил его сержант.

– Но ведь это же погром! – Игорю вновь услышал звон битого стекла, который нарастал под радостные вопли толпы.

– Ну и что? Подумаешь, пусть люди выместят зло! Давно пора уже! – чернявый милиционер засмеялся и, потеряв к Игорю интерес, одобрительно засвистел, засунув пальцы в рот.

Обернувшись, Кудрявцев увидел выбивающееся из окон пламя и летящие из всех окон бумаги. Народ сосредоточенно растаскивал из здания мебель и оргтехнику. Вечером по телевизору он увидел подборку сюжетов из разных регионов: управления ФСБ были разгромлены повсеместно, а Лубянка продолжала гореть в прямом эфире... Мир Игоря рухнул и, во избежание проблем, он собрал самое необходимое и уехал к бабушке в деревню под Тверью. Потом ездил по разным городам, брался за любую работу и ненавидел всё вокруг. Ни в какие подпольные организации он не входил и не стремился, по опыту своей работы зная, что большинство их них должно быть под колпаком новых органов безопасности.

Иногда он задумывался, кто там сидит во всех этих тайных полициях и жандармериях, обоснованно подозревая многих своих бывших коллег в измене. Так продолжалось до тех пор, пока он не прибился к одному продовольственному складу на окраине Москвы. Там он и встретил известие о путче в Рязани. Сначала он не верил в успех выступления, но когда на его глазах ооновская администрация в несколько часов оставила Москву, он воспрянул духом, присоединился к отрядам погромщиков и отвёл душу на разгроме офиса ООН и ещё нескольких коллаборационистских контор. Потом, когда в город вошли пироговцы и начали создавать властные органы, Игорь достал из тайника своё старое удостоверение и ещё кое-какие бумаги и отправился устраиваться на работу. Помыкавшись, он дошёл до самого Лапникова, главы создаваемой Службы безопасности России и, наконец, вернулся к родным пенатам. В ситуации нехватки кадров и общей неразберихи, он попросился в разведку, и после ускоренного инструктажа был отправлен в Новосибирск. Там всё прошло хорошо, хотя власти довольно скоро очнулись и даже смогли задержать часть разведгруппы. Игорю удалось скрыться и, после различных дорожных приключений, вернуться в Москву. И вот – второе задание. Его отправили на Урал, готовить падение тамошнего режима. Игорь чувствовал себя суперагентом и героем…

…Глядя по старомодной телепанели прямую трансляцию торжественной речи президента Уральской Республики Полухина, Игорь буквально сгорал от нетерпения. В Новосибирске всё получилось очень красиво и произведённый гибелью верхушки Сибирской республики пропагандистский эффект пожалуй что и превзошёл его практические последствия. Однако президент договорил свою речь, присутствующие послушно захлопали в ладоши и трансляция завершилась. Игорь понял, что операция провалена. Из окна он видел отъезжающие кортежи и картина была совершенно ясная: теракт не удался.

Он с самого начала чувствовал какую-то нарочитую опереточность всей операции. Нелепые студенты, многословные вояки, найденный по московской наводке молчаливый и покладистый Борис Борисович – всё было каким-то нарочитым и очевидным. Особенно этот самый студент Егорушкин! Если ресторан «Порто-Франко» постоянно используется для государственных приёмов, то весь персонал должен быть на сто раз перепроверенным. Включая и Егорушкина, в конце-концов, он там, пол года подрабатывал официантом. Если тут есть какая-то спецслужба, то вся эта шайка явно должна была быть под колпаком, и этот чёртов студент в первую голову! С его-то манерой на каждом углу излагать свои пропироговские взгляды! «Хорошо, что я сам не пошёл эту дрянь закладывать…», - трусливая мысль на секунду возникла, но Игорь тут же от неё отмахнулся.

Да, а спецслужбы на Урале были. С их работой он столкнулся ещё будучи в Кургане, где его долго опрашивал какой-то нудный мужичок из «Комитета Охраны Конституции Уральской Республики» (придумали тоже, а!). Работали ребята спокойно, но, как видно, неплохо. В Москве, перед забросом, ему передали кое-какую информацию о состоянии дел в Республике, но она мало походила на реальность.

Вообще, складывалось впечатление какого-то неприятного спектакля, который можно принять за реальную жизнь, только очень сильно этого желая. И правда, с чего бы это в последние месяцы, когда ситуация так обострилась, расслабляться спецслужбам? Конечно, приятно думать что у них от страха случился паралич и они все с утра до ночи пили от ужаса, как утверждал в публичных выступлениях министр информации Бурматов. Но вот если с другой стороны посмотреть? Ведь есть кураторы, есть их личные интересы, в конце-концов… Да и ситуация на местах вроде бы спокойнае, народ особо не выступает. Может, это всё такая ловушка? Изощрённый способ выявить агентуру и своих недовольных? Тонко работают черти, если так… По своему опыту работы в ФСБ Игорь знал, что его коллеги в такой ситуации сразу закрутили бы все гайки и устроили бы тут террор. Но видать не даром КОКУРом управляет не бывший чекист, а какой-то непонятный коммерсант, о котором в Москве вообще ничего не знали.

Итак, гости в ресторан приехали и уехали. Слишком быстро для праздника, но всё-таки они уехали живыми и здоровыми. Атмосфера накалялась – и в голове у Кудрявцева, и в городе: были видны вертолёты, летающие над городом, да и патрули появлялись в секторе обзора слишком часто.

В новостях, которые он получал по всем каналам, доступным его коммуникатору, чувствовалась какая-то недосказанность. Ближе к вечеру прошло сообщение о встрече стран Рижского договора в Екатеринбурге. «Вот бы где токсинов распылить!», - подумал Игорь, и снова начал перебирать в голове все возможные варианты дальнейшего своего поведения. Что ж, подождём ещё день.

Игорь доел последнюю шоколадку и снова углубился в коммуникатор.

11. Большие возможности

– Я вам вот что хочу сказать… Только вы отнеситесь к моим словам серьёзно. Они важные, друзья мои. Может быть, самые важные в вашей жизни, - Реджепов встал и неспешной походкой («Как Сталин в старых фильмах!», – машинально отметил Водянкин) пошёл вокруг зала, за спинками кресел. – Многих, конечно, интересует судьба денег. Или, скажем так, многие думают, что вот можно сейчас бросить тут всё и уехать… Сесть в самолёт – и улететь. В Астану, в Бухару, в Кабул… Вроде бы просто. Война, туда-сюда… Всё спишет, так говорят, да?

Совсем уж театральным движением Ислам Хафизович наклонился и заглянул в глаза Овчинникову, который как раз оказался в ближайшем кресле.

– Какая война… Что вы… Да и не я... - рассеяно откликнулся премьер.

– Вот вы думаете тут все… Думаете я тут выпендриваюсь перед вами, да? Кокетничаю, как девочка. Театр разыгрываю? А всё серьезнее, друзья мои… Вчера я имел один очень неприятный разговор в Бухаре.

Реджепов вернулся к своему креслу и, опёршись руками на его спинку, оглядел присутствующих. Лицо его было помятым, а в хитрых азиатских глазах Водянкину привиделась какая-то даже растерянность, что было уж совсем неожиданно.

– Я вам сейчас про него расскажу, тут все люди с пониманием… Кто если про него… расскажет… На каком-нибудь сайте напишет, – тут Реджепов посмотрел прямо в глаза Водянкину, – тому потом плохо будет, и не от меня. От других людей.

Он пожевал губы и, озабоченно вздохнув, продолжил свою речь:

– Так вот, говорили мы про разные вещи. Про деньги Юркевича, про Поволжские деньги… Многие интересуются, что, куда… Про себя кстати интересовался… Я ведь многим помогал, вы знаете…И здесь, и везде…

«Что за человек такой? Что-то Узбек как-то мнётся сегодня, тянет чего-то. Прямо, не узнать старика!», – Водянкин не уставлял удивляться, слушая сбивчивое косноязычие магната.

– В общем, человек этот, а он важный… очень важный… сказал мне: Ислам, скажи им, и сам запомни – если вы все там не сможете остановить этого грёбаного Пирогова и решить свои проблемы… Он сказал даже хуже… Убрать своё говно если не сможете… Никаких денег не получит никто. Ни я, ни вы… Ну то есть если кто-то тут думает, что ему удастся бросить здесь всё… Сбежать в какой-нибудь Афганистан или там в Бразилию… И думает что его денежки будут его там ждать… Не будет такого. Сказал этот человек, мы всё время сквозь пальцы смотрели, что вы там все вытворяете, но учёт вели и всё знаем… Что, куда, кто… Кто, где, что…

– Слушай, Ислам Хафизович, что-то я тебя плохо понимаю. Какой такой человек тебе такие вещи может сказать? Вообще, странные разговоры. И я даже прихожу к мысли, не хочешь ли ты, под шумок… с деньгами-то того-с… Война всё спишет, а? – президент Полухин встал со своего кресла и подошел к Реджепову. Реджепов сморщился и, выдержав паузу, продолжил:

– Дурак ты, Полухин. Стал бы я тут вам комедию разыгрывать. Даже глупо так думать. Я бы тихо сидел в Бухаре и ждал, пока вас тут за яйца на столбах развесят, а не болтал тут с вами! Мне зачем в самое пекло соваться, скажи? Зачем тут мельтешить, а? Дёргаться зачем мне, как думаешь? Что б меня террористы московские грохнули тут? У вас тут переворот еле остановили вон ребята… А то бы я прилетел как раз к самому пиздецу, извините мне такое грубое слово. В такое время я бы лучше дома сидел, чай пил…

Он достал из кармана чёрные четки и сжал их в кулаке.

– Значит так, можете мне верить, можете – не верить, но факты такие… Факт упрямая вещь, знаете, такое есть слово… Выражение такое… Что бы серьёзно всё восприняли, я вам назову имя этого человека. Чтоб не было ненужных вопросов. Вчера я разговаривал с представителем Всемирного Финансового Комитета. Его фамилия вам ничего не скажет, но я вам её назову, может потом где-то встретите его. Чтоб знали… Кого надо остерегаться! Его зовут Генри Сакс, он в прошлой американской администрации был советником президента… Так вот он специально лично прилетел ко мне, в Бухару, и мне прямо сказал: у нас учтены все финансовые операции и все счета, мы знаем всё про всех, кто сколько и куда спрятал. И если вы не решите проблему – всё со счетов исчезнет. До последнего цента! Так и сказал, слышите? И я вам это говорю – рухнет Рижская система – мы все будем нищими и будем иметь дело с нашими спонсорами. Понимаете это?

«Вот она, глобализация!», – Водянкин даже удивился, что сам об этом раньше не подумал. «Всё же так просто! Все эти электронные платежи, все эти счета… Все эти разговоры про тесную связь Реджепова с ними. И вот как всё просто! Сначала были созданы общие для всех каналы для увода денег, а теперь их всех взяли за яйца! Отлично придумано», – у самого госсекретаря каких-то особых сбережений не было, так, крохи, которых бы в лучшем случае хватило на сытую простую жизнь до конца дней. Больше всего Водянкин боялся, что эти нахватавшие денег господа в решающий момент предпочтут упорной борьбе не на жизнь, а на смерть – бегство к своим деньгам. И тут такой приятный и крайне своевременный сюрприз от американских друзей!

– Поэтому надо всем думать, как спасти ситуацию, понимаете?! Если не хотите помереть от голода на бишкекском базаре или в лагере для беженцев в Кандагаре – начинайте что-то делать, слышите? После войны всё измениться и те, кто прятался и искал компромиссов с Пироговым за всё ответят. Из-под земли выкопают всех, понимаете, да? Значит я дам сколько надо денег и на армию и на всё. Ну чтоб люди были довольны и нас поддерживали. Но если вы думаете, что вы их своруете тихо как обычно – вы ошибаетесь и очень жестоко… Потому что все ходы записываются, ясно всем? В зале было тихо.

– И ещё… Ряшкина давно пора было убрать… Надо подумать кого вместо него. Он ничего не может совсем. Надо другого министра полиции… Надо всех смело убирать, кто мешает… – Реджепов снова оглядел все собрание, – Кто дурак и трус, тех убирать надо. Полковник Жихов будет координировать эту работу. – При этих словах Жихов победоносно оглядел собравшихся.

Реджепов продолжил, как говорили при Путине, «давать вводные»:

– В рамках военного положения открываются большие возможности навести порядок. Люди пусть думают, что все осталось как было. Но всё по-другому будет, слышите? Военное время и диктатура. Всех, кто против – сразу в лагеря и тюрьмы, потом разберёмся. Хороший повод ещё раз каждого на свет посмотреть. Особенно, кто активно в «Единой России» состоял, в других таких организациях… Выявить и изолировать, понятно я говорю? Должен быть порядок и собранность, понимаете, да? Выдвигайте вперёд смелых, вон, Водянкина! Павел человек перспективный, я вам серьёзно это говорю!

Теперь наступила очередь Водянкина почувствовать себя триумфатором. Он поймал на себе удивленный взгляд Овчинникова. Старик, похоже, только сейчас понял, что за его спиной Реджепов и Водянкин сошлись гораздо ближе, чем он думал. Полухин сидел равнодушный, но было видно, что и он напряжён. Впрочем, ему волноваться было нечего, он давно смирился с ролью зиц-председателя. А вот Водянкин реально увидел перед собой большие возможности и ему стоило большого труда не улыбнуться от удовольствия.

Удивительна была откровенность Реджепова и его многословность. Никто и никогда не слышал от узбека столько слов сразу. Он никогда не говорил о политике, и тем более – прямо. Обычно всё решалось какими-то полунамёками и восточными многословиями. И вдруг такая речь, да не простая, а с целой программой действий.

– То есть, значит, надо рукава засучить и московскую сволочь остановить, - Полухин косо улыбнулся и потом куда-то в пустоту сказал: – Вот до каких пор из-за московских засранцев я буду беспокоиться за свои деньги? Проклятый город!

Кто-то хмыкнул.

Реджепов тоже улыбнулся, но как-то недобро.

– Вот не хочу это говорить… Не люблю такие громкие слова, вы знаете. Но мы все одна команда сейчас. Надо это всем понять. Иначе… да ладно, это лирика всё. Стихи-поэзия… Давайте теперь конкретно, сколько куда надо. Время не ждёт, у нас несколько недель до наступления холодов. Потом это уже будет не война, а катастрофа. Так что решать вопросы надо быстро. Давайте сначала за одним столом посидим, а потом я каждому отдельные слова ещё скажу.

Водянкин всё-таки дождался личной аудиенции. Он последним подсел к Узбеку. Тот, устало улыбнувшись, пожал руку своему протеже.

– Ну что, Паша, ты готов? Ты с Жиховым давай теснее работай… – Реджепов пытливо заглянул в глаза Павла: – Что ещё хочешь спросить, а? Про деньги?

– Нет, Ислам Хафизович, деньги это второй вопрос, – на самом деле, финансовый вопрос несомненно занимал молодого госсекретаря, но, успев узнать Узбека ближе, он понимал, что если не просить прямо, то получишь больше.

– А что такое? Я своё обещание выполнил. Начальники твои всё поняли, я думаю. Да и твои идеи я американцам передал. Сказали, будут изучать, интересно, сказали, - Реджепов двумя руками взял изящную фарфоровую пиалу и отхлебнул глоток зеленого чая.

– Что делать с Трепаковым и всей этой шайкой? Они ничего делать не будут, будут сидеть и ждать, пока ветер поменяется, чтоб порвать нас. Сами знаете, только порядок настанет, американцы сразу начнут со всеми заигрывать, – Водянкин сам удивлялся своей смелости и удивительной кровожадности.

– Да, правильно говоришь… Как шакалы они себя ведут. И американцы, они да… Такие они. Но я тебе вот что скажу… Ты фильмы про Джеймса Бонда любишь, а? – Реджепов наклонился к собеседнику и еле заметно улыбнулся.

– Ну так… Не фанат… Но в общем так.., – Водянкин привычно ушёл от прямого ответа, не зная, к чему Узбек клонит.

– Так вот, дорогой мой, у него была лицензия на убийство. Считай, что до конца всего этого бардака она у тебя есть тоже… Всех, кто тебе жить мешает, можешь между делом грохнуть, понял? Только списочек составь и отдай Жихову, или сам как-нибудь, а? Ясно тебе? – Реджепов откинулся назад и уже обычным голосом произнёс: – Приятно было увидеться, дорогой! Звони, если что, не стесняйся!

12. Судьба человека

Водянкин чувствовал себя на подъёме. Никогда не служивший и миновавший в свое время даже военной кафедры, он удивительно хорошо чувствовал себя в офицерской форме, перед строем добровольцев. Близорукий, он не видел лиц стоявших перед ним людей, но он знал, что они его поймут. У него были припасены жестокие, но действенные аргументы.

– Господа! Я не буду вам ничего объяснять! Я не буду вас пугать! Я не буду вас призывать! Потому что вы и сами всё понимаете! Потому что у нас нет другого выхода: или мы все вместе вернём себе то, что имели, и отомстим, или нас всех поубивают! Или мы остановим пироговскую банду или нам всем придётся драпать до самого Тихого океана! Никто, слышите, никто не будет воевать за нас! Максимум, чем нам могут помочь американцы и европейцы – это деньги и оружие. Наша судьба – в наших руках, господа! – кричал он в холодный утренний воздух.

…Сергей Яхлаков перестал верить в акции и Россию одновременно, сразу после легендарного краха «Роснефти». В своё время он вложил в это дело кучу денег и уже рисовал себе в воображении счастливую жизнь рантье. Советы продуманных друзей, туманно рассуждавших о «политизированности» акций, он целенаправленно пропускал мимо ушей, полностью полагаясь на оптимистичные прогнозы центральных каналов. И даже когда нефтяной бум кончился, а акции стали тихонечко падать, Сергей упорно за них держался и даже скупал их, надеясь на скорую смену тенденций. И даже взял кредит, чтоб купить их, пока, как выразился один эксперт (посмотреть бы сейчас в его глаза!) «не завершилась коррекция вниз». Однако в какой-то момент ситуация совсем вышла из-под контроля. Сергей никогда не следил за политикой, считал её чем-то глупым и ненужным. Смутно помня Горбачёва, он более-менее сносно запомнил Ельцина и хорошо – Путина. Потом он как-то потерялся: сначала скороспелая женитьба, куча кредитов, ипотека, попытки закрутить какой-то бизнес, пьянки и сноуборд, рождение дочки, новые кредиты, работа круглые сутки, потом заболела дочка, потом – умерла, потом – развод. Дальше личный ад Сергея Яхлакова воссоединился с общероссийским: «чёрная среда», которой и завершилась пресловутая «коррекция вниз», мигом превратила его в банкрота. На «митинги солидарности акционеров» он не ходил, пил дома, пока к нему не пришли приставы и не предложили покинуть помещения: он несколько месяцев не выплачивал проценты по ипотеке и сказать им ему было нечего. Он переехал жить на родительскую дачу, счастливо избежав встречи с другими приставами, активно интересовавшимися его личностью. Телефона на даче не было, за мобильник платить тоже было нечем… Короче говоря, когда спустя несколько месяцев тупого летнего безделья, украшенного лишь методичным пропиванием вывезенного из конфискованной квартиры имущества, он пешком возвращался в город, его изумлённому взгляду предстала колонна аккуратных танков и бронемашин с символикой НАТО, которая нагнала его у стеллы с надписью: «Воронеж».

«Хэллоу!», – кричали ему аккуратные солдаты из машин.

Сергей опешил, автоматически помахал им рукой, прошептав ответное «Хеллоу».

…До города он доехал в кузове красивого грузовика, от волнения и стресса вспомнив азы английского и активно общаясь с улыбчивыми итальянскими «миротворцами». Идти было, собственно говоря, некуда. Сергей выспросил где находится штаб миротворцев, и, сняв пыльную бейсболку, пошёл записываться в «полицаи».

«Полицаями» в народе стали называть тех, кто пошёл работать в созданные «миротворцами» соединения Добровольной Народной Полиции. «Миротворцам» совсем не хотелось долго сидеть в России, поэтому быстренько разоружив непокорных и обеспечив реализацию решений Рижской конференции, они удалились, возложив контроль за ситуацией на местные власти.

Яхлаков, хоть его опыт военной службы ограничивался военными сборам, а представление о функционировании органов безопасности – разовой ночёвкой в «обезъяннике» из-за драки в сауне, быстро освоился и сделал стремительную карьеру. Спустя несколько месяцев службы его вызвал к себе «мистер Бринкли», таинственный куратор вновь созданных органов безопасности по линии ЦРУ США (по решению Парижского совещания стран НАТО, именно США отвечали за формирование новых спецслужб на всей территории России, даже в зонах, контроль над которыми взяли на себя европейцы).

Бринкли не стал темнить, а, прикрыв дверь в свой кабинет, на хорошем русском языке сделал Яхлакову предложение, от которого он не смог отказаться: в числе других сотрудников ДНП ему предложили принять участие в «спецоперации»: в заброшенном свинарнике колхоза «Красное Знамя» предстояло расстрелять несколько десятков бывших сотрудников ФСБ, МВД и других спецслужб России, занимавших командные должности и не перешедших своевременно на сторону союзников. Выпив немного водки, Яхлаков рассудил, что пути назад всё равно уже нет, и со спокойным сердцем нажал на гашетку пулемёта, когда настала его очередь.

Так он сдал свой экзамен и получил путёвку в Учебный центр ДНП, а потом – место Начальника Тульского Губернского Управления Народной Полиции. Там он снова женился и исправно посещал все балы новой губернской элиты.

…18 июля, день пироговского путча, он встретил на рабочем месте, получив неприятное известие за игрой в любимую «стрелялку».

– Сергей Василич, в Рязани переворот! – «адъютант его превосходительства» Борис Карпухин ворвался в кабинет шефа весь красный от возбуждения, – Юркевича арестовали! Пирогов издал манифест о возрождении России и призывает всех поддержать его!

Яхлаков не сразу осознал весь ужас происшедшего.

– Представляете, Сергей Василич, конец генералу! Больше его рожи поганой век не увидим! – радовался Карпухин.

В это время Яхлаков прямо почувствовал, как у него поднимается давление. Ему стало жарко и страшно. Впервые за всё время вспомнился гадкий запах свинарника колхоза «Красное Знамя», спусковой крючок пулемёта под пальцем и молчаливые сутулые фигуры в чёрных повязках вдоль стены.

Тогда бы все обошлось совсем гладко, если бы вдруг один из стоящих у стены не прервал молчание и заговорил с ним:

– Я знаю… Что ты русский, наш… Неужели ты не понимаешь, что творишь? Бля, ну было же уже такое, было! Потом всё равно таких как ты выловим и за яйца пове…

Яхлакову на секунду стало страшно, но он собрался и яростно и даже с удовольствием заткнул говоруна свинцовым кляпом. «Сука, ещё поучи меня жизни!», – подумал он тогда и, поймав глазами удовлетворенный кивок чернокожего куратора, снял руки с пулемета и пошел в палатку за свинарником, где взял со стола банку кока-колы и сел в шезлонг…

– Ты что несёшь, а? Ты что, не понимаешь, Карпухин! – взорвался он и, как бывало во время особо нервных ситуациях, его буквально затрясло, – Ебанат, поднимай всех! Быстро! Тревога! Блядь! Машину, срочно!

Мысли понеслись вскачь и во все стороны сразу. Надо срочно звонить Машке, чтоб собрала вещи на всякий случай. И из сейфа забрать деньги, носить с собой, мало ли что. Съездить срочно к губернатору и потом решать, что куда. И позвонить Куратору.

С этого он и начал. Схватил коммуникатор и назвал пароль. Пошло соединение. Ответа не было. «Суки!», – выругался Яхлаков, бросил в портфель связку денег и кластер с кредитками из сейфа, выскочил из кабинета, на ходу натягивая фуражку.

…В тот день он так и не смог дозвониться до Куратора. Губернатор Берёзин был в разобранном виде и только рассеяно моргал глазами. Архиепископ Макарий куда-то исчез («Повесить пидора бородатого! Повесить первым!», – мстительно думал Яхлаков, слушая невнятный лепет епархиального секретаря Николая Голубенко), телецентр оказался обесточенным. Мэр города пропал с концами, и попытки разыскать его ничего не дали, тем более, что посланные на розыск сотрудники тоже куда-то пропали. Начальник губернского бюро Тайной Полиции Гена Борейко так и не вышел на связь, что было неудивительно: уж больно гнусный был человек. Яхлаков понял: из всего начальства в затаившемся городе ещё как-то функционировал только он.

Задыхаясь от ужаса, Яхлаков отдавал команду за командой, мельком слушая новости и понимая, что приказывать скоро будет некому. Рязанский канал молчал, а «Московия-ТВ» передавало какую-то чушь. Мятеж был столь грандиозным и неожиданным, что подавить его без военной силы было невозможным. Вот только ближайшие вооруженные силы находились в соседних государствах – Русской Республике вооруженные силы по Рижским соглашениям не полагались.

В какой-то момент, бессонной ночью, сидя перед кричащей телепанелью со стаканом виски, Яхлаков вдруг подумал: «Господи, как я вообще оказался в этом городе? В этой форме? Какого чёрта я вообще полез во всё это? Зачем?». И ему почему-то вспомнилось, как он сидел вот так вот ночью, в своей квартире, слушал кричащий телевизор и верил, что акции «Роснефти» будут расти и станут залогом его счастливой старости. От бешенства он со всей силы стукнул кулаком по столу. Захотелось выть и жать и гашетку. «Суки, суки, суки!», - повторял он…

На второй или третий день, когда ситуация стала критической, жена была отправлена к маме в загородный поселок, а в пустых коридорах полицейского управления остался только он и пятеро мрачных полицейских из спецроты. На заваленном окурками и объедками столе зазвонил телефон.

– Яхлаков, ты чего там суетишься, а? – услышал он в трубке голос полковника Пирогова. Яхлаков узнал его сразу. Они были шапочно знакомы, встречались в Рязани, во время совещаний. Обычные встречи коллег. Помнилось, Яхлаков часто думал, глядя на открытое и честное лицо начальника отряда полиции особого назначения: в каком свинарнике сдавал свой экзамен этот бравый перец.

– Ты что, собираешься погибнуть за евросоюзников, да? Героем хочешь стать? Генералом, блядь, Власовым? Сдавайся, всё будет кругло. Иначе я тебе всё припомню, публично судить будем, понял?

– Самого тебя судить будут, понял? Не таких ломали! Пошёл нахуй, пидор сраный! – Яхлаков бросил трубку. Его трясло.

«Надо драпать! Сейчас! Немедленно! К своим!», – эта мысль, последние дни маячащая на заднем плане, вдруг заполнила всё сознание. Тогда он даже не обратил внимания, что своими – окончательно и навсегда – для него стали европейцы и американцы, украинцы и казахи, все те, кто готов был встать на пути его недавних товарищей из Рязанского ОПОНа.

Над городом летали вертолёты, связь не работала. Под окнами Управления полиции начала собираться толпа, мелькнул трехцветный флаг со споротым гербом Русской республики. «Так, хватит героизма!», – Яхлаков допил стакан виски и в полузакрытую дверь крикнул: «Собираемся быстренько! Машину готовьте!». Послышался топот, Сергей зашёл в комнату отдыха, остановился перед шкафом и задумчиво поскрёб заросший подбородок. Потом снял пропахшую бессонницей и ужасом форменную рубашку, измявшиеся брюки и обтёрся полотенцем. Извлёк из шкафа свою парадную форму с медалью «За службу Русской Республике» и запасную белую рубашку, ещё пахнущую покоем и благополучием. «Суки драные, я вам покажу ещё, я ещё вернусь!», – подумал он, затягивая галстук и поправляя аксельбанты. По ощущениям, бриться времени не было. Он кинул в портфель свёрнутые джинсы и клетчатую рубашку, натянуто улыбнулся своему отражению и вышел из комнаты отдыха.

…Когда из ворот Управления выехали три машины – чёрная «бэха» начальника полиции и два «хаммера» с мигалками – толпа перестала галдеть и замерла. Парадная дверь управления открылась, и из неё вышел Яхлаков. Он был в парадной форме и с небольшим портфелем в руках. Оглядев толпу, он неспешно бросил портфель на заднее сидение, а потом, нарочито расслабленной походкой, приблизился к толпе. Два напряжённых спецротника последовали за ним, боязливо целясь в толпу автоматами.

– Что такое, граждане? Что за собрание такое? – прохрипел он. Спохватившись, прокашлялся и продолжил общение с народом нормальным своим голосом: – Какие-то вопросы есть? Ждём кого-то? Люди молчали, боязливо глядя на дула автоматов.

– Расходитесь по домам, граждане! Не верьте вражеской пропаганде, правительство Республики уже взяло ситуацию под контроль! – зачем-то сказал он.

Над площадью пролетел вертолет. Яхлаков, пригнувшись, побежал к машине, за ним затопали спецротники. «Трогай!», – прокричал он, запрыгнув в прохладное нутро лимузина. Захлопывая дверь, он услышал свист и какие-то крики.

…Последующие дни бегства запомнились ему плохо. Хаос накрывал губернию за губернией. В Нижнем Новгороде, куда он добрался уже в кузове грузовика в обществе таких же как он мрачных и злых мужиков, надо было определяться: лететь в Казахстан или контролируемые им территории Оренбуржья, Калмыкии, или на Урал. Или в другую сторону, в Украину или вообще в Питер или Архангельск. Европа самолёты не принимала, исключение было сделано только для европейских авиакомпаний, срочно вывозивших граждан Европейского Союза, имевших легкомыслие оказаться в эпицентре политического урагана.

По ряду причин было принято решение лететь в Екатеринбург, а дальше пробираться во Владик. Возможно, это решение спасло им жизнь. Лайнер с кучей всякого народа вместо Питера сел в мятежной Рязани. Между прочим, нижегородский губернатор вместе с начальником полиции тоже летели в этом самолёте. Судьба их была печальна…

…В Екатеринбурге прилетевших довольно долго допрашивали, вывезя под конвоем в какую-то заброшенную промзону, спешно оборудованную под лагерь беженцев. К Яхлакову вопросов было немного, после второго допроса его переправили в пансионат на берегу одного из челябинских озёр. Там он пришёл в себя, и даже, к своем удивлению, дозвонился до тёщи. Марина Витальевна скороговоркой доложила, что у Маши всё хорошо, что она уехала к тётке в глухую деревню, потому что его, Яхлакова, все ищут, а губернатора Берёзина увезли в тюрьму. Борейко, говорят, поймали и расстреляли. Оплакивать начальника губернской тайной полиции Яхлаков не стал, хотя судьба коллеги, конечно, вогнала Сергея в глубокую задумчивость. На всякий случай он не стал рассказывать, проводившим опрос офицерам, о своём высоком звании. Во время бегства он решил, что в случае весьма возможной встречи с пироговскими спецслужбистами удобнее прикинуться рядовым, а в случае победы он всегда сможет доказать свои прошлые заслуги.

…Сергей Яхлаков стоял на плацу в новенькой форме с нашивками Добровольческого корпуса им. Б.Н.Ельцина и слушал выкрики долговязого агитатора. Будущее было туманным, но явно пахло кровью. Русской кровью. И он вполне был готов проливать её под любыми знаменами. Рассуждать о причинах и следствиях ему точно не хотелось, для себя он придумал объяснение: такова его судьба, судьба человека.

13. Настоящий полковник

…Коммуникатор включился и голосом секретарши Машеньки громко закричал:

– Сева, балбес, быстро в редакцию! А лучше сразу вали к Водянкину, он тебя ждёт, там что-то суперважное! У тебя максимум сорок минут времени!

Вот самое гадкое в оставлении случайной женщины дома – это необходимость как-то тактично от неё избавляться утром, потому что надо идти на работу, да и вообще, хочется как-то войти в новый день и не заморачиваться проблемами дня ушедшего. «Вечность – это время между тем, когда ты кончил, и когда она ушла», – вспомнил Сева какой-то древний анекдот и отправился умываться, решив пренебречь бритьём.

Челябинская звезда нарочито-сонным голоском пыталась изобразить маленькую девочку, но этот образ больше не был востребован циничным потребителем. Утро было безжалостно и однозначно свидетельствовало: малышке в любом случае больше двадцатипяти, и опухшее сонное лицо менее всего вызывало чувство умиления, на которое рассчитывала его обладательница. «Меня срочно вызывают к Водянкину! Вот что за люди!», – в слух расстраивался Сева, разглядывая свою опухшую физиономию.

Провозившись со сборами и выпроваживанием случайной любовницы, Сева едва успел вбежать в приёмную Водянкина ровно в том момент, когда хозяин кабинета попросил запустить журналистов. Кроме Севы, в кабинет вошли телевизионная группа Всемирного Уральского Телевидения и это могло обозначать только одно: запуск какой-то очередной сенсации.

Водянкин проводил их в комнату отдыха, расположенную за аскетически обставленным безликой мебелью кабинетом. Там уютно пахло коньяком и спокойствием, а за изящным столом обнаружился здоровенный коротко стриженный детина в новенькой военной форме. Удивительны в нём были две вещи: фантастический загар, ровный и глубокий, какой возможен только от постоянного пребывания на солнце, и синяя нашивка с надписью «Добровольческий корпус им. Б.Н.Ельцина». Про такой корпус Сева ничего не слышал, и прилив любопытства окончательно разбудил его.

– Господа, хочу представить вам нашу новую звезду, – при этих словах Водянкина детина как-то глупо хмыкнул и, казалось, засмущался. – Полковник Сергеев, командир формирующегося корпуса имени Бориса Ельцина.

…На самом деле его звали Георгием Синько. В российские времена он окончил офицерское училище и даже успел послужить в Чечне, во время второй войны. Потом его несколько раз перебрасывали с места на место. Во время кризиса, который застал его в военной части под Челябинском, он повёл себя так, как и большинство других офицеров российской армии: ждал, что будет дальше. А дальше было вот что: улыбчивый француз из миротворческих сил пожал ему руку и выдал конверт с тремя тысячами евро на первое послеармейское время. Так капитан Синько остался без работы. Мыкался он несколько месяцев, пока его каким-то непостижимым образом не нашли представители новой власти и предложили на следующий день посетить офис в центре города, где его ожидал с интересным предложением некий Джерри Бергман, представитель «Логейт Интернейшнл», как было указано на изящной визитке.

Позже Георгий узнал, что лондонская компания Logate International являлась крупнейшим вербовщиком добровольцев во всевозможные охранные структуры и формирующиеся колониальные органы власти в Африке. Подряд на эту деятельности компания получила от европравительства. Слово «колонии», конечно, было под запретом, но фактически речь шла именно о колониализме.

Подписанию «Пакта ответственности» предшествовала серия международных конференций по Африке. По первоначальному проекту предполагалось, что Африка будет поделена на зоны ответственности между странами Европейского Союза и США. Однако уже на Гаванской конференции ООН по проблемам Африки, правительства Бразилии, Индии, Китая и Японии потребовали своей доли. Раздел Африки задержал развал России. Собственно, гуманитарная катастрофа в Африке во многом спасла от оккупации Россию: здраво рассудив, что новые государства на построссийском пространстве смогут как-то самоуправляться под внешним наблюдением, а ситуация в Африке требует немедленного решения, международное сообщество приступило к разделу Африки стразу после Рижской конференции.

Итоговый акт был подписан в Парамарибо. Именно ему обязаны своим появлением Китайская Юго-Восточная Африка и Индийская Восточная Африка, а также Бразильская Юго-Западная Африка. Вслед за ударными силами армий стран, уполномоченных ООН на проведение гуманитарной операции в Африке, на континент начали перебрасываться всевозможные частные параармейские формирования, долженствующие охранять коммерческую недвижимость, поддерживать усилия армии и сил безопасности. Офицеры распущенной российской армии стали подлинной находкой в этой ситуации. Их перебрасывали в Африку с помощью частных вербовочных фирм и уже там, вдали от зануд из Европарламента им предлагали фактически подменить собой европейские войска. Короче говоря, прибыв в Судан, Гоша начал быстро делать карьеру. Сначала он охранял какой-то строящийся завод, потом его отправили уже начальником в Родезию, где он и получил предложение стать майором в формирующихся Вооружённых Силах Европейской Зоны Африки. Официально считалось, что костяк этой структуры составляют добровольцы из стран Евросоюза, но фактически армия комплектовалась контингентом из Восточной Европы. Жора получил удостоверение на имя черногорского гражданина Джорджи Христича и майорские погоны ВСЕЗА. Его отправили в недавно сформированный полк «Король Уильям», базирующийся в Центральной Африке.

Служба шла хорошо, он жил в симпатичном коттедже в военном городке и имел разнообразные награды за боевые операции против «бандитов», как для удобства называли остатки африканских армий, не пожелавших сложить оружие и продолжавшим партизанить в джунглях. Ситуацией на далекой Родине он не интересовался, более того, исправно застукивал в контрразведку всех тех русских, кто любил на досуге порассуждать на тему «негры вот в лесах воюют, а мы даже сопротивляться не стали, еще и в наёмники подались!». Делал он это не из какой-то подлости, а по глубокому убеждению. Командир полка, английский полковник Тимоти Хаттон произвёл на него такое сильное впечатление, что Синько захотелось тоже когда-нибудь стать таким вот джентльменом. Поэтому он научился играть в гольф и даже штудировал всевозможные пособия по этикету. Ему хотелось быть бравым британским офицером, героем Киплинга и носителем цивилизации в нищей и опасной Африке. Быть же русским офицером ему не хотелось категорически. Поэтому он подходил к службе с точки зрения интересов Британии и Европы, полагая любые пророссийские настроения опасными и даже преступными.

Как-то после возвращения с очередного рейда в джунгли его вызвали в штаб, в кабинет начальника контрразведки, бравого португальца Лазариу Диаша.

– Скажите, майор Христич, вы следите за положением дел в бывшей России? – спросил Диаш без всяких предисловий.

– Никак нет! – бодро ответил Гоша, судорожно размышляя, к чему всё это говорится. Среди русских ходили неприятные слухи: после того, как несколько русских наёмников ушли в джунгли, где присоединились к туземным формированиям и организовали ряд успешных атак на колониальные силы, командование ВСЕЗА собиралось всех проверить и неблагонадёжных изолировать. «Так вот, дорогой майор, ситуация там осложнилась!», – в углу комнаты возникла голографическая карта Западной Евразии, по которой поползли разноцветные стрелочки и надписи. «Некоторое время назад некто Пирогов, полицейский из Рязани, поднял мятеж, захватил Москву и сейчас пытается возродить Россию. Господин майор, что вы думаете по этому поводу?», – Диаш подошёл вплотную к стоящему навытяжку Жоре. «Я думаю, что нарушение условий Рижских соглашений приведет к кризису!», – отчеканил тот.

«Так и есть, кризис уже случился и в ближайшие недели ожидается его эскалация. Поэтому у меня к вам предложение от нашего командования: поехать в командировку в Россию, вот сюда, – Диаш ткнул в центр пылающей карты стеком, – на Урал, чтоб помочь верным соглашениям силам оказать сопротивление мятежникам. Сумму вашего гонорара, бонусы и страховочные условия, в случае вашего согласия, вы обсудите в Варшаве, где находится кризисный штаб. Нам там нужны верные и смелые люди, господин майор! Понимаете? Верные и смелые! Такие как вы!».

Жора не привык отказывать просьбам командиров и на следующее утро отбыл в Европу. В Варшаве его ввели в курс дела, озвучили впечатляющую сумму и завлекательные условия контракта, после чего, имея в кармане документы на имя полковника армии Уральской Республики Владимира Сергеева, он и прибыл в Екатеринбург, где принял на себя командование формирующимся корпусом имени Ельцина. Контингент, который он обнаружил на военной базе под Екатеринбургом, его вполне успокоил: это были озлобленные мужики, которым уже нечего было терять.

С местными военными он никак не пересекался, а курировал весь проект с корпусом госсекретарь Водянкин. Он де предложил Сенько-Сергееву выступить с грозными духоподъёмными заявлениями в средствах массовой информации, заявив о боеготовности корпуса имени Ельцина…

– Господа, сначала полковник расскажет нам о себе и о формируемом подразделении, а потом можете задать ему какие-то вопросы. Ясно?

Журналисты молча кивнули, миниатюрная камера приветливо мигнула красным глазком.

Сергеев откашлялся и начал:

– Значит, я, как вам сказали, полковник Сергеев. Значит, хочу вам доложить, что по решению уральского правительства… да…вот…значит был начат… ну сформирован уже короче… Добровольческий корпус имени Ельцина. Да… Значит, почему именно Ельцина? Значит, рассказываю. Ельцин был первым президентом России, так? И он был первым, кто сделал решительный шаг навстречу её демонтажу… Вот… Ну, то есть, враги не дали довести ему дело до конца и вот… Значит, процесс затянулся… Да. Но мы, уральцы, помним своего земляка, дошедшего до Москвы и показавшего… этим… москвичам… москалям, кто в доме хозяин. И во всём мире он известен, да! – было очевидно, что полковник старательно воспроизводит некие тезисы, написанные Водянкиным.

Сергеев потел и тяжело дышал, но мужественно глядел в камеру.

– Известен как демократ! Как борец за свободу народа от кровавой клики московских палачей! Значит, поэтому мы, ну… то есть ну вот уральские патриоты… Военные… Решили, что вот, ну, надо как-то собраться всем и дать отпор этим… Этим сволочам и узурпаторам! Которые тянут свои лапы к вольному сердцу Урала… Несут смерть и разрушение народам Евразии…

Сева слушал Сергеева и впадал в какую-то задумчивость, которая постоянно находила на него, когда приходилось выслушивать лозунги. Вот, например, сидит перед ним здоровый русский мужик, военный. Несёт какую-то несусветную ахинею про Ельцина. А явно ведь присягал когда-то и Федерации, тому самому Ельцину, борцу за свободу… А может ещё и Союзу. Ну, во всяком случае, каким-нибудь скаутом-октябрёнком или как там у них это называлось, был. И вдруг – на тебе. Сидит такой самоуверенный болван и чешет что-то про кровавую московскую клику палачей. Интересно, тоскует ли он по Родине? По великой стране?

Сева всматривался в нарочито-мужественное, плакатное какое-то лицо Сергеева и ему подумалось: нет, нет у него никакой ностальгии. Ностальгия по Союзу тянулась, пока была Россия, его преемница, немногим уступающая по территории. А вот когда не стало России – люди сразу забыли и Союз, и Россию. Как отрезало. Наверное, в этом причины упадка Римской империи, точнее – равнодушия к её наследию со стороны тех, кто пас баранов на Форуме и растаскивал на сортиры храмы и дворцы. В этом-то и отгадка: римляне веками курочили древние здания, разбирали их на кирпичи и пережигали имперский мрамор в известь, потому что они не чувствовали никакой внутренней связи со всеми этими храмами и статуями. Для них это была просто среда обитания, как лес и поле, как река и море. Поэтому можно и лес рубить, и колонны ломать, и колодцы копать и куски мрамора пережигать на известь.

Пока был жив хоть призрак Империи, просто ощущение, что вся эта помпезная требуха имеет хоть какое-то отношение к современности, является её фундаментом, и вот эти все величественные императоры прошлого – как бы предшественники нынешнего, каким бы ничтожным он ни был.

Вообще, в некие осевые моменты, когда величие переходит в упадок, величайшими государствами вполне успешно руководят полные ничтожества, власть которых покоится на унаследованном от прошлых властителей авторитете. И ведь именно они обычно остаются в памяти поколений, как добрые правители из добрых старых времён. Но потом чреда ничтожеств приводит к окончательному краху, и вся эта фанаберия начинает интересовать только историков, да и то через многие годы, потому что современникам тошно смотреть на своё ничтожество на фоне хрестоматийного величия предков. С другой стороны, чем хуже идут дела, тем громче прославляются древние доблести. Ну, чтоб задрапировать военными знаменами прошлого убогие поражения настоящего. Так и сейчас: нет ни Союза, ни России – и кроме тоски, ничего их артефакты не рождают. Даже какую-то неловкость… Вот реально, что мог испытывать безграмотный житель средневекового Рима ко всем этим мраморным истуканам с надписями? Ничего, кроме христианского стыда за их наготу. Уж точно не чувство родства. Поэтому он их стыдился и при случае не отказывал себе в удовольствии утопить нагую мраморную бабу в выгребной яме или оттяпать бесстыднику его бесовскую башку. Но это не ненависть, нет. Скорее, постепенное исчезновение остатков прошлого проходит на фоне полного равнодушия населения. С этим же связан и упадок Православия. Десятилетия казённого торжества, натужного возрождения и принудительного воцерковления, а потом – невиданное моральное падение, по сравнению с последствиями которого даже большевицкий террор меркнет.

– И значит, вот… Честные люди со всей… ну изо всех стран, оккупированных Пироговым, вот они собрались на Урале, и заявили… ну, значит, что готовы отомстить… И бороться… И я, значит, вот по поручению правительства был назначен… Ну как бы курировать этот проект, - Сергеев выдохнул и с надеждой посмотрел на Водянкина, – Всё?

– Замечательно, просто замечательно, господин полковник. Вопросы есть?

– Численность корпуса и вооружение? – бойко спросила девочка с телевидения, восторженно глядя на бравого полковника.

– Значит, численность – это секрет. А вооружение, значит, самое современное. Новейшие вертолёты и скоростные танки. Пусть, значит, москали готовятся… Мы готовы к бою!

«Ну вот и заголовок готов!», – подумал Сева и весь будущий материал, от заголовка до содержания стал ему ясен и очевиден. Можно было возвращаться в офис, да и по дороге уже можно наговорить текст какой-то, потом только поправить.

Водянкин хотел что-то ещё сказать, но его коммуникатор включился и Сева увидел на экране лысого и неприятного мужчину, впрочем, широко известного: главный теоретик уральской идентичности – Михаил Сергеевич Жабреев. Водянкин явно не ждал звонка, но, послушав несколько секунд собеседника как-то странно улыбнулся и жестом указал всем на дверь, спешно пожав руки Севе и полковнику.

14.Теория и практика

…Михаил Сергеевич Жабреев всю жизнь считал себя русским интеллигентом. Даже в детстве он хотел быть только интеллигентом, о чём, к радости родителей и их гостей, публично заявлял начиная с пятилетнего возраста. Его родители, к слову сказать, были инженерами и, что вполне предсказуемо, всё детство прошло под гитару и стихи Окуджавы.

В итоге, в самом конце восьмидесятых он поступил на философский факультет. Некоторое время он чувствовал себя весьма комфортно, но потом со страной, где он жил стали происходить изменения, своё отношение к которым он не мог однозначно сформулировать. Сначала рухнул Советский Союз и Михаил Сергеевич даже радовался подобному развитию событий, потому что всем сердцем поддерживал Ельцина и идею российского суверенитета. В мрачном и неуютном 1992 году он защитил кандидатскую по модному ещё Бердяеву и начал тихонечко преподавать.

Девяностые годы пронеслись скомкано, Михаил Сергеевич успел жениться, стать отцом, защитить докторскую и развестись.

…Точнее, жена ушла от него. Случилось это как-то неожиданно. Жена у него была чрезвычайно красивой девушкой из семьи преподавателей. Она консультировались у Жабреева по кандидатской, так и познакомились. Несколько лет они жили в его заваленной книгами однокомнатной квартире (тогда такие квартиры ещё продолжали называть «хрущёвками») с продавленным, бабушкиным ещё, диваном. В стране случались кризисы и дефолты, но всё это проходило мимо их подёрнутого пылью гнезда. Михаил Сергеевич писал диссертацию, Наташа (а звали её Наташей) успела поменять несколько разных занятий и к концу девяностых работала специалистом по пиару в некоей фирме, названия которой Жабреев так никогда и не сумел запомнить – что-то вроде «ИнвестРесурс» или «СтандартАльянс». Туда её устроил сразу после рождения ребёнка некий друг. Друг этот, меду прочим, всё больше и больше беспокоил Михаила Сергеевича, но он пытался убедить себя, что беспокоиться решительно не о чем: мол, интеллигентная женщина не может сидеть дома, должна работать и развиваться. По большому счёту, он просто подвёл теоретическую базу под весьма неприятный для его самомнения факт: жена его приносила в дом гораздо больше, чем он и фактически содержала их семью.

Наташа всё чаще задерживалась допоздна на работе, где, по её словам, чуть ли не каждый день случались корпоративные праздники и семинары с фуршетами. Всё чаще по выходным она уезжала на бесконечные тренинги и семинары, постоянно «моталась по командировкам» и могла вдруг сорваться и уехать на курорт «с девчонками». Михаил Сергеевич делал вид, что всему верит и покорно нянчился с ребёнком (когда маленькую Свету оставляли ему, а не бабушке с дедушкой). В день, когда Ельцин выступил со своим знаменитым «я устал, я ухожу», Михаил Сергеевич как раз сидел дома один, мрачно размышляя о том, как ему сделать предстоящий новогодний праздник менее тоскливым. Ехать к престарелым родителям и выслушивать их красноречивые вздохи было невыносимо. Наверное, из-за этого отвратительного ощущения себя рогоносцем, он и не обратил внимание, что в стране происходила очередная революция.

После нового года Наташа, вернувшаяся аж с Бали, наконец, положила конец неопределённости: тот самый друг «наконец развёлся со своей женой», и они «в ближайшее время поженятся, и Свету заберут». У друга, как выяснился, был коттедж, огромный джип, несколько магазинов и детей от прошлых браков. Так они и расстались… Он остался жить в ставшей совершенно запущенной без женского присутствия берлоге. После разрыва с Наташей Михаил Сергеевич сократил своё общение с противоположным полом до необходимого минимума, подводя под это своё настроение теоретическую базу самого широкого свойства – от похабных анекдотов и народных поговорок, до тщательно выбранных цитат из Ницше, книг Розанова, Вайнингера и Климова. Так в его мозгу возник образ любимой и ненавидимой шлюхи, нашедший в последствии любопытное воплощение.

Его коллеги умудрялись неплохо зарабатывать, преподавая и выступая, а он, по выражению одного коллеги, «не смог вовремя сориентироваться», поэтому жил скромно и тихо, во всяком случае, внешне. Внутренняя, как тогда модно было говорить, духовная его жизнь, была чрезвычайно бурной и иногда он даже начинал бояться, что просто сходит с ума.

Обилие свободного времени при отсутствии личной жизни склонило его к усиленным размышлениям о судьбах Родины, коим он и предавался с каким-то даже остервенением, заполняя картонные папки отбитыми на старенькой «Башкирии» статьями и заметками.

В какой-то момент он открыл для себя Интернет и с головой ушёл в бесконечные сетевые дискуссии. Потом завёл свой сайт, где вывешивал многостраничные статьи по различным актуальным (или казавшимися ему таковыми) темам. У него даже образовался достаточно широкий, по меркам тогдашнего Рунета, круг читателей и почитателей. Стилистически Михаил Сергеевич был блистателен: определения давал хлёсткие, мысли высказывал неожиданные и парадоксальные, язвил и подвернувшихся под руку оппонентов разносил в труху. Разносы удавались ему лучше всего: уж если он за кого-нибудь брался, то обычно критиковал несчастного подробно, многословно, с цитатами и ссылками, но с такой уничтожающей издёвкой, что несколько раз его грозились побить и только географическая удалённость от оппонентов спасала его от возможных травм и физических унижений.

Никаких денег всё это не приносило, зато доставляло массу удовольствия и придавало совершенно никчемной жизни Михаила Сергеевича видимость смысла, а самому ему дарило ощущение востребованности. Говоря прямо, никакой положительной программы у Михаила Сергеевича никогда не было. Сначала он возненавидел капитализм и довольно долго метался между социал-демократией, неомарксизмом и национал-коммунизмом, с разных сторон нападая на ненавистный строй, который кое-кому даёт возможность иметь коттеджи и чужих жен, а кому-то – шиш с маслом. В итоге он пришёл к какому-то антиэкономическому мышлению, главной аксиомой которого была горячая неприязнь к капитализму, при полном отсутствии какой-либо конструктивной экономической программы.

С другой стороны, преподавая русскую философию, он неизбежно размышлял о судьбах России и постепенно прошёлся по всем возможным и невозможным мировоззрениям – от просвещённой, хотя и нудной, бердяевщины, через православие самых разных оттенков, через асфальтное язычество к неонацистской мистике и потому уже к какому-то язвительному и всеотрицающему нигилизму, впрочем, драпирующемуся в патриотические одежды. Читатели растаскивали хлёсткое многословие Михаила Сергеевича по своим сайтам и блогам, находя что-то своё и почитая его любопытным мыслителем. Но сам он толком не знал, чего же он в конце-то концов хочет, и куда бы хотел повести Россию, если бы ему дали (что уж греха таить, иногда перед мутноватым зеркалом в мрачном своём коридоре принимал он величественные позы, представляя себя всероссийским фюрером).

В процессе этих размышлений он отрастил бороду, которая удачно дополнила лысину, поселившуюся на голове ещё в православный период. После ухода от православия он позволил себе некий эпатаж – побрился на лысо (проплешина приобрела изрядные размеры и стала уж совсем невыносимой), отчего стал похож на Шандора Ла Вея. Да, было и такое, несколько месяцев Жабреев с упоением предавался интеллектуальному сатанизму и, находясь в подобном состоянии духа, даже написал эссе «Правда Сатаны». Впрочем, длилось это помутнение духа недолго и было больше внутренним процессом, так как по своему обыкновению, от чётких выводов Михаил Сергеевич уклонялся и читатели мало что поняли из туманных речений. …Но главное, в нём зрела какая-то глухая неприязнь к России и всему русскому. Он давил в себе это чувство, но оно лезло изо всех щелей. Его это удивляло и пугало, ведь себя самого он видел в туманной перспективе духовным наставником нации. Но, с другой стороны, русофобская бездна манила его, влекла в мрачные глубины мазохизма и самоотрицания. Он ненавидел Россию за то, что она недостаточно православна. С другой стороны, само православие казалось ему пугающим и антирусским, «жидовским». И поэтому он ненавидел Россию за то, что она слишком полюбила своё это самое православие. Опять-таки, антисемитизм тоже казался ему каким-то ущербным (запоздалый привет от Бердяева!) и эта цепочка размышлений снова приводила его к необходимости признать Россию уродливым монстром. Короче говоря, со всех сторон выходило, что Россия никуда не годится, и с ней надо что-то делать. Как-то ночью, колотя по клавишам и набивая своё очередное эссе, Жабреев вдруг осознал, что на самом деле он просто не понимает России, и что Россия для него – как ушедшая жена: непостижимая, притягательная, но совершенно равнодушная к нему шлюха. Мрачно улыбнувшись своему прозрению, он решил не загружаться и привычно уклониться от ненужных читателям признаний, но таким образом обрёл в глубинах своего нигилизма некую струну, которая явственно зазвучала и наполнила смыслом всё, ранее написанное.

Признавшись себе в своих тайных чувствах к Родине, он решил подойти к вопросу серьёзно и упразднить Россию. Теоретически, конечно. Времена стояли суровые и призывы к уничтожению России могли далеко завести, а Жабреев всегда был пугливым мужчиной.

Короче говоря, к моменту наступления Кризиса Михаил Сергеевич являл собой дешево и безвкусно одетого мужчину за сорок, с бородкой a la Троцкий и бритым черепом. Именно таким он встретил последнюю осень России.

…Была осень и обычно в это время уже изрядно подмораживало. Но, «в тот год осенняя погода стояла долго на дворе», и даже в конце октября дни выдавались замечательными. Михаил Сергеевич лёг спать поздно, писал очередную главу намеченной книги «Против России». Несколько опубликованных в Сети глав уже вызвали полемику, и впервые за его карьеру возникла впереди туманная перспектива быть опубликованным на бумаге, стать пусть и скандально, но всероссийски известным деятелем. Включив телевизор, он случайно наткнулся на внеплановые новости. За внешним спокойствием диктора и складностью произносимых вещей чувствовалось какое-то напряжение… Несколько дней Михаил Сергеевич наблюдал в Сети агонию Российской Федерации, круглосуточно ожидая, пока в потоке развлекательных передач и бесконечных кинофильмов что-нибудь путное расскажут по существу происходящих событий. Но телевизор откровенно и демонстративно отставал от реальности, как и все предыдущие годы. Пока…

…Пока в течении нескольких часов всё не прояснилось, и по всем каналам не зачитали обращения Международной Военной Администрации ООН. Россия опять сыграла с Михаилом Сергеевичем злую шутку: исчезла раньше, чем он успел предречь это в своей недописанной книге. Он впал в депрессию, тихонечко запил, пережив адские муки раскодирования, и на автомате читал свои лекции перед пустыми аудиториями.

Однажды после лекции к нему подошёл хорошо одетый человек с незапоминающимся лицом и предложил поговорить. К удивлению Михаила Сергеевича, разговор был приятным.

«Понимаете, мы внимательно за вами следим, Михаил Сергеевич… За вашим творчеством. Особенно интересен последний его этап… Россия себя изжила, вы это лучше меня понимаете и видите. Так вот, в ближайшие дни будет провозглашена Уральская республика. Но есть одна проблема – отсутствие какой-либо идентичности, идеологического базиса для разрыва с Москвой. Вы понимаете? Нам нужен яркий манифест, документ, который станет краеугольным камнем уральской самобытности… Понимаете? Вы сможете?».

Михаил Сергеевич был возбужден. Домой шёл пешком, потому что не ходил транспорт. Отопления не было, электричество постоянно исчезало, и поэтому он лихорадочно выбросил с антресолей пыльные тряпки и папки, в итоге розысков вытащив на свет божий древнюю механическую машинку. С удивительной проворностью снарядив её, он вставил в мрачный аппарат два листа, проложенных найденной на антресолях же копиркой (лента машинки была сухая и первая страница обещала быть нечитаемой). Слова полились из него с невероятной силой и мощью. «Сотни лет кровавые московские империалисты огнём и мечом подавляли свободолюбивую уральскую нацию. Но день справедливости пробил и кровавая тирания пала. Солнце свободы взошло над Великим Уралом!».

На следующий день Михаил Сергеевич пришёл в охраняемое офисное здание в Новом центре и, протомившись 20 минут в холле, вручил своему новому знакомому текст. Тот тут же изучил документ и посмотрел на Михаила Сергеевича как-то иначе. «Отлично! То, что нужно!». Дальше всё было как в кино: его привели в хорошо обставленный офис, дали в руки пухлый конверт, наполненный евро, напоили кофе, потом выдали новейший коммуникатор. Через пару дней, когда Михаил Сергеевич уже подумал, что про него забыли, коммуникатор включился и ему сообщили о высланной машине.

Короче говоря, когда открылся Съезд Народов Урала, Михаил Сергеевич сидел в президиуме, рядом с другими мужчинами и женщинами в хороших костюмах. Он зачитал свой манифест и, выкрикивая в зал заключительное «Да здравствует Уральская Республика!» увидел поднимающихся и аплодирующих людей. Это был долгожданный час его триумфа.

…Последующая его жизнь была наполнена бесконечными лекциями в различных городах мира, семинарами и круглыми столами, телеэфирами и бесконечным производством духовного хлама, который тут же становился основой уральской государственности, а частично ложилось в фундамент сибирской и дальневосточной суверенности. Михаил Сергеевич сам запустил в оборот определение «основоположник и виднейший теоретик философии уральской самобытности» и чрезвычайно гордился, когда его так называли посторонние люди.

Известие о мятеже в Рязани сначала никак его не заинтересовало, он как раз только что вернулся из Минска, где выступал на какой-то очередной конференции. Однако к моменту краха Поволжской Республики и Конфедерации, он уже был мобилизован и выполнял спецзаказ правительства, сочиняя бесконечные воззвания, наполненные самыми изощрёнными и гнусными проклятиями в адрес Москвы и рязанских мятежников. «Будь ты проклята, Москва, вавилонская блудница и город позора, город мошенников и сутёнеров, край проклятья и земля мерзости!», – он сбивался на какие-то уж совсем библейские проклятья, мучительно комбинируя в мозгу всё то, что писал и говорил в предыдущие годы. У него были свои резоны биться до конца: председатель КОК Жихов как-то показал ему перехваченное поскрипционный список НОРТа, в котором академик Жабреев значился среди политических и военных лидеров «сепаратистов». «Этих людей необходимо уничтожить в любом случае!», – так завершалось послание и Михаилу Сергеевичу стало не по себе. Ему выдали охрану и пистолет, но уверенности это не прибавило. Наоборот, больше стало злости и ненависти, первобытной и всепоглощающей. «Москва – это наше горе, «Россия» – это голем, слепленный московскими человеконенавистниками, чтоб держать в повиновении свободолюбивые народы Евразии! Гниющий труп москальского государства – это преграда на пути свободного развития не только наций Евразии, но и всего мира. Наша нынешняя борьба – это борьба свободы против рабства, демократии против тирании, культуры против варварства!», – диктовал он, читая на экране возникающий текст. «Надо срочно что-то делать с языком, а то как-то странно получается… Язык – дом бытия, мать его так. Дом не дом, но какую-то отдельную избушку точно надо начинать строить», – вдруг осенило Михаила Сергеевича, и он почувствовал себя гением. «Вот он, кол в грудь проклятому Кощею!», - и профессору Жабрееву привиделся уральский язык. Михаил Сергеевич нервно и театрально закурил сигариллу, подошёл к письменному столу. Как-то много месяцев назад он разговорился с одним филологом, на очередном симпозиуме по проблемам уральской идентичности. Какой-то полусумасшедший человек… Может и сумасшедший. Может, это как раз идеи приставучего языковеда и вынырнули из подсознания именно сейчас, когда Михаил Сергеевич так остро чувствовал внутреннюю пустоту своих словесных кружев. Точно, он как раз про язык и говорил… Помнится, сообщил кучу интересных сведений об уральском диалекте...

Он достал свою походную записную книжку, куда по старой привычке, записывал всякие приходящие в голову мысли и просто рисовал чёртиков, когда приходилось скучать на бесконечных заседаниях.

Что-то вроде он записал и тогда, со слов этого эксцентричного филолога. Просто, чтоб показать ему заинтересованность. Действенный метод, всегда работает! Ага, вот… Слава богу, записал самое важное… Значит так, районы распространения: Башкирия, часть Удмуртии, Пермский край, Свердловская область. Забытые названия… Челябинская область, Оренбуржье… Неважно. В чём там суть-то? Так, ага… «Наличие долгих гласных». Таак… «Редукция начальных гласных»… Отлично! И что-то про падежи ещё… Ага, вот «деградация падежной системы. Замена родительного падежа в управлении именительным, по существу нулевым падежом». Мудрёно, и для целого отдельного языка маловато. «Возможные источники влияния – восточные финно-угорские языки для которых характерно сочетание гласных типа: "уа", "уы" и т.д. (при отсутствии настоящих дифтонгов), самостоятельно развитие языка (2 случай)». Какой, интересно, случай? Ладно, разберёмся…

План учреждения нового языка вдруг привиделся ему во всей грандиозности, красе и выгодности. Надо будет поработать с диалектами, кодифицировать все эти «чё» и прочие «робить», ну всякие там окончания колхозанские… писать как слышится. Если писать фонетическими знаками, то получится почти белорусский! Кстати, создать Институт уральского языка… Гранты стопудово дадут под такое! Оканье как-то выделить… Или аканье? Да какая разница… присыпать это бажовской экзотикой и хантами-мансями… ну там татарского капнуть… украинского малость! Там большие наработки… В конце концов, в своё время евреи выучили иврит, так что можно заставить, если с детства учить. Взять украинский к примеру… Времени нет, но зато техника уже какая! Перевести на уральский коммуникации – и всё, выучат тихонечко! И писать латынью, вот! Это первым пунктом! Михаил Сергеевич нервно забегал по кабинету, потом снова сел в кресло и, открыв новый документ, включил клавиатуру и, по-старинке, тыкая пальцами на клавиши, напечатал заголовок: «К вопросу об уральском языке». Потом подумал и набил ниже «K vooprosu op uralskom jazyke». «Или jezyke?», - подумал он. Полюбовавшись графическим видом нового языка, он снова забегал пальцами по клавиатуре: Institut Uralskovo Jezyka imni Pavla P. Baszova. Чёрт побери, какая гениальная идея! А выглядит вполне самобытно, не хуже чешского или польского! Ну продумать, как писать шипящие – сочетаниями или всякие чёрточки на буквах рисовать. Разберёмся. Теперь главное, чтоб быстрее закончилась вся эта хрень с Пироговым. После такой бучи уральская самобытность будет на вес золота… если будет.

Он вздохнул и вновь принялся упражняться в употреблении изобретённого языка, написав самые важные для него слова: Akademih Uralskoj Okodemei Nauh Mihail S. Szabreev. Определённо, это имя будет вписано в новейшую историю Урала! «Вот такая у меня будет теория с практикой!», - победоносно заключил он и решил отправиться спать, рассудив, что утро вечера мудренее.

…Утром, очнувшись от сумбурного сна и прополоскав рот, Михаил Сергеевич соединился с Водянкиным и в нескольких фразах описал ему свой проект. К удивлению Михаила Сергеевича, которому самому его ночные идеи уже казались началом шизофренией, Водянкин внимательно выслушал его, а потом перезвонил и даже задал множество вопросов. «Знаете, этим надо заниматься срочно! Писать прокламации у нас есть кому, а вот эту тонкую работу можно поручить только вам. Значит, подумайте, сколько вам нужно людей, каких. Я подумаю, где будете работать.»

15. Отходы «Политзавода»

Осмысление всего произошедшего в последние дни наступило для Михайлова случайно и навалилось как-то разом. Случилось это после мучительного и тяжёлого допроса нескольких офицеров генштаба и полиции. Все вели себя по разному – кто-то матерился и призывал на голову «изменников» кары и проклятья, кто-то просто молчал, кто-то пытался превратить всё в шутку, возможно, не понимая, какими серьёзными для их будущей судьбы имеют эти тягучие моменты допросов.

Самым умным оказался бывший начальник полиции Челябинска Шевкунов. Уже допрошенный челябинским управлением КОКУРа, он сразу повёл двойную игру – с одной стороны, демонстрировал готовность к сотрудничеству, с другой стороны – ничего конкретно не говорил. Было очевидно, что он просто тянет время, ожидая развития событий. «Дурак какой!», - Михайлов был измотан и потому совершенно потерял интерес к психологическим играм с задержанными – «Может, прямо в лоб ему сказать, что про их говенный Русский Уральский Союз Офицеров всё мы знаем? Сказать, мол, если всё будет плохо… Ну для нас, в смысле, по-любому, не доживёт он до Пирогова. Тут же все продумано до деталей – один сигнал и все заключённые через секунду потравят газом как щенков».

Михайлов уже собрался ему это сказать, но потом решил отдохнуть и оборвав вялый разговор на середине, велел отвести Шевкунова в камеру. Почему-то вспомнился тот глупый студентик, который пытался устроить теракт в «Порто-Франко» и мерзкий осадок, оставшийся от разговора, снова всплыл.

Для разгрузки мозга Михайлов обычно ездил в казино. Жихов был осведомлён об этой привычке своего зама, но не сильно за неё ругал – знал, что Василий играет без фанатизма. Впрочем, это был неплохой компромат на всякий случай, оба это понимали и Михайлов даже внутренне радовался тому, что точно знает, что ему могут предъявить в случае чего. Обычно он играл в круглосуточном «Казино Руайяль». Это было проверенное место в стиле одного из старых фильмов про Бонда, с подслушивающей аппаратурой и множеством укромных мест для деликатных разговоров. Между прочим, и доход от него шел в секретный фонд КОКУР, о чём мало кто знал.

Василий сел за покерный стол и кивнул крупье. Потом вызвал официанта и, закурив, вскрыл карты…

Играл он «на автомате», почти всё время проигрывал, но сама игра его не занимала. Он продолжал прокручивать в голове комбинации, распутыванием которых он занимался по работе. И вот, после того как тарелки из-под закусок унесли, а очередная раздача принесла убогую пару шестёрок, он вдруг увидел себя со стороны.

«Как я вообще до всего этого докатился-то? В чине подполковника, ещё и госбезопасности! Еще и какой-то Уральской республики! Сижу в казино. Целыми днями мучаю нормальных русских мужиков, допрашиваю их и спокойно размышляю, что их всех, между прочим, разом могут кончить. Потравить газом только потому, что они хотели жить в великой России а не в придурочной Уральской республике? А ведь когда-то действительно сам был русским националистом! И вот тебе на… И всё-таки, как же так? Почему?».

Михайлов встал из-за стола и, автоматически собрав в кулак немногие оставшиеся фишки, неспешной походкой отправился к лифту. «Ну да, всё ведь было так чисто и невинно. Я её любил, а она меня нет. Я любил Россию, а ей не до меня было... Я хотел ей служить, а она предпочитала мерзких толстожопых мужиков с заспанными свиными рожами. Таких же, как Юркевич, Полухин и прочие нынешние вожди…», - в зеркальной стене лифта он видел себя: слегка расплывшегося тридцатилетнего мужчину в хорошем костюме и не очень свежей рубашке. В его мозгу неспешно поплыли воспоминания о последних годах перед Кризисом, долгое время хранившиеся под спудом.

Был он тогда, значит, политически-активным студентом. Писал статьи, ходил на какие-то потешные дебаты-политклубы. Хотелось ему Родине служить. Ну и как раз подоспел расцвет «Единой России», которая вдруг объявила, что будет привлекать к партийной работе энергичную молодёжь. «Как-то эта бодяга вся называлась ещё глупо… Политфирма? Политзаказ? Политзавод, точно!», - Михайлов вышел из лифта на верхнем этаже небоскреба и, сделав успокоительный жест встрепенувшемуся официанту, сел за столик рядом с панорамным, во всю стену, окном.

…С пресловутого «Политзавода» всё, пожалуй, и началось. Изучив рекламную листовку, Михайлов пришёл в офис «Единой России». Хоть сама партия ему и не нравилась, но тогда он решил, что надо использовать все возможности для служения своей стране.

Сначала Васю немного помусолили в коридоре, а потом выдали стопку бумажек. Дальше всё закрутилось. Несколько недель Михайлов и ещё несколько десятков парней и девчонок, в основном студентов и молодых офисных работников, ходили на всякие семинары и дискуссионные клубы. Один раз их даже вывели на улицу, да… «Антипикет», стыдно вспомнить! Было чрезвычайно весело, и вопреки своему скепсису и непроходящему недоумению относительно бессодержательности обсуждаемых тем и лубочному убожеству проигрываемых в «деловых играх» ситуациях, в какой-то момент ему показалось, что у него есть шанс. Большой шанс попасть во власть и попытаться что-то сделать для России. У него возникло чувство причастности к происходящему в стране, несколько недель он ощущал себя в одном строю со всеми этими ребятами из телевизора, с утра до вечера спасавшими Россию от «оранжевой революции» и созидавших «энергетическую империю». Да, вот так вот пафосно мыслил Вася Михайлов в те далекие годы. «Политзавод», как уже говорилось, затевался с целью выискать талантливую молодёжь. А самым талантливым предполагалось выделить проходные места в партийных списках. Меж тем, скоро в области как раз должны были состояться выборы Думы и участникам «Политзавода» ещё раз клятвенно пообещали, что самые лучшие из них действительно получат места в партийном списке «единороссов» и станут депутатами. Это был солидный куш, поэтому Михайлов твёрдо решил стать лучшим. И ему это почти удалось: его хвалили все – и заезжие московские политологи, пугавшие молодёжь каким-то беглым олигархом и разоблачавших происки другого, сидевшего в тюрьме (Михайлов уже не мог вспомнить, кто там был беглым, а кто сидел – за прошедшие годы все эти фамилии перестали что-либо значить. Вроде, совершенно точно это были какие-то еврейские фамилии, толи на –ич, толи на –ский, толи на –ман), и местные кураторы, которые несли уж совсем невозможную чушь. Но он терпеливо конспектировал, осваивал нехитрый тогдашний дискурс, все эти «национальные проекты», «суверенные демократии» и легендарную «вертикаль власти». Сейчас, по прошествии многих лет, Михайлов уже не мог вспомнить, какое содержание вкладывалось в эти громкие словеса. Но тогда он был, конечно, на коне, все эти проекты знал наизусть, да ещё и с цитатами! На этом месте воспоминаний подполковнику Михайлову стало стыдно и он, несколькими отточенными знаками отправил официанта за коньяком.

…С местными кураторами, короче говоря, у Михайлова вообще был полный шоколад. Постоянно курировала всю эту политзаводчину руководительница региональной организации «Молодой гвардии», дамочка лет сорока с пышной гривой каштановых волос и расплывшейся фигурой, впрочем, со следами былой роскоши. Она была из последнего комсомольского актива, как кто-то цинично заметил – «успела побухать напоследок в комсомольских саунах». Говорили, что именно комсомольско-интимные отношения с кем-то из руководителей областной «Единой России» привели её на командные высоты. Она как-то сразу выделила Михайлова, а под конец проекта и прямо начала его опекать. Неприятным моментом стал визит к ним какого-то московского телеведущего с птичьей фамилией («Грачев? Дятлов? Воробьев?», - память ослабела, наверное из-за перенапряжения последних дней). Тот вёл себя совершенным барином, откровенно и цинично заигрывал с девушками, и сквозь зубы, разговаривая с парнями. Ничего умного или нового он не поведал, просто пересказал с нескрываемой скукой бродячие штампы телепропаганды, им же озвучиваемые в своих «аналитических» программах. Видно было, что и сама телезвезда не особо во всё это верует: он быстро проговаривал нужные лозунги, потом начал откровенно кокетничать с присутствующими дамами, и, отмахиваясь от умных вопросов, развлекал хихикающих девиц байками из московской гламурной жизни. Василий тогда был шокирован этой прямо-таки баснословной московской спесью и колоссальной пустотой одного из виднейших рупоров режима.

Тем не менее, Василий был практически убежден, что одним из победителей будет именно он. Но матушка-Россия уже приготовила наивному юноше щедрый ушат ледяной воды. На итоговое мероприятие, которое проходило в каком-то крутом ночном клубе, посещать который просто так Василий никак не мог себе позволить в силу финансовой несостоятельности, Михайлов явился в отличном расположении духа, в своем лучшем костюме.

Тут в очередной раз подал признаки жизни коммуникатор. По запасному каналу в очередной раз названивала Ирка. …Ирина была его многолетней любовницей. Познакомились они на одном глупом банкете и там же, в шикарном туалете ресторана «У Лорана», всё и случилось. Муж её был дельцом, близким к казахам, постоянно мотался без неё в Астану и Алматы, так что периодически они встречались и встречи эти приятно оттеняли редкие радости семейного секса.

– Вася, привет! Что не отвечаешь? – плаксиво спросила Ирина и тут же перешла к делу: – Васенька, ты же у меня умный, ты же всё знаешь… Скажи мне, чем тут всё кончится?! Муж мечется, и оставаться страшно, но и ехать боится, типа, страшно тут всё бросить… Что будет-то? А?

Михайлов поморщился. Ирка была хваткой женщиной, в модельной молодости явно слегка проститутничала, что, в некоторых аспектах, даже было своего рода достоинством. Но вот в данный момент её практичность раздражала. Сейчас бы тупо потрахаться, без разговоров и соплей, как она это умела иногда. Наверное, затем ей и нужен был любовник, чтоб хоть с ним быть в своём агрегатном состоянии – похотливой и развратной сучкой, без тормозов и сантиментов. И она ему тоже нужна была такой. Но уж никак не хлопочущей о мужниных капиталах жёнушкой. Тем не менее, жизнь кончается не завтра, дай бог, всё наладиться, успокоится, муж её отвалит в свой сраный Казахстан, и тогда…

– Ирусь, да всё нормально будет… Я тут весь в делах, шпионов ловим…

– Так ты думаешь, не прорвутся? А? Точно? – Ирина была сверхсерьёзной и проигнорировала шутливый тон любовника.

– Нет, не должны… Может, выкроишь часик? А? – с глупой надеждой спросил Василий и сам показался себе дураком.

– Котик, ну ты что? Муж же тут… Давай как всё кончится? Ну честно, как только – так вот сразу! – пообещала она и любовники распрощались.

Михайлов отхлебнул из принесённого бокала изрядный глоток коньяка и, вздохнув, снова вернулся к табуированным воспоминаниям, краем сознания удивившись, что столько лет не вспоминал историю своего падения. …Итоговое шоу «Политзавода» вёл приехавший из Москвы моложавый дядька, оказавшийся одним из лидеров путинской молодёжи. Название организации, в которой этот пупсообразный дядечка числился вождём стерлось в памяти, как и многое другое. Что-то звонкое и пафосное, как тогда любили – толи «Наша Гвардия», толи «Молодая Россия». Местное партийное начальство вечеринку почему-то проигнорировало, хотя в вип-ложе кто-то явно сидел. После долгой прелюдии и повторения всех идеологических заклинаний московский гость зачитал список победителей, безбожно коверкая фамилии.

Сказать, что Михайлов был шокирован – значит не сказать ничего. Выяснилось, что по итогам всего «Политзавода» тремя лучшими оказались самые никчемные и незаметные участники: какой-то тусклый клерк, длинноногая дурында, обладавшая прыщавой мордочкой и собственным кабриолетом «Порше», а также тихий блондин, которого никто из активистов вообще не мог вспомнить по семинарам и диспутам. Василий впал в ступор и не заметил, как к нему подошла та самая постаревшая комсомолка (он вдруг вспомнил её имя – Ангелина!) и, виновата взяв его за руку, увела в тихий закуток.

Он посмотрел на неё и, пытаясь изобразить ироническое спокойствие, выдавил из себя мучавший его вопрос: «Почему они?».

Ангелина молча разлила по стаканам виски (с тех пор Михайлов не пил виски больше никогда), закурила тонкую сигаретку и устало посмотрев на него, заговорила.

– Я тебе скажу, почему. Все гораздо проще и печальнее. Клерк – он работает в офисе Маврина (это был один из региональных олигархов, щедро финансировавших «партию власти»). Девка – дочка Гузеева (это был начальник ОБЭПа). Окончила юридический, сейчас числится аспирантом…

– А этот красавчик? – упавшим голосом спросил Василий.

– А он…, - Ангелина отпила большой глоток из стакана и, смешно оглянувшись, нагнулась через стол и прошептала, - он любовник Андрея Петровича…

Это был полный шок. Василий тупо уставился на обширные груди Ангелины, отлично просматривавшиеся в смелом декольте, медленно осознавая горькую правду.

– И зачем всё это вот было устраивать? Ты знала? – спросил он совсем тихо.

– Не знала, но догадывалась. Честно сказать, думала, что тебя пропихнём… Москва прислала указивку – провести такую вот хренотень. Мы и провели. Всё чин-чинарем, согласно присланным методичкам, все довольны…ну в Москве и у нас. Да и сам подумай, неужели бы люди, которые готовы башлять сотни тысяч евро за место в грёбаном списке, согласятся просто так отдать мандаты каким-то талантливым соплякам?

Столько прыжков и ужимок – и всё это в пустую? Для отвода глаз? Для массовки? Михайлов конфузливо вспомнил, как он задорно нападал на затравленных «лимоновцев» во время уличного антипикета: по заданию партии, политзаводчики под охраной милиции толпой окружили пикетирующих ФСБ «лимоновцев», старательно оскорбляя их и провоцируя на драку. Кстати, никого из победителей на антипикете совершенно точно не было.

– Тебе не противно? – Василий как-то особенно ярко представил себе как блондинистый победитель «политзавода» обслуживает своего патрона, председателя областного правительства.

– Мне? Нет. Это же политика, здесь всегда так. Было, есть и будет. Только так и никак иначе. Да не волнуйся ты, на выборах можно будет заработать, всякие митинги-пикеты, акции-хуякции… Хочешь, сейчас поедем ко мне? – игриво предложила Ангелина и улыбнулась, показав некрасивые маленькие зубы.

– Нет, я пожалуй пойду…

Он быстро оделся и ушёл из клуба. Вместе с другим неудачливым участником этого невесёлого балагана – долговязым и молчаливым Пашей Водянкиным. Они жестоко напились в ближайшем круглосуточном заведении, много и подробно ругаясь на «Политзавод», «Единую Россию», Путина и вообще Россию. Коронной шуткой вечера стало словосочетание «отходы политического производства». Так они себя и определили тогда: отходы «Политзавода». С того самого вечера всё и началось – какое-то цинично-равнодушное отношение к судьбе России и дружба с Водянкиным. Из всей пьяной ночи теперь, по прошествии многих лет, ему вспомнилась одна фраза нового друга: «Короче, надо забить на красивые идеи и при случае не упустить свой шанс. А что будет с Россией – да посрать! Она про нас не шибко думает». Тем не менее, сам Михайлов выработал для себя непробиваемую (как казалось до недавнего времени) доктрину. Она вкратце выглядела так: раз Россией правят всякие идиоты и её это устраивает, то честный парень Вася Михайлов будет ждать пока в его стране не появится нормальная власть. А уж как появится – тут уж он покажет пример бескорыстного служения Родине! Увы, реальность в считанные месяцы уничтожила эту конструкцию, обнажив циничную необходимость лично участвовать в добивании России.

…Итак, с политикой было покончено, и оба товарища занялись зарабатыванием денег. Водянкин пристроился в крупную юридическую фирму, а сам Михайлов, поменяв несколько экзотических профессий, по случайной протекции попал на службу к мутному и оборотистому коммерсанту Жихову. Какой уж коммерцией занимался этот странный человек тогда – было не ясно. Начинал он с легендарной «красной ртути», потом последовательно были металлы, трубы, лекарства, финансовые схемы и даже недолгое депутатство. Под самый Кризис, когда Михайлов уже показал свою полную лояльность и фактически стал у Жихова замом, тот вдруг в несколько дней исчез из города. И вовремя, потому что, как выяснилось, его должны были арестовать – что-то он там мутил с каким-то опальным олигархом, или может просто не со всеми поделился. Короче говоря, до и во время Кризиса Михайлов был поверенным Жихова в его запутанных бизнесах, постоянно мотался в Дубай, где скрывался патрон. Когда в Москву вошли миротворцы, самолёты летать перестали и связь на несколько дней прервалась. Заскучавший Михайлов уже было совсем собрался тоже улизнуть в тёплые страны через близкую казахскую границу, но Жихов неожиданно объявился в городе: прилетел на военно-транспортном самолёте без опознавательных знаков, вместе с какими-то иностранцами. И уж как мутный уральский коммерсант получил удивительные полномочия заняться созданием секретной службы нового государства – было решительно непонятно. Впрочем, в нём сочетались черты, явно оцененные кураторами: талант к построению работающих и незаметных структур, незаурядный ум и кипучая ненависть к старым, федеральным, силовым службам, а также категорическая нелюбовь к публичности и готовность забросить бизнес ради должности «серого кардинала». В общем, КОКУР он создал с минимальным привлечением старых специалистов и, как показали события, был он прав: КОКУР оказался самой действенной и стойкой к московской пропаганде службой Уральской республики.

Включился коммуникатор и появившийся на экране Водянкин приветливо помахал рукой:

– Ну что, стражи республики? Как там наши шпионы?

Михайлов вымучено улыбнулся и жестом показал официанту, что уходит.

16. Лицензия на убийство

Каждый день возвышения приносил Водянкину только хорошие новости. Он даже не успел удивиться, как сразу после приснопамятных посиделок у Реджепова в его руках оказалась гигантская и удивительная власть. Она пьянила и Павел в очередной раз ощущал на себе её благотворное воздействие.

Что-то похожее было, когда он только начинал свою карьеру и однажды понял, что в его руках – принимать судьбоносные решения. Двигаясь вверх по служебной лестнице, он реально видел, как слабый рычажок влияния на чужие судьбы и даже судьбы государства становиться всё мощнее и мощнее с каждым шагом вверх. Водянкин чувствовал, что его куда-то двигают и скоро понял, кто стоит за этими силами.

В тот день, когда Овчинников представил его Реджепову, Павел решил для себя всё: надо идти за этим мощным человеком, слушаться его, помогать ему. Эта программа быстро дала свои скорые и сладкие плоды: уже через несколько месяцев после знакомства он занял специально для него учреждённый пост госсекретаря. С тех времён он постоянно общался с Реджеповым, с его «смотрящим» Борисом Мурадовым и внутренне готовился к финальному рывку.

С началом всей этой рязанской заварухи связь с Реджеповым на некоторое время прервалась, и Павел слегка запаниковал. Крушение Уральской Республики стало бы для него безусловным концом перспективной карьеры. И вот – долгожданный триумф. Наконец-то можно плюнуть на тоскливого и боязливого Овчинникова и напролом идти вперёд. Куда? Однозначно вверх, к ещё большей власти.

Этот день стал для Водянкина переломным: он первый раз воспользовался «лицензией на убийство», выданной ему Реджеповым. Ходить по головам он привык, но вот ликвидировать людей физически ещё не приходилось.

…Сразу после заседания правительства он официально попросил Жихова отследить передвижения Трепакова. Тот, не выявляя никаких эмоций, кивнул головой и попросил ждать сигналов. Уже примерно месяц у Водянкина были все основания полагать, что у Трепакова есть на него несколько неприятных материалов. Естественно, в новой ситуации этот мерзавец попытается бежать со всеми своими дурацкими архивами в свою любимую Астану и уж оттуда заняться шантажом. Или просто отдать всю эту дрянь ушлому начальнику казахской внешней разведку Ерболу Орасбеку. А уж этот умник найдёт способ разыграть полученные карты, тут сомневаться не приходилось.

В районе трех Водянкину позвонил человек, представившийся «лейтенантом Капаловым» и доложил: Трепаков за рулём личного автомобиля двигается в сторону казахской границы. «Остановить и ликвидировать!», - с максимальным спокойствием в голосе приказал он. «Это приказ?», - осведомился лейтенант. «Да, сошлитесь на меня! Все в курсе. После того, как всё сделаете – доложите! Пришлите файл», - ответил он и отключился.

* * *

Трепаков решил бежать сразу после окончания заседания правительства, сидя в своём кабинете с коньяком в стакане. Для очистки совести он всё-таки заглянул к Овчинникову, но тот так откровенно пытался поскорее завершить разговор, что сомнений не оставалось – его списали со всех счетов.

«Ну и славно! Ну и хорошо. Пусть они тут ждут господина Пирогова, а я, пожалуй, покину поле боя», - Роман Геннадьевич тут же мысленно набросал план мероприятий на ближайшие дни, отметив, что в общем-то давно готовился к этой акции. Пара встреч в Екатеринбурге, потом ещё в Челябинске, а оттуда можно было спокойно двинуться в Казахстан. Для такого случая у него имелся казахский паспорт, истребованный им у партнёра по бизнесу и казахского резидента по совместительству, улыбчивого ювелира Ильи Пекарникова.

Все дела в Екатеринбурге удалось обделать довольно быстро. Мотаясь по городу, Роман Геннадьевич сознательно проигнорировал банкет в «Порто-Франко». На следующее утро он уехал Челябинск, где тоже изрядно помотался. Там, в стороне от екатеринбургского бурления, даже военное положение не чувствовалось. Все эти беспокойные часы Роман Геннадьевич гнал от себя мысль о возможном преследовании, надеясь, что в ситуации всеобщего напряжения и подготовки к битве с москалями про него забудут. Тем не менее, он снова поменял машину, выбрав для финального броска добротный, но чуть потрёпанный китайский джип. На нём-то его и остановил неожиданный патруль.

– Ваши документы? – неприятным голосом осведомился подошедший к машине человек в полевой полицейской форме.

– Вот, извольте! – опасливо поглядывая на стволы автоматов, Роман Геннадьевич подал ему свою карточку. «Может, стоило сунуть им в рожу правительственное удостоверение? Ну если уж они ищут Трепакова, то я, пожалуй буду, смиренным казахским гражданином Тимуром Баймухамедовым… Вроде, про этот паспорт никто не знает».

Полицейский меланхолично чиркнул карточкой по своему портативному идентификатору, после чего предложил Трепакову отойти в сторону от дороги, к кустам.

– Обращаю внимание, мен Казактан Республикасы азамат! - Роман Геннадьевич судорожно вспоминал казахские фразы, пытаясь изображать возмущённого иностранца: – Мой дядя работает в МИДе, у вас будут проблемы! Я требую пропустить меня немедленно!

Полицейские, незаметно окружившие его со всех сторон, никак не среагировали на его слова, но, как только вся группа дошла до кустов, Роман Геннадьевич почувствовал удар чуть ниже колена и упал на землю. Один из полицейских приставил к его затылку ствол автомата и нажал на спусковой крючок.

– Это точно тот, кто нужен? – осведомился один из полицейских, закуривая.

– Сто процентов, машинка его опознала… Да и вели его с самого Челябинска.

…Зрелище смерти давнего врага произвело на психику Водянкина возбуждающее действие. Отключив коммуникатор и уничтожив полученный файл («Зачем? Жихов явно сохранит эту запись в своих архивах», – подумал он, уже после того как команда была выполнена).

Чтоб чем-то занять себя, он принялся обзванивать самых разных людей, задавая риторические вопросы и не слушая ответы. Последним он набрал Михайлову и зачем-то спросил, как там шпионы. Павла буквально трясло от возбуждения, и это болезненное состояние никак не проходило. И он решил прибегнуть к испытанному способу – перебрать свою коллекцию орденов, хранившуюся в сейфе.

* * *

Водянкин коллекционирует ордена Российской Федерации и стран так называемого СНГ. Гордость коллекции – орден Андрея Первозванного, которым в своё время был удостоен взорванный террористами первый президент Узбекистана Ислам Каримов. Хотя, конечно, звезда ордена «Туркменбаши», некогда принадлежавшая самому Великому Туркменбаши (во всяком случае, Реджепов, преподнёсший этот артефакт ушедшей эпохи на последний день рождение Водянкина утверждал, что это та самая звезда!), тоже вполне могла с ним потягаться. Из орденов с историей в коллекции ещё был орден святого Александра Невского, которым баснословный мэр Москвы Лужков наградил дом мод "Наталья Валевская" за "развитие русских традиций", но это скорее тянуло на курьёзы. Тем более, что фамилия Лужков уже мало что кому говорила.

И всё-таки в последние дни Павел Игоревич чаще других разглядывал именно Андрея Первозванного, аляповатый орден с похожим на «икс» крестом и размышлял о превратностях истории. В конце-концов, эта помпезная безделушка, как и прочие ордена «Дружбы», звёзды Героев России и даже забавные медали «защитнику белого дома» – то немногое, что осталось от огромной страны. Точнее, от той её эпохи, которая простёрлась от крушения СССР до Кризиса, приведшего к краху России.

Недавно, просматривая очередные новости, он задумался, не заняться ли ему срочно коллекционированием нагрудных знаков Русской республики и пироговских сепаратистов (этот нелепый клоун успел выдать своим сатрапам какие-то ордена России и даже любимые в старой Федерации «За заслуги перед Отечеством»). С другой стороны, избирательная память коллекционера услужливо рисовала образ генерала Юркевича в парадном облаченье, украшенном диковинными крестами и звездами Русской республики. Водянкин мысленно представил себе аляповатые цацки Ордена Русского Креста – титанических размеров звезду и какой-то уж совсем папуасский восьмиконечный крест, усыпанный брильянтами, и носимый по статусу на шее. У Юркевича он смотрелся как выбившийся из-под рубашки шикарный нательный крест, и все очень потешались, представляя Полухина в таком же наряде – щедрый Юркевич в ходе своих турне награждал орденами всех встречных коллег и более всего мечтал повесить свой крест на шею госпоже Фернандес, но с ней он так ни разу и не встретился. От нелепого дара отказалась лишь председатель европейского правительства Робертина Гюйсманс. Но Полухин был чужд подобных сантиментов, а потому орден принял и срочно наградил Юркевича высшей наградой Уральской республики – «Звездой Урала». «Интересно, в какой коллекции она оказалась, когда генерала кончили?», – вдруг подумал он, но сразу эту мысль от себя прогнал.

Созерцание орденов всегда отвлекало его от текущих проблем и уносило ввысь, к зияющим высотам. Чего уж греха таить, иногда, когда фантазия уносила его особенно далеко, он даже примерял какой-нибудь из них.

Он подошёл к зеркальной дверце шкафа и надел на шею орден Андрея Первозванного. России осталось жить считанные недели, в худшем случае – месяцы. И ему суждено стать одним из её могильщиков. Он не просто готовился пережить это историческое событие, он методично и осознанно готовил для России самую мрачную судьбу: все последние дни, урывками между бесконечными совещаниями и встречами, Павел продолжал писать аналитическую записку для узкого круга заинтересованных лиц.

Начал писать её еще в самом начале рязанских событий. Сначала писал с отчаянием, а в последнее время – с воодушевлением. Он открывал перед собой голографическую рельефную карту Евразии, а потом безжалостно и отчаянно кроил её. Идея, которая посетила его, была проста и элегантна: всю западную часть России следовало отдать под управление украинцам, Урал и какие-то северные территории Сибири, которые удастся перехватить у китайцев, должны были стать основой новой Уральской республики.

Вообще, записка уже в черновом виде являла собой изрядный трактат с подробными схемами границ и организацией власти. Было ясно, что после ликвидации всего этого пироговского бардака с Россией поступят жестоко и надо предложить максимально жестокий вариант, такой, чтоб американцы сами даже до такого не додумались. И тут он, Паша Водянкин, подкинет им идейки. Глядишь, оценят и сделают на него ставку. Да обязательно сделают, потому что других-то желающих нет, старичьё упорно чувствует себя присматривающими за временно упразднённой Россией. А во власти нужно новое поколение, поколение людей, для которых Россия – это даже не прошлое, а совершенно пустое понятие, никак не укоренённое в современности, как Гондвана или Атлантида. «Надо упразднять русский язык, дробить его и лошадиными дозами пичкать население любыми эрзац-языками. При современном уровне пропаганды и средств коммуникации, лет 10-15 понадобится для того, чтоб молодые поколения совершенно перестали понимать язык своих родителей. Это сделали в своё время в Китае, это получилось в Израиле, это удалось на Украине и в Казахстане, почему не получится на Урале или на Дальнем Востоке? В конце концов, сколько было соплей и воплей, когда в Казахстане начинали вводить казахский язык? Сами казахи сомневались. А теперь что? Выучили все этот язык, и русские и все остальные. И пишут на нём, и читают, и песни поют. А куда деваться? Хочешь жить, учиться, делать карьеру – выучи! Ладно казахский, а украинский? Смеялись-сопротивлялись, а что теперь? Европейский язык, как бы там не усирались по углам радетели российскости. Кстати, все эти институты русского языка надо бы под шумок уничтожить со всеми архивами. Нафиг-нафиг!», - Водянкин даже слегка хлопнул в ладоши, закончив диктовать. Решительно, будущее принадлежало ему.

17. Могильщики России

Военное положение сразу изменило город. Вроде бы всё как всегда, но особая хмурость лиц и военные патрули однозначно указывали: происходит какое-то титаническое напряжение сил и скоро наступит неизбежная развязка. В общем-то, за редким исключением большинству горожан, да и вообще жителей России, как обычно, было глубоко всё равно. И действительно – войди в Екатеринбург пироговцы – что изменится для обычных людей? Ну сломается привычный уклад жизни, на какое-то время исчезнет ясность, а потом… Потом всё вернется на круги своя. Ну разве что с экранов исчезнут одни лица и появятся другие. Возможно, конечно, что публичная казнь Полухина и вдохновила бы людей, но ненадолго, да и надеяться, что старый плут не успел бы улизнуть, почти не приходилось.

Встреча делегаций стран Рижского договора проходила в рабочей атмосфере, без пафосных речей и ритуальных церемоний. Учитывая сложную обстановку на западе и фактически прифронтовой статус Екатеринбурга, никаких публичных мероприятий не проводилось. Участников форума встречали в оцепленном казахскими военными аэропорту и, в сопровождении бойцов бригады спецназа КОКУР везли в охраняемый корейскими солдатами Дворец Республики, в Новый центр. Там гостей встречал источающий любезность министр иностранных дел Касимов и вездесущий Водянкин.

Касимов уже свыкся с происшедшими переменами в структуре власти и потому перестал напрягаться от присутствия «выскочки».

В целях безопасности, предполагалось начать работу в 10 утра и к вечеру всё закончить. Всё-таки близость русской армии была мощным раздражающим фактором и кое-кто откровенно не хотел лететь «под московские пули», как мрачно выразился дальневосточный премьер Куприянов. Впрочем, он-то как раз приехал первым и, увидев вокруг Дворца Республики «своих» корейцев широко улыбнулся и громко, чтоб окружающие слышали, сказал: «Ну хоть рядом с этими ребятами можно расслабиться!».

Председатель Временного Чрезвычайного Правительственного Комитета Сибирской Народной Республики полковник Галышников наоборот, только ещё больше помрачнел, увидев корейцев. «То китайцы, то корейцы… Дожились!», – Виктор Сергеевич не скрывал эмоций, даже пожимая руку Касимову, – Ощущение, что нас уже под конвоем держат!

– Что-то вы какой-то мрачный! – попытался внести нотку непринуждённости Касимов.

– Тут впору в петлю лезть, дорогой вы мой! Ей-богу, не знаю, что сейчас хуже – улететь из Новосибирска или там оставаться – чрезвычайный сибирский диктатор действительно походил на вполне созревшего для самоубийства человека.

– Неужели всё так плохо? – Водянкин тоже пожал руку гостю и, жестом указав ему дорогу к конференц-залу, пошел рядом, оттеснив сопровождающих Голышникова лиц.

– У нас там всё плохо с тех пор как Ларису взорвали… Я так и не понял до сих пор, чего они боятся… Иногда уже думаю – лучше пусть меня свои сволочи шлёпнут, а потом пусть уж китайцы сами руководят как хотят. Вот ей-богу, пули жду от каждого! Пью как сукин сын, ночей не сплю… Скоро волком завою! Всё не хотел людей казнить, думал обойдётся, а позавчера плюнул… Всю ночь китайские товарищи на базе старались… Страшно это, страшно… - Галышников с отчаяньем посмотрел в глаза Водянкину.

– Может, вам тогда не стоило бы отправлять своих наёмников к нам? – Водянкин живо вообразил себе положение на Урале в случае пропироговского мятежа в Новосибирске.

– Так ведь китайцы настаивают! Да это уже не важно… У меня там сильный корпус жандармерии. Китайцев наняли… Ну и контингент их… Американцы ругаются, а я махнул рукой… Сказал им, пришлите свои войска, раз вам китайцы так не нравятся! Да короче сброд всякий. Из урок сформировал ударный корпус, там такие головорезы… Самому страшно… Всё-таки надеюсь, что террором я эту бестолочь остановлю пока. А там или пан, или пропал! - Галышников неопределенно махнул рукой.

– В смысле? Что значит – пока? – уточнил Водянкин на всякий случай.

– Пока не вломим этому Пирогову. Если мы сейчас его погоним к Москве – деморализуем эту сволочь, которая ещё осталась непойманной. Если не остановим… Ну ты и сам понимаешь, да? И бежать некуда… Где можно коньячка выпить? Пока собрание могильщиков России не началось? – сибиряк криво улыбнулся.

Водянкин тоже натянуто улыбнулся в ответ и жестом указал направление к буфету. Галышников тяжело вздохнул и поплёлся за коньячком.

«Могильщики России! Тоже мне, поэт Тютчев! Но драться готов… Видать, им тоже передали привет от Генри Сакса!», - подумал Водянкин и вернулся к Касимову. «Впрочем, Галышникову, должно быть, особенно обидно. Жил себе спокойно, пока Ларису Валерьевну не рванули со всей командой, а он теперь за всех отдувается…»

…Ларису Ожигалову Водянкин видел один раз, во время рабочей поездки в Новосибирск. Державная женщина, за несколько лет заслужившая звание «железной леди Сибири» начала карьеру еще в Федерации, была какой-то провинциальной депутатшей из плеяды двинутых во власть работниц соцзащиты. Кризис и последующие события стали для неё трамплином и в считанные месяцы она стала главным критиком первого сибирского президента, одного из «раскаявшихся» путинских назначенцев. Американцы быстро приметили шумную и властную Ларису Валерьевну и скоро она, пышнотелая и громогласная сибирская женщина, оказалась во главе целой партии – легендарного «Сибирского Союза». Бесконечные отречения и покаяния не спасли карьеру старого аппаратчика и первый сибирский президент Лапонин подал в отставку, сразу после того, как она возглавила парламент и прямо с трибуны заявила, что «путинскую сволочь мы быстро в расход пустим». Короче говоря, скоро она стала и президентом, эффективно и быстро установив тотальный контроль над Сибирью. Водянкин ездил изучать ценный сибирский опыт стабильной и крепкой власти, и был, конечно, впечатлен масштабом этой женщины и её поразительным контролем над ситуацией. Тем ужаснее были последствия её гибели. Пироговские боевики взорвали её и всю её команду во время внеочередного съезда «Сибирского Союза» в Новосибирске. Лариса Валерьевна как раз вышла на трибуну и в присущей ей непосредственной манере обложила рязанских мятежников последними приличными в публичной лексике словами, как грянул взрыв. В несколько часов самое стабильное государство на построссийском пространстве погрузилось в хаос и анархию, и с тех пор так и прибывало в каком-то полуразваленном состоянии, скреплённое жестоким террором и свирепыми репрессиями, ответственным за которые все считали Галышникова. Между тем, совершенно очевиден был китайский интерес в нагнетании хаоса в Сибири и активное участие в процессах.

Сам же Галышников был типичной жертвой обстоятельств: когда американцы кинулись искать нового руководителя, самым старшим по званию из всего руководства Сибири оказался отдыхавший в Корее полковник Галышников, начальник Сибирского генштаба. Его срочно, чтобы не дать китайцам назначить своего ставленника, привезли в Новосибирск на самолёте без опознавательных знаков (зафрахтованным толи ЦРУ, толи Реджеповым), китайцы признали его компромиссной фигурой и уже через четыре часа он лично зачитал обращение от имени Временного Чрезвычайного Правительственного Комитета. Потом были спорадические восстания в городах, подавляемые созданными ещё по приказу Ожигаловой подразделениями наемников, бесконечный комендантский час во всех населенных пунктах, неожиданное введение китайского контингента и общее ощущение близкого краха нелепой и какой-то уж совсем латиноамериканской диктатуры Галышникова. Вот так этот рыхлый и неловкий человек неожиданно для себя оказался кровавым диктатором и «врагом русского народа номер 1». На него четырежды покушались, последний раз, всего десять дней назад, его пытался убить его же телохранитель.

– Старик совсем расклеился, я гляжу, – заискивающе попытался завязать разговор Касимов, но в двери показалась новая делегация и он тихо, но отчетливо произнес, – Байкальцы приехали…

Прибайкальская Федерация была самым слабым звеном. Даже полуразвалившаяся Сибирская республика внушала меньше опасений, чем это нелепое образование. Там с самого начала всё как-то не задалось, постоянно менялись правительства и действующие лица. В Екатеринбург прибыл недавно ставший премьером Федерации Венедикт Фузгачев, совершенно никому не известный персонаж. Его кабинет был чрезвычайно шатким. После затяжного парламентского кризиса, путём значительных компромиссов, Байкальская Партия Труда, Бурятская Социалистическая Народная Партия и Новая Демократическая партия всё-таки договорились. Так на горизонте возник Фузгачев. Реджепов, впрочем, уверенно говорил, что всё под контролем. С другой стороны, Водянкин не сомневался, что в случае падения Екатеринбурга и Новосибирска Прибайкалье однозначно кинется в объятья Пирогова. Сопровождаемый какими-то тусклыми личностями, Фузгачев долго тряс руки сначала Касимову, потом Водянкину, что-то мямлил и явно упивался своим отнюдь неочевидным величием.

…Конференция официально открылась с опозданием, в 11 часов утра. До последнего ждали представителя Евросоюза Тодора Контареску. Сначала выступил представитель ООН, испанец Эмилио Радомантес, констатировавший нарушение Пироговым всех норм международного общежития. Потом в том же духе выступили все остальные участники. В итоге, единогласно было принято решение создать коалиционные вооруженные силы и единым фронтом выступить против Пирогова. Потом выступил Контареску и довёл до сведения собравшихся, что правительство Евросоюза приняло принципиальное решение помочь коалиционным силам «всеми возможными способами» и вкратце описал планы продвижения сил с Запада. Собственно, решения были готовы заранее и всё это представление имело скорее идеологическое значение: в наиболее значимые моменты включалась трансляция, а в конце на огромном экране участники конференции увидели своих союзников, заседавших в Петербурге. В общем, картинка была внушительная. Сева, наблюдавший за ходом конференции из пресс-центра более всего поражался занудству мероприятия, а скорее даже несоответствию формы процесса его содержанию. Какие-то скучные и неприятные мужики и потрёпанные женщины, сидя за огромным и пустым столом, дружно хоронят свою Родину, фактически начиная гражданскую войну. Понимали ли они сами, что делают? «Все здоровые, демократические силы Северной Евразии продемонстрировали неуклонную решимость единым фронтом выступить против кровавой клики Пирогова и вернуть мир и покой народам…», – он параллельно надиктовывал материал для «Республики».

18. Битва за Урал

…После окончания молебна о даровании победы уральскому оружию, всё руководство Республики и гости вышли на оцепленную войсками и жандармами площадь перед кафедральным собором. По заранее утвержденному плану, здесь должен был состояться митинг. Полухин был краток:

– Для нашего отечества, для Урала наступили суровые дни испытаний! В ближайшие дни, если не часы, наши доблестные воины могут лицом к лицу встретиться с кровавой сворой московских мародёров, рвущихся к сердцу Урала! Но я верю в наши силы, верю нашим союзникам и потому не сомневаюсь – битва за Урал будет нами выиграна!

Все ожидали от Президента более пространных излияний, но он свои мысли развивать не стал и передал слово архиепископу Иннокентию. Это был щекотливый и чрезвычайно ответственный момент, может быть, самый важный во всём мероприятии. Важно было показать всем, в том числе и жителям мятежным регионов, что православная церковь не на стороне Пирогова, во всяком случае не вся. На фоне всё более многозначительного молчания патриарха, жёсткое антимосковское выступление иерарха православной церкви должно было стать своеобразным сигналом.

…Иннокентий же чувствовал себя крайне неловко. Оказавшись на Урале перед самым Кризисом, он волею случая оказался вовлечён в процесс построения уральской государственности. Сначала он внутренне сопротивлялся, много молился и даже плакал ночами, но потом постепенно и привык и уже без запинки мог говорить об особом уральском православии. После первых публичных рассуждений на эту тему (довольно невинных и откровенно выморочных), он получил встревоженное письмо от патриарха. Но его сомнения была развеяны мощной поддержкой со стороны руководства Республики и своих коллег из Сибири и Дальнего Востока. Он осмелел, а патриарха убедили не лезть в дела суверенных государств. С тех самых пор Иннокентий больше не сомневался ни в чём, и потихонечку вынашивал в голове проект создания Уральской Православной Автокефальной Церкви, видя себя Митрополитом. Тем не менее, необходимость отслужить молебен о даровании победы уральскому оружию и проклясть московских вождей с трибуны всё-таки внутренне пугала его. Он, как и многие другие, в глубине души продолжал надеяться, что всё как-нибудь рассосётся само и лично ему не придётся участвовать в таких вот сомнительных мероприятиях. Но Водянкин, который проводил с архиепископом инструктаж, был непреклонен: надо быть жёстким! Он недвусмысленно пообещал Иннокентию митру и тот, в очередной раз внутренне содрогаясь, на всё согласился.

Иннокентий отчётливо понимал, что этим своим выступлением он навечно поставит себя в один ряд с самыми злобными врагами русской церкви. Знал, что даже в его ближайшем окружении большинство молилось за победу Пирогова. Не сомневался, что террористы будут охотиться за ним. Но он понимал и другое: один неверный шаг – и его место займет мерзкий интриган, настоятель верхотурского монастыря, отец Вонифатий. А он, проклятый Вонифатий, колебаться не будет! И это в том случае, если власти вообще не сделают ставку на пронырливых сектантов, как уже случилось в свое время в Конфедерации финно-угорских народов.

Взойдя на трибуну, он размашисто перекрестился и заговорил, размеренно и солидно:

– Братья и сестры! Ныне настал день испытаний для нашего уральского отечества. Подлые изменники родины, клятвопреступники и бунтовщики против Бога и законной власти дерзновенно пытаются навязать нам свою злую волю. Но силён Урал духом! С нами правда и закон! Ныне я хочу ещё раз благословить наше воинство на ратные подвиги в деле защиты пределов нашего отечества и борьбы с клятвопреступниками до полного их уничтожения! Я буду молиться за нашу победу! Мои молитвы и молитвы всех верных чад нашей церкви пусть ведут наших воинов в бой!

Иннокентий перекрестился и вопросительно посмотрел на удовлетворенно кивающего Водянкина.

«Старика-то аж корчит! Всё-таки с православием пора что-то решать, существование церкви с московским патриархом – это нонсенс… Надо, что б Жабреев что-то подумал насчёт уральской национальной духовности!», – думал в это время Водянкин, задумчиво качая головой. «Уральский язык – это здорово, хорошо бы ещё какую-нибудь свою религию. В Челябинске вроде были какие-то неозороастрийцы, может их взять за основу?».

Внезапно по толпе пробежал шёпот и спустя секунду сидящие на вип-местах руководители Республики увидели моложавого лысеющего мужчину в белом костюме и белой рубашке без галстука, идущего сквозь толпу. «Ого, какие люди! Да это же преподобный Элиягу!», – присвистнул сидящий рядом Овчинников – «Ой, что сейчас будет! Ну, мошенник!»

Появление на площади перед собором американского проповедника было сюрпризом, и не факт, что приятным. Он бодро взбежал на сцену и, бесцеремонно пожав руки архиепископу Иннокентию, без приглашений взошёл на кафедру.

– Хэллоу, май френдс! Буду говорить по-русски, если буду ошибаться – простите меня! – Элиягу явно улучшил свои познания в русском языке и собирался использовать их максимально.

– Я хочу поприветствовать вас от имени миллионов евангелистов Урала, Сибири и Дальнего Востока! Я хочу поприветствовать вас от имени терпящих унижения от богопротивной власти евангелистов Западной Евразии, преследуемых и гонимых антихристом! Да, говорю вам я, Пирогов – антихрист! Он – зверь из бездны, враг Иисуса и сын дьявола! Слышите, что говорю вам я? Он – сын дьявола и сам дьявол! Я каждый день молюсь об избавлении от дьявола! Армия Христа победит армию Антихриста, алилуйя! Я верю в это! Я знаю это! Господь знает это! Мы все знаем это! Давайте же помолимся о победе Иисуса! Давайте откроем своё сердце для молитвы! – он на мгновение склонил голову к соединенным рукам.

Элиягу Годворт как феномен религиозной жизни впервые заявил о себе на Украине. Туда он приехал из американской глубинки. Во всяком случае, какая-то база в США у него была, но речь никак не могла идти о мало-мальски влиятельной организации. Однако, приехав на Украину, пастор Элиягу вдруг оказался крайне уместным. В течении нескольких лет этот пронырливый мужчина оказался лидером значительно религиозного движения, активно действовавшего от Украины до Владивостока, осваивавшего параллельным курсом Африку и недавно открытый для свободной проповеди Китай.

…На самом деле Элиягу Годворда звали Джон Элайя Коэн. С раннего детства его мучили две большие темы – христианство и гомосексуальность. В каком-то странном, неповторимом коктейле два этих разных мира сосуществовали в его голове, толкая его вперёд. Он, несомненно, был очень талантлив. Безусловно – дерзок. Но главное – он верил в свою правоту. Либерализация мира ждала своего духовного пастыря и как-то ночью, ощущая в себе мощный член своего нового знакомого и прихожанина, брата Эндрю, ему вдруг явилось откровение. В один миг ночные молитвы и исступление запретного секса слились в учение, которое он понёс по миру. По большому счёту, это было всё тоже пятидесятничество, но уже совершенно отбросившее приличия, нормы и ограничения. В один момент странноватый пастор Джонни Коэн почувствовал себя вновь явившимся в мир пророком Илией и Иоанном Богословом в одном лице! Так завертелось колесо новой секты. Пастор Коэн шокировал своих прихожан, изложив своё учение в ближайшее же воскресенье с кафедры. Ощущая небывалый подъём духа, он заставил всё собрание задёргаться в невероятных конвульсиях. «Любите, любите друг друга! Сегодня и всегда! И к вам придёт бог! И вы будете богом! И бог будет в вас! И вами бог войдёт в тело и душу другого человека!», - вопил он, и слёзы лились у него по щекам.

Известие о диковинном и суперсвободном христианстве пастора Элиягу Годворта стало сенсацией сначала в масштабах штата, потом – в масштабах Америки. И тут сработал некий тайный, но чрезвычайно эффективный механизм, вышвырнувший ставшего опасным пастора в космос постсоветского пространства. Откуда-то взялись деньги, открылись миссии, началось вещание по всем возможным сетям. Внешне его никто не поддерживал, но робкие попытки остановить Церковь Последнего Призыва (так назвал свою организацию пастор Элиягу) оборачивались грозными окриками из Вашингтона.

Чем-то его последователи напоминали хлыстов, но – не таились, а шли по улицам, громко говоря апостольскими языками и вовлекая в свои толпы всё новых и новых людей. Как некогда захлестнула Россию мутная и странная напасть хлыстовства, так и новое хлыстовство американского разлива в несколько лет оказалось религией миллионов. От Владивостока до Петербурга (в Кёнигсберг «призывников» не пустили немцы), в городах и городках, собирались каждое воскресенье и сотнями, тысячами впадали в полубезумный транс, выкрикивая какие-то невнятные мантры, а потом, в поту и слезах совокуплялись между собой… Впрочем, не все, но кто хотел, а остальные заливались слезами, хлопая в ладоши и распевая: «Jesus is God, Jesus is love, Jesus is Lord!».

Последний раз Годворт был на Урале всего пару месяцев назад и уже тогда его проповеди были проникнуты животной ненавистью к Пирогову и Москве, столь востребованной в возбужденной слухами и неопредлённостью Екатеринбурге.

…Несколько секунд паузы – и проповедник снова поднял глаза, и, воздев руки к небу, закричал:

– Москва – это Вавилон! Москва – город греха! И мы должны принести туда слово истины! И мы пойдём туда, неся слово божье! И мы приведём Иисуса в эту цитадель дьявола, и сокрушим твердыню антихриста! Ибо мы принесём кару божью на головы язычников! Мы – дети божьи, мы – дети Иисуса! Аллилуйя и аминь! Мы ныне армия Иисуса Христа и он наш генералиссимус! Слышите, что я говорю вам? Ныне здесь собирается божье воинство! Слышите, как он зовёт нас в бой? Слышите, как архангелы трубят? Это сын человеческий благословляет верных своих на бой с дьяволом!

Площадь молчала, хотя у некоторых по щекам полились слёзы. На своих последователей, а судя по всему, их было достаточно среди собравшихся (а это, в свою очередь означало одно: вся акция была спланирована заранее) преподобный Годворт действовал безотказно – даже некоторые стоящие по стойке «смирно» военные стали вскидывать руки, шепча «Джизус из гад, джизус ис лав, джизус ис лорд!».

– Мы сокрушим дьявола? – закричал преподобный.

– Аллилуйя! – откликнулось на его призыв несколько десятков голосов с разных сторон.

– Мы победим антихриста?!! – крикнул он ещё громче и на большом экране было видно, как пот струится по его вискам и высокому лбу.

– Аллилуйя! – закричали уже сотни голосов, и какая-то женщина забилась в конвульсиях, выкрикивая бессвязные слова.

– Мы армия Иисуса?!!! - крикнул он истошно, и лицо его стало страшным и притягательным одновременно.

– Мы армия Иисуса?!!!- крикнул он снова, сквозь громкие вопли «Йес!» и «Халилуйя!»

– Мы армия Иисуса!!!!! – уже не спрашивал, а утверждал он. Это был условный знак и пароль, который знали все его последователи. После троекратного восклицания вместо ответа всегда и везде, на всех собраниях Церкви Последнего Призыва пелся боевой гимн движения – «We are the Army of Jesus Christ!». И сейчас, вместо гимна республики, оркестр заиграл именно эту мелодию.

Архиепископ Иннокентий, итак сидевший всё время страстной проповеди с растерянным лицом, окончательно стушевался и стал судорожно озираться, лепеча что-то о неуместности происходящего. Но его уже никто не слушал. Охваченные каким-то стадным гипнозом, люди на площади затянули сектантский гимн и это зрелище транслировалось по телевидению. Конечно, Годворт всё спланировал заранее, но спланировал гениально.

«Может быть, сделать ставку на этого парня? Уж он-то точно не пойдёт с хоругвями встречать Пирогова, если не дай бог всё плохо кончится!», - Водянкин кивнул охране и незаметно удалился.

19. Пермская катастрофа

Известие о пермской катастрофе застало Пирогова на рабочем месте: он как раз принимал делегацию из Воронежа, состоявшую из разного рода «бывших», которые во множестве всплыли на поверхность сразу после того, как мятеж вышел за границы Рязани.

Сначала Пирогов не знал, что с ними делать и как на них вообще реагировать. Куда девать бывших сотрудников ФСБ, МВД и офицеров армии он прекрасно понимал. Осознавал, что без скучных хозяйственников Россия рухнет под тяжестью проблем чёртовой коммуналки. Но эти вот! Цвет и гордость рухнувшей Федерации! Отставные и опальные мэры и губернаторы, имевшие в кризисный год несчастье занимать крупные посты в правящей партии, крикливые экс-депутаты и, самое противное, партийные активисты. Эти назойливые бездельники вгоняли Пирогова в ступор. Они так горячо его поддерживали и приветствовали, что он первое время даже робел. Но потом привык и к велеречивым восторгам, и к своим портретам в кабинетах. Это даже вдохновляло его, чего уж там греха таить.

Так вот в роковой день Владимир Егорович сидел в одном из бесчисленных кремлёвских залов и внимал воронежским делегатам. Встречи эти организовывал неугомонный Бурматов. Министр информации, казалось, готов был «общаться с народом» сутками напролет. Собственно, этим он и занимался, пересказывая на одной встрече услышанное на другой, а потом – обобщая полученные сведения в своих выступлениях и по всем каналам коммуникаций, в которых рассказывал миру о том, где и как возрождается Россия.

На той приснопамятной встрече солировал неприятный мужичонка, представившийся как Леонид Константинович, председатель самопровозглашенной Воронежской Думы. Это было целое поветрие: во всех освобождённых от коллаборационистов областях первым делом разгонялись избранные при Юркевиче местные собрания депутатов, но вот что делать дальше – было непонятно. Кое-где власть присваивали себе мрачные патриоты-подпольщики, но чаще всего они были не способны даже к минимальной самоорганизации, а потому ограничивались митингами и погромами. Реальную же власть каким-то образом в итоге прибирали к рукам или экстренно раскаявшиеся чиновники коллаборационистской администрации, или, что ещё парадоксальнее, пересидевшие смутное время по тёмным углам деятели из политической элиты времён поздней Федерации. В Воронеже, судя по физиономиям и заранее рассмотренным биографиям членов думской делегации, события развивались по последнему сценарию, и это успокаивало верховного правителя.

…Пирогов инстинктивно боялся подпольщиков-патриотов, отчасти справедливо полагая, что его «полицайского» прошлого они никогда не забудут и не простят. И с этим страхом он не мог справиться: не помогали ни горящие верой глаза, ни готовность умереть за него, и вообще, никакие рациональные аргументы не помогали. Их искреннее обожание, очевидную преданность «великому делу возрождения России» не только ничуть его не радовали, но даже и более того, пугали. Каким-то подкожным ментовским чутьём он понимал, что случайно оказался их вождем, и что терпят они его только до тех пор, пока он отвечает их глупым представлениям о жизни и русской судьбе. «Сначала мы разгромим сраных сепаратистов, а потом эти патриоты мне припомнят мои похождения, и меня на той же виселице, ага!», - эта мысль постоянно посещала его, и в той или иной степени это мнение разделяли и в его окружении. Заостровский, с которым он как-то поделился своим видением ситуации, полностью с ним согласился и, сделав трагическое лицо, изрёк мысль, которая негласно и стала доктриной пироговского режима: на время возрождения России необходимо дать им возможность приносить пользу, а после победы персонально разобраться с каждым. В какой-то момент Пирогов вдруг сообразил, что ему стала понятной логика его кумира – бывшего президента РФ Путина.

Пирогов всегда мучился вопросом – почему этот харизматичный и популярный президент, явный патриот России (даже несмотря на его поведение во время и после кризиса, да ведь он уже не был президентом, преемнички подкачали!) сделал ставку не на патриотов, а на ту самую шушеру, которую, как казалось юному и наивному Пирогову тогда, именно и надо было пересажать в первую очередь. А вот так вот! Вот она, управленческая логика, черт её побери. Управлять проще управляемыми, а не восторженными упрямцами, у которых по всем вопросом «своё личное, выстраданное мнение», как кричал ему в лицо, плюясь слюнями, один выпущенный из Тайной Полиции профессор.

Только порывистый министр информации Бурматов считал, что все эти чудаки чего-то стоят и не представляют никакой опасности. «Ну да и ладно, потом разберёмся!», - Пирогов заметил, что потерял нить разговора и прислушался к выступающему воронежскому деятелю.

– Значит, это самое, провели мы мероприятия… Да, я уже говорил, Владимир Егорович, восстановили, так сказать, это самое, вертикаль власти в полном объёме! Так и знают все пусть, наш город и область – это самое, опора России! На нас, это самое, можно положиться…

Назойливое «это самое» шлёпало по ушам, но заткнуть фонтан верноподданнического красноречия Владимир Егорович не решился.

– Это самое, как сбежал-то наш главный полицай, Яхлаков его фамилия… так мы сразу, это самое, приступили… ну к восстановлению, – продолжал рапортовать воронежский думец.

– Яхлаков? А куда делся-то? – Пирогов вдруг вспомнил Яхлакова, отчётливо и ясно. Хороший такой был парень, исполнительный, хоть и не кадровый… Когда всё началось, Пирогов всё ждал, что он тоже присоединиться к их движению, но… Почему-то Яхлаков повёл себя иначе, сначала чего-то ждал, а когда заняли Воронеж, его там уже не было. В суете Владимир Егорович совсем про него и забыл, хоть и пытался вроде бы даже лично с ним поговорить.

Думец удивленно воззрился на верховного правителя.

– Как куда? Это самое, сбежал он… Поймали только Борейко, начальника Тайной Полиции… Предатель был, это самое, повешен… Ну, народ на сходе решил…

– А мэр города? Губернатор? – Пирогов почувствовал неуместность своего интереса к судьбе какого-то полицая.

– Так это самое… Эти-то сразу дёрнули, это самое… В первый день. А этот Яхлаков всё ждал чего-то. Иуда, это самое! – Леонид Константинович изобразил на лице решимость и непримиримость, а другие члены делегации закивали головами.

– Значит, господа, всё у вас там идёт хорошо? Поднимается Россия? А? – Бурматов сделал незаметный знак оператору и тот начал протокольную съёмку именно с этой красивой фразы.

– Подымается, это самое! Мы все верим, что под руководством Владимира Егоровича Россия возродится… И, это самое, будет единой… Это самое, сильной! – воронежский предводитель приосанился и верноподданнически попытался заглянуть в глаза Пирогову.

– Возрождение России – это вопрос времени. Пути назад нет, господа. Это ясно нам, это ясно всем. Рано или поздно мировое сообщество должно будет смириться, и никакие коллаборационистские правительства с их конференциями никогда нам уже не помешают. Русское знамя уже развивается над Пермью, на днях падёт марионеточная Уральская республика… мы нигде не встречали сопротивления и не встретим его вплоть до Тихого океана! Разве что какие-то бессовестные наёмники поднимут руку против своего народа, или мы столкнёмся с попыткой повторной интервенции, но наш народ такого больше не допустит! – Пирогов на взлёте своей полицейской карьеры открыл в себе талант запоминать большие куски заранее написанных речей, помнить их и комбинировать из них новые, и, оказавшись Верховным правителем, активно пользовался дремавшим в нём многие годы талантом. Чрезмерный пафос изрекаемого его не пугал. В своё время Бурматов внушил ему, что пафоса люди чураются только в конце века, а в начале века пафос не только уместен, но даже необходим, а потому Владимир Егорович пристрастился к высокой риторике и употреблял её постоянно, чем, как ни странно, стал похож на злосчастного Юркевича.

Заработал коммуникатор китайской спецсвязи. Это явно было что-то очень важное, иначе бы никто не посмел мешать общению с делегацией, особенно в момент, когда по плану Пирогов должен был изложить программу дальнейших действий.

Бурматов сморщился и жестом велел прекратить запись. Пирогов прочитал анонс сообщения и встал из-за стола. Вызывал командующий армией Дробаков.

– Хорошие новости? Лёня, все хорошо? – Пирогов понимал, что произошло что-то большое и страшное, но гнал от себя это чувство.

– Всё плохо, Владимир Егорович! Всё плохо! – сквозь системы глушения сигнал китайской спецсвязи позволял видеть на небольшом экране бледное лицо Дробакова на каком-то непонятном фоне.

– Господа, прощу вас выйти… к чёртовой матери! – Пирогов сорвался и испуганный Бурматов только что не пинками выпроводил из зала растерявшихся воронежских думцев. Владимир Егорович перевёл изображение на стационарный приёмник и в углу комнаты увидел большое изображение собеседника, который, судя по интерьеру, его окружающему, находился в каком-то заброшенном сарае.

– Всё пошло по плохому сценарию… Нас встретили огнём, вертолёты, танки… Эти суки, похоже, серьёзно решили нами заняться, - голос командарма дрожал, то ли от отчаяния, то ли от страха. По всему было видно, что это худшие минуты его жизни.

– Так что с армией? Вы где? У нас никакой информации, всё глушится. Далеко продвинулись на Восток? – Пирогов говорил бодро, как перед собранием, мысленно ругая себя за неуместные интонации.

– Да ты ебанулся, Вова, какой Восток? Я, блядь, в какой-то дрянной деревне, они расколотили весь наш транспорт, буквально в пол часа… Побежали как зайцы! И я, бля, первым. Это же только в кино всё так красиво и героично, вперёд в атаку! Мне страшно, я тут один, может удастся выбраться. Я думаю, что они уже подходят к Перми…

– Что будете делать? А? – верховный правитель перешел на шёпот.

– Ничего не буду… - пошли помехи и изображение исчезло. – Меня, наверное, уже засекли. Не поминайте лихом, - звук исчез.

«Всё?!» - Пирогов судорожно сдавливал коммуникатор в руке - «Это всё?» Василий Михайлов встретил известие о пермских событиях в своём кабинете. Давящее напряжение последних дней подействовало на него странным образом – он впал в какое-то оцепенение и часами тупо сидел на рабочем месте, глядя невидящими глазами в экран с мировыми новостями. Там бурлила своя жизнь: в Шестой провинции стреляли, в ООН заседали по лунному вопросу, Организация стран-экспортеров органического топлива в очередной раз вынуждена была снизить цены… Ничего про Россию… Ничего про Урал…

«Успею ли убежать? А надо ли? Шлёпнут пусть. И всё… И не мучиться… пусть всё катится…», - мысли медленно шествовали сквозь его мозг.

Включился коммуникатор.

– Ну что, Вася, наша взяла! – Жихов широко улыбнулся ему с экрана.

– В смысле? – Михайлов явственно читал на лице начальника следы мучительных суток. Разве что вместо отупения Жихов очевидно пребывал в какой-то лихорадочной эйфории.

– Всё, Вася, всё! Корейцы с казахами вломили им! Наши тоже успели… Короче, эти лопухи реально поверили, что их буду встречать испуганные полудурки и стоит только начать движение, как все сразу перейдут на их сторону! Обманули дурачков, Вася, всё! Наши уже в Перми, началось наступление со всех сторон, им осталось, может дней 10, и всё, крышка!

– И что? И всё, да? Можно расслабиться? – оцепенение проходило, Василий почувствовал животную радость, поднимающуюся из самой глубины души.

– Готовь мундир, скоро будут парады и раздача орденов! Всё, поехал на заседание, можешь передать привет нашим борцам за возрождение России! – Жихов исчез, а Василий, ещё несколько минут посидев в оцепенении, действительно решил прогуляться по казематам.

…Была ночь и спали не только задержанные, но и охрана. Растолкав дежурного, Михайлов внимательно оглядел экраны и обнаружил, что бедный студент Егорушкин тоже бодрствует. «Его и навещу!», - решил он.

…События последних суток так радикально изменили всё внутри и вокруг Сергея, что казались ему вечностью. Споры, разговоры, планы, загадочные намёки московских друзей по общению, появление москвича… Москвич! Странно, но сейчас, после глупого допроса, обидного избиения и бесконечных часов сидения в одиночке Сергей бы уже не был бы таким легковерным. Да не был ли пресловутый москвич провокатором? Может, его «пасли» с самого начала? Кто вообще такой этот самый Борис Борисович, который привёл его? Почему ему стоило доверять? Неспешно разбирая свою недолгую карьеру политического террориста, Сергей Егорушкин отчётливо видел всю нелепость своих приключений и детскую наивность своих планов. Подумать только, в условиях реально существующего политического надзора не просто собираться вместе и обсуждать пресловутые «пути возрождения России», но и бравировать своими оригинальными по нынешним временам воззрениями перед окружающими! Может быть, послабление режима было мнимым? Может быть, вообще вся эта оторопь власти была балаганом? Сергей мучительно нуждался в новостях из внешнего мира, но их не было совершенно. Что творится в городе? Что в Москве? Что в Перми? Из того, что его не освободили торжествующие «свои», следовал очевидный вывод – победы нет. Но почему? Неужели в Перми оказали сопротивление? Или уже на подступах к Екатеринбургу? Или бои в городе? Бесконечное прокручивание в голове одних и тех же мыслей в условиях тишины и изоляции превращали простое заключение в камеру в изощрённую пытку. Несколько раз Сергей пытался молиться, но молитвы путались, и он снова начинал мечтать о русском флаге над Екатеринбургом, представлять, как было бы здорово, если б ему всё-таки удалось потравить верхушку ненавистной республики. Сценарий этот так часто им прокручивался, что он даже после своего задержания не сразу поверил, что всё кончено. Сергей живейшим образом представлял себе, как на фоне всеобщей паники восстают офицеры-патриоты и, за несколько часов, трухлявая и нелепая республика падает к ногам русских воинов-освободителей, и уже даже и не сомневался, что всё именно так и будет. Но что-то сломалось в механизме… Да и был ли механизм? И что вообще произошло? И что будет? В какой-то момент Сергей вдруг почувствовал какое-то растущее изнутри ощущение: в итоге всё будет хорошо. «Победа близка!», - вслух произнёс он и попытался улыбнуться. Он встал с жёсткой лежанки и принялся расхаживать по камере, напевая запрещенный гимн Российской Федерации. Он разрешил себе мечтать и радужные картинки заполнили его воспалённый бессонницей мозг.

«Арестованный, встать у стены! Руки за голову!», - раздалось в камере. Включился яркий свет и Сергей неуверенно подошел к стене: хотелось бунтовать, показать хоть жестом этим идиотам, что часы их сочтены, но было страшно. «Вроде для еды рановато… Допрос? Казнь? Освобождение? Что?», - вопросы вмиг заполнили сознание, затмив картины русской победы. После первого допроса, окончившегося унизительным избиением, его больше никуда не вызывали и ни о чём не спрашивали, и потому внезапный визит из внешнего мира явно что-то да означал.

– Ну, как ощущения от жизни? – Сергей услышал за спиной хрипловатый голос того самого нервного «кокуровца», который говорил с ним сразу после ареста и обернулся.

Михайлов стоял на пороге, опершись на косяк, лицо его было землистого цвета, да и вообще выглядел он помято. В руке он крутил тонкую сигаретку, потом медленно поднёс её ко рту и щелкнул зажигалкой.

– Я могу… отойти от стены? – Сергею хотелось узнать хоть что-то о внешнем мире и в этом неприятном человеке он видел единственный доступный источник информации.

– Да, отойди уж… Сядь, - Михайлов оглядел ссадины на лице студента и косо улыбнулся.

– Что… что вы хотите? – Сергей робко сел на нары.

– Да ничего… Пришёл вот тебе сообщить пренеприятное известие, господин террорист! – Михайлов затянулся и не спеша выдохнул облачно седого дыма.

– Меня…убьют? Да? – Сергей почувствовал, что у него дрожат пальцы, а на глаза наворачиваются слезы.

– Ну… Про это пока не знаю… Теперь уже, наверное, нет, – Михайлов улыбнулся, с издёвкой, очень неприятно. – Вот смешные вы люди, русские патриоты! Как лозунги кричать – так всё о ней, о вашей России, а как пренеприятное известие – так сразу за свою жопу трясётесь!

– Что случилось? – задавая вопрос, Сергей уже знал ответ. Случилось всё то, чего он боялся.

– Да всё хорошо… У нас… Дружбанов твоих мы переловили сразу после тебя. Тогда же – всю эту банду гадёнышей в армии и полиции. Ну а сегодня наши войска… Наши и союзные, разгромили Дробакова. Да там и громить было нечего, впрочем… Так что в ближайшие часы мы будем в Перми, ну а там дальше – на Москву! Понятно тебе, дурак? Конец вашему Пирогову. Так что сиди и жди, пока мы возьмём Москву, а потом уже будем решать, что с вами, дураками, делать. Ясно тебе? А? – к концу тирады Михайлов почувствовал себя глупо. «Зачем вот ему всё это рассказывать-то?», - подумал он рассеяно.

– Пермь? Ну и что? Да все ещё впереди, ясно? Мы ещё победим! Предатели! – Сергей сорвался и вся накопившаяся за долгие часы ненависть и обида выплеснулась в нескольких словах.

– Дурак! – Михайлов нажал на кнопку и дверь открылась. Сергей судорожно думал, что бы такого крикнуть ему вслед, но так ничего и не крикнул. «Пермь ещё ничего не значит, ещё вся Россия впереди!», - попытался он успокоить себя, но на самом деле ему было совершенно ясно, что с этого дня события будут развиваться по самому печальному для России сценарию.

20. В Москве

Странно и глупо… Люди спокойно жили и никогда даже не задумывались, что Россия однажды может просто взять и исчезнуть навсегда. Даже после того, как Россия пала, казалось, что всё это несерьёзно, что это ненадолго и как-нибудь незаметно закончится и всё будет хорошо и понятно, что рано или поздно вокруг Москвы сплотится новая, прекрасная Россия, что старые обиды будут забыты и все проблемы куда-то денутся.

Но проблемы никуда не делись. Москва осталась Москвою, заносчивой и надменной столицей русского мира. Стоило поднять над Кремлём черно-желто-белое знамя националистов, как зашевелилась Россия. Страна, которую отменили в Риге, ожила бомбовыми взрывами, лозунгами на стенах от Кенигсберга до Владивостока и бесчисленными сайтами. Час освобождения во всей красе, дикий и прекрасный…

Город за городом присягал Москве, в каждой администрации находились люди, в критический момент принимавшие сторону Москвы. Паника и ужас, равнодушие Европы, странные игры пекинских политиков.

Коллаборационисты всех мастей пили и готовились умереть – в бою ли, у расстрельной ли стены или пытаясь перейти закрытые границы.

Но что-то случилось. На дворе XXI век, и все уроки извлечены.

И вот, спустя несколько месяцев после Рязанского мятежа, со всех сторон к Москве идут хмурые и молчаливые армии.

Сева перебирал в памяти названия боевых соединений, которыми были переполнены военные сводки и его материалы, исправно посылаемые в Екатеринбург, поражаясь абсурдно звучащим названиям. Западный фронт: Две добровольческие бригады из Балтийской республики – «Кёнигсберг» и «Ганза», Бригада добровольцев из стран Прибалтики «Балтия», Полк полевой жандармерии «Пётр Великий», выставленный Вольным Городом Санкт-Петербургом, спешно сформированная из бежавших на Украину коллаборационистов дивизия «Рюрик», кадровая Львовская дивизия специального назначения «Галичина» и Добровольческий полк «Вiльна Украiна» (поговаривали, что на самом деле это не украинские добровольцы, а переодетые поляки из Европейской армии). Восточный фронт: Добровольческая дивизия имени Бориса Ельцина, Сибирский Добровольческий Корпус, Дивизия особого назначения «Витус Беринг», Дивизия имени Ким Ир Сена, казахская дивизия особого назначения «Аблай-хан».

…Начальник Объединенного Штаба генерал Сирин носил противную кличку «Серин» и главным образом пил, перманентно прибывая в невменяемом состоянии. Впрочем, фактическое руководство операцией осуществлял бравый немецкий генерал Хорст Ваплер, бегло и с удовольствием говоривший по-русски. Он был приписан к штабу Сирина как советник, но истинное распределение ролей было известно всем. Каждый день в 16 часов Ваплер собирал журналистов и на большой голографической карте демонстрировал продвижение союзных армий.

Кольцо вокруг Москвы сжималось и её крах был очевиден. На освобожденных территориях шла тотальная зачистка. Слух об этом обгонял войска, заставляя всех активных сторонников «единой и неделимой» уходить к Москве.

Всех очень интересовал вопрос: а что делать с Москвой, которая к подходу союзных войск станет многомиллионным лагерем беженцев, готовых сражаться до последнего.

«Разбомбить нахер… Чтоб не было её… Никогда», – эти страшные слова произнёс как-то полковник Сергеев, командир Корпуса имени Б.Н.Ельцина, к которому Сева пришёл за очередным интервью.

Сева был прикомандирован к штабу союзников как журналист ведущего СМИ Урала и в силу природного любопытства оказался в самой гуще бесконечных дискуссий и обменов новостями, которые круглые сутки шли в пресс-центре армии. Поэтому наслушался он всякого, но эти слова его почему-то особенно задели.

В Москве он был три раза, один раз в раннем детстве, ещё до Кризиса, а потом ещё два раза с разными делегациями. Детские воспоминания о Москве были нечёткими и кроме шока от толп людей на улицах и масштабов города, он ничего значимого не мог из них вычленить. Поездки с делегациями тоже мало что дали – обычно всё кончалось какими-то пьянками и шлянием по московским ресторанам и борделям. Москва потеряла свой лоск и казалась слегка потасканной девкой, но с амбициями и понтами. Было очевидно, что ему суждено увидеть «лучший город земли», как пелось в каком-то древнем шлягере, в момент наивысшего унижения и падения. С приближением неизбежной развязки настроение наступающих становилось всё более радикальным. Ненависть к Москве буквально клубилась и как знамя развивалось над армиями союзников. Казалось, что у каждого участника похода есть что-то своё, свой личный камень, который он нёс за пазухой, чтоб швырнуть в ненавистную блудницу. У кого-то это был камень несбывшихся надежд, обманутых ожиданий, у кого-то – банальная зависть, у кого-то – просто стадное чувство и такое естественное для людей желание пнуть мёртвого льва и нагадить в осквернённый алтарь.

Впрочем, особенно Севу пугали всевозможные иностранные атташе, представители и наблюдатели, изобильно представленные в союзной армии. От них шло постоянное напряжение, они были самоуверенны и даже заносчивы, что вполне объяснимо в сложившейся ситуации. В этой связи Сева почему-то вспоминал попавшийся ему в руки роман, выпущенный в начале века неким московским издательством. Назывался он как-то глупо и пафосно, и повествовал он о победе России над Америкой. В шовинистическом угаре автор живописал хаос и ужас, царящий в Америке, жалких американцев и благородных, но решительных русских офицеров, упрямо гнущих свою линию: мол, Америка должна быть уничтожена и как единое государство, сующее свой нос во все щели, она себя изжила. Роман был написан бедным и убогим языком, сюжет был вздорен и рыхл, но сама постановка вопроса казалась настолько нереальной и абсурдной, что всё остальное было неважным.

Разглядывая повсеместно висящие плакаты с общим слоганом «Никогда больше!», изображающие ужасы московской тирании и отвергающих их доблестных солдат союзников, Севу более всего интересовало, что чувствуют люди в Москве, чем заняты и на что надеются. Он бы дорого дал, чтоб разок присутствовать на совещании верхушки «России».

* * *

– Куда сейчас едем? – Пирогов откинулся на подушку лимузина, ожидая ответ от секретаря, сидящего впереди.

– В Хайят Арарат, там собираются все…да уже и приехали.

– Хорошо… - Владимир Егорович вздохнул и глядя в окно, ушёл в себя.

Пирогов постоянно перемещался по замёршему городу, меняя свою ставку. Из соображений безопасности. И чем дальше, тем больше эта крысиная беготня по развалинам вгоняла его в депрессию. …Несколько месяцев, во время своего недолгого весеннего триумфа, когда под звон кремлёвских колоколов он принял звание Верховного Правителя России, он заседал в Кремле, в том самом кабинете, в котором работали президенты Федерации. Когда Владимир Егорович первый раз зашёл в опечатанное несколько лет помещение, он какое-то время пребывал в состоянии транса. «Москва, Кремль…». И он, у окна, в полевой форме! Кабинет, меж тем, был разгромлен и разграблен, воздух в нём – затхлый…

«Мерзость запустения» быстренько ликвидировали, обставили роскошной мебелью из ближайшего банка и несколько месяцев Пирогов принимал там людей, проводил заседания и вообще фактически жил. Его буквально пёрло, без алкоголя и наркотиков, от одного этого удивительного чувства: я работаю в Кремле… Я пью чай в Кремле… Я трахаю секретаршу в главном кабинете Кремля…

Однако сразу после пермской катастрофы, из кабинета пришлось съехать. Точнее, он просто перестал там бывать. Как сказал начальник Службы безопасности России, непонятно откуда взявшийся бывший полковник ГРУ, Николай Лапников, в целях безопасности. Дальше пошла непрекращающаяся нелепая суета с конспирацией: он проводил совещание в здании бывшего банка, потом – в президентском люксе «Метрополя», потом ночевал в каком-то пентхаузе с видом на Москва-Сити и взорванные диверсантами башни «Федерация» и «Россия», и утром, ещё сонный, ехал в очередной шикарный ресторан, где за изящными столиками собирались усталые министры, военные, приезжали какие-то делегации с мест.

В бывшем пьяно-баре собралось всё высшее руководство России. Пирогов пожал каждому руку и сел в углу.

Председатель Временного русского правительства Илья Фадеев прокашлялся и, встав с места, начал:

– Значит, у нас на повестке дня всё тот же вопрос: что делать? Я расскажу вам последние сведения о складывающейся ситуации, а потом обменяемся мнениями.

Пирогов смотрел на Фадеева и в очередной раз вспоминал историю их знакомства. Познакомились они во время подавления восстания НОРТа. Позорнейшая страница их биографий, надо сказать. Пирогов тогда много пил, чтоб меньше думать о том, чем он на самом деле занимается. Как-то, уже после завершения первого этапа операции, к нему подошел начальник Тайной Полиции Русской Республики Заостровский и предложил «поговорить». Говорили они долго, Заостровский сначала выразил глубокие соболезнования по поводу необходимости убивать «хороших русских ребят», потом перешёл на критику Юркевича. Пирогов до последнего думал, что это какая-то провокация. Потом они поехали в дом к Заостровскому, где была прекрасная баня, они долго пили чай с мёдом и парились. Заостровский познакомил его с Лапниковым, который тоже откуда-то там взялся. Короче говоря, когда утром они пили зеленой китайский чай, Заостровский раскрыл карты: в его руках были ключи к создающемуся всероссийскому террористическому подполью, для свержения Юркевича и захвата Москвы момент самый лучший, и всё, что нужно – это кому-то яркому и харизматичному «силовику» возглавить восстание. Так как никакой армии в Русской Республики не было, силовик может быть только из полиции. А некие исследования, проведённые им и по его заказу по самым новым методам однозначно характеризовали Пирогова как самую подходящую кандидатуру.

Пирогов никогда не считал себя харизматичным, но был крайне польщён такими словами в свой адрес. Да и новые союзники ему понравились: умные мужики, спокойные и деятельные. Безалкогольный формат встречи сначала серьёзно беспокоил Пирогова, привыкшего к бесконечным застольям. Однако содержание разговора пьянило сильнее алкоголя. Лапников, как выяснилось, жил на нелегальном положении. Из его героической биографии Пирогову запала глубже всего одна деталь: выходило, что именно Лапников подорвал комплекс зданий ГРУ через несколько минут после того, как на его территорию вошли специальные группы войск НАТО. Впрочем, вид у суперагента Лапникова был отнюдь не геройский, хотя в глазах что-то такое читалось. Предполагалось, что именно этот человек создаст новой России новые спецслужбы, которые помогут её возродить. Сам же Заостровский собирался, во избежание неприятностей, сделать себе пластическую операцию и участвовать в возрождении России уже без всякой связи с некрасивым прошлым в услужении у ненавистного Юркевича. Короче говоря, они стали готовиться. Пирогов провёл работу в своём окружении и где-то месяца через два Заостровский подал условный знак. Всё было кончено в несколько часов. Открывались радужные перспективы, но…

«Ошиблись, ошиблись умники сраные!» – думал Пирогов, разглядывая приятное, но какое-то не очень живое лицо своего премьера и соратника: «На что они рассчитывали? На что рассчитывают теперь? И что они хотят от меня?».

Владимир Егорович несколько раз пытался выяснить это, но Фадеев-Заостровский уклонялся от прямых ответов, хмурился и заговаривал о чём-то другом. Вот и сейчас он спокойно и невыразительно рассказывал о сжимающемся кольце окружения. Ничего нового, ничего обнадёживающего. Последовала шумная дискуссия, в которой Пирогов не принял участия. Последние дни все предлагали одни и те же ходы, которые никуда не вели.

– Где же ваши китайцы? Почему они молчат? Вы же мне говорили, что вот-вот последуют решительные меры с их стороны? – истерично кричал министр информации Бурматов Фадееву.

…Глупость про китайцев откуда-то постоянно возникала на поверхности с самого начала мятежа. И Фадеев, и Лапников как-то неопределённо, но постоянно про это говорили, а министр информации Бурматов, облекал эти туманные намёки в грохочущие обещания скорой победы. Вот и вчера, выступая на внеочередной конференции Русского Народного Собора, Тимофей Сергеевич выпалил эти самые тезисы об ударе китайцами в тыл «сброду сепаратистов». Владимир Егорович во все это не очень верил, но, за неимением лучшего, и сам иногда повторял официозную ложь.

Этот самый Тимофей Бурматов сделал стремительную карьеру с очень низкого старта. Молодой учитель истории, он прорвался к Пирогову на одном мероприятии ещё в Рязани и в нескольких словах описал ему идеологию возрождения России. Так как ни сам Пирогов, никто из его окружения красиво и связанно говорить о тонких материях не умели, Бурматова взяли в обоз. Тимофей использовал ситуацию по полной программе и довольно быстро стал официальным идеологом режима. Потом уже выяснились его недостатки, которые тем рельефнее становились, чем очевиднее виднелся впереди крах. Так, Бурматов категорически не любил мыться, и чем больше он метался в ситуации разрастающегося кризиса, тем сильнее и отвратительнее воняло от него невыносимой кислятиной. Он был склонен к истерикам, которые обычно переходили в бурные и многословные проповеди. В более спокойные времена Пирогов и сам любил послушать его исступлённые пророчества о будущем величии России под его, Пироговым, правлением. Но чем хуже становилась реальность, тем нелепее были великодержавные проповеди Бурматова. Однако кому-то надо было успокаивать людей, писать и произносить бесконечные речи перед армией и населением, придумывать всё новые признаки скорой победы. Даже зная более-менее реальное положение дел, Пирогов всё-таки находил время послушать министра информации, удивляясь его наивной, почти религиозной вере, и черпая из его бреда более-менее правдоподобные объяснения ситуации и смутные обещания, а потом пересказывал их нуждающимся.

Последние недели, когда кольцо вокруг Москвы неуклонно сжималось и вопрос капитуляции вот-вот должен был встать во весь рост, Бурматов бегал с идеей тотальной войны, вычитанной в дневниках Геббельса. Иногда Пирогову казалось, что Бурматов сознательно разыгрывает последний акт гитлеровской трагедии.

Между прочим, Лапников как-то показывал Пирогову досье на министра информации. Из файлов следовало, что в молодые годы Бурматов принадлежал к тому странному течению в русской жизни начала века, которое странным образом сочетало в себе русский национализм и любовь к Гитлеру, причём не столько рационально-политическую, сколько какую-то мистическо-эстетическую: очарование чёрной свастики и бесноватого фюрера было для русских любителей Гитлера определяющим моментом. И вот теперь, по прошествии многих лет, юношеские умственные маструбации на Третий Рейх накладывали на поведение министра информации всё более заметный отпечаток.

…Дискуссия пошла на повышенных тонах и всё больше походила на коммунальную свару. Все выступающие обвиняли то военных, то полицию, то самих себя, но заканчивали, обычно, одним риторическим вопросом: что делать?

Пирогов в дискуссии не участвовал, тем более что никаких идей у него тоже не было. В итоге слово снова взял Бурматов и предложил раздать оружие молодёжи, люмпенам и всем желающим, а главное – начать планомерное уничтожение коллаборационистов – бывших и потенциальных.

Вообще, в последнее время Пирогов иногда тоже начинал думать, что продажный чиновничий аппарат стоит уничтожить, хотя бы в качестве последней услуги нации и стране. Впрочем, это всё он откладывал на крайний случай. Уже хотя бы потому, что у Пирогова не было ощущения, что его самого не убьют, когда механизм будет запущен: рыльце у него было в пушку, да и тупиковость ситуации рано или поздно станет очевидна всем. Собственно, устроить кровавую баню напоследок – это значит официально признать, что всё кончено и даже бежать уже поздно и некуда. Очевидно, у других участников заседания были свои резоны противится вооружению народа и идею похоронили, вызвав у Бурматова приступ истеричного обличительства.

21. Верховный Правитель

Ощущение скорого и неминуемого краха не оставляло его последние недели. Владимир Егорович ехал по Москве в мэрию, хмуро глядя за стёкла. …Пирогов чего-то ждал. Или самого себя убеждал, что ждёт каких-то судьбоносных перемен. Потому что, говоря по правде, ждать было особенно нечего: никакого «вундерваффе» в его распоряжении не было, ресурсов тоже, надвигалась зима и многомиллионная Москва становилась очевидной могилой и для него, и для его окружения.

Опять всё завязано на Москве! Опять, опять несколько миллионов граждан ставят под угрозу Россию. Как в 1991 году, когда несколько тысяч москвичей добили помиравший Союз, как в 1993 году, когда миллионы москвичей молча глядели, как ельцинские танки разносят последнюю попытку что-то изменить, как во время Кризиса, когда мэрия присягнула на верность миротворческой администрации тогда, когда передовые подразделения НАТО были ещё в двухстах километрах от города.

Мимо пронеслась недостроенная громада сикхского храма, потом опять заколоченные, а местами – сгоревшие или заброшенные и разграбленные здания офисов, ресторанов и магазинов. И руины, руины, руины. Между прочим, поговаривали, что методичное руинирование Москвы – часть большого плана, смысл которого сводился к постепенному превращению Москвы в малопригодный для жизни город и, как следствие, снижение её роли в будущем России. Понятное дело, что никто не выделит средств для восстановления бесчисленных офисных зданий, транспортных развязок и жилых комплексов. «Огородят заборчиками несколько церквушек и Кремль, а остальное постепенно разрушится и будет Москва заштатным городом… Эдакой Тверью или Ростовом Великим», - Пирогов уже даже и не удивлялся, что сам спокойно рассматривает перспективы жизни после того, как…

… В мэрию его давно зазывал «хозяин Москвы» Кирилл Мамашев. Этот самый Мамашев работал в ооновской ещё московской городской администрации, и сразу после бегства генерал-губернатора Франсишку д’Оливейры он первым связался с Пироговым, предложив свои услуги «крепкого хозяйственника». Пирогову было некогда заниматься московскими делами, да и кадров подходящих у него всё равно не было, поэтому все намеки на ненадёжность Мамашева он игнорировал. И даже его отсутствие на казни Юркевича его не расстроило…

Мамашев суетливо поднялся ему навстречу и долго тряс руку, заглядывая в глаза. Усадив верховного правителя в глубокое кресло, сам сел в соседнее, но не глубоко, на краюшек, сиротливо и как-то сконфуженно. Принесли кофе, Мамашев дождался, пока секретарша выйдет из кабинета, и заговорил:

– Владимир Егорович, я ведь к вам с серьёзным вопросом… очень важным на самом деле, - было видно, что эту речь Мамашев готовил долго и старательно.

– С каким же, Кирилл Валерьянович? – Пирогов почему-то стал нервничать, должно быть, подозревая примерно тему разговора.

– Владимир Егорович, тут ведь вот какое дело… Ситуация… Что дальше-то делать будем? В Москве сейчас вместе с беженцами порядка 18 миллионов жителей. Это уже тяжёлая нагрузка на инфраструктуру, я вам могу показать… Вы же видите, город в полуобморочном состоянии… Бандитизм, разруха… Диверсионные группы буквально убивают город. У нас уже нет ресурсов хотя бы аварийные системы поддерживать в рабочем состоянии. У меня свежие данные есть по состоянию дел… ну вот в коммунальном хозяйстве, в вопросах питания. Между прочим, никакой помощи от военных властей нет. А гражданская милиция так и не заработала. Одни погромы… И главное – впереди зима! Что мы будем делать, а? Мне каждый день сотни людей задают вопросы – как, что…

Пирогов придал лицу грозное выражение и исподлобья посмотрел на собеседника. «Как же я вас, пидоров, ненавижу! Чинуши сраные! Сидит, сучонок, и не знает, как мне сказать… Боится! А ведь никакие люди тебе ничего не говорят! Ты же, мразь такая, и не выползаешь из этой своей берлоги!», – думал он с каким-то садистским удовольствием, наслаждаясь очевидным смущением Мамашева:

– К чему вы клоните, а? Кирилл Валерьянович, я не совсем вас понимаю.

– Владимир Егорович, я просто хочу сказать. Гуманитарная катастрофа неизбежна… Понимаете? Голод, холод, эпидемии. Вот так.., - Мамашев сжался, а потом встал с кресла и проскользнул к своему рабочему столу. – Вы ведь понимаете значение Москвы для судеб этой страны… нашей страны… Родины? Посмотрите, в каком состоянии город. Если дело дойдет до боёв… ну в городе… Вот и диверсанты… Опять взрывы. Паника. Снабжение уже почти не действует… Понимаете? Вы знаете, что сегодня ночью выведена из строя последняя линия метро? – Мамашев выпалил всё это разом, но к концу монолога голос его стал совсем тихим. Он явно не знал, к чему выведет этот разговор и что скажет ему в ответ Пирогов. Владимира Егоровича распирало от ненависти и злобы. «Червяк, а! Скотина какая, а!», – мысленно ругался он, тем не менее, выдерживая паузу. В тикающей тишине красивого кабинета его молчание выглядело страшнее бури.

«Варвар! Откуда ты на нашу голову, баран тупой? Напорол я лишку… ну, блин, делать-то что? Они уже по всем каналам выходят, надо что-то делать… Главное, чтоб не убили… Свои придут – отмажусь. Обидно будет погибнуть вот так вот…под конец», – Кирилл Валерьянович уже не таясь нервничал, ожидая ответа.

– Вы не верите в русское дело? Думаете, всё уже кончено? – Пирогов, еле сдерживаясь, заговорил, вставая из кресла.

– Да верю я… Верю, и Россию люблю… И вами… восхищаюсь… эээ… да… вот… Но и вы меня поймите. Вы скажите мне, как верховный правитель… Может, я чего-то не знаю? Есть может какие-то скрытые ресурсы? Как будет развиваться ситуация? Мне надо планировать действия городского правительства на случай зимы… боёв… и вообще… Мы даже примерно не знаем, что происходит в дальних районах. Там сплошной бандитизм… Больницы, больницы не готовы! - видно было, что Мамашев боится продолжения разговора. По его некрасивому носу стекла капля пота. «В тюрьму посадят. Это может и не плохо, потом выйду как герой… главное чтоб не пытали, Господи!», – от нервного напряжения у мэра Москвы заметно задёргалась нога. Подмышки были безнадежно мокрыми и отчаянно воняли.

– Вам правду сказать или наврать, а? Кирилл Валерьянович? – Пирогов подошёл вплотную к пахнущему страхом и дорогим парфюмом московскому мэру.

– Правду.., - Мамашев отошёл за стол и встал у стены, всем видом демонстрируя крайнюю степень испуга.

– А ты не обосрёшься от правды, жопа трусливая? – Пирогова затрясло от неконтролируемого приступа ненависти, – Не обделаешь свой костюмчик, а? Я тебе вот что скажу, сука! Насрать мне на твою Москву с пробором! И на Москву и на блядских ваших москвичей! Россия века жила без вашей Москвы и ещё столько же без неё проживет, понял? Вот уж, блядь, о чём я точно думать не буду – так это о Москве, понял? Мы тут Россию спасаем, а не Москву вашу! Поэтому войска готовятся дать отпор сепаратистам! Некогда нам ловить мародёров, этих ваших дорогих москвичей, ясно вам? И главное скажу! Мне бежать некуда. И мне, и моим ребятам… И тебе, говнюк! Не удастся отмазаться, понял? Сухим и чистым выйти из нашей вонючей речки-говнотечки у тебя, говнюк, не получится, ясно? И поэтому, если надо будет, я, блядь, вот из этого окна буду отстреливаться, понял? До последнего патрона! А если ты, гандон, будешь тут жопой вилять перед союзниками – я тебя напоследок за яйца повешу, понял? Вот на этой твоей люстре красивой! Подарок будет союзничкам, понял? Понял, сука?!

– Понял… зачем вы так? Скажите, что делать? - Мамашев был на грани обморока и стоял перед ним бледный и жалкий. «Убьёт прям сейчас… Ненавижу, быдло проклятое, ненавижу… не убил бы только», - чувство самосохранение и боязнь боли и смерти затмили все остальные мысли в голове бедного московского мэра.

– Пей валерьянку, дурак! Валерьянович! А чтоб ты тут не обосрался раньше времени, я тебе скажу: в ближайшее время всё кончится… наступление сепаратистов кончится. Китайцы придут нам на помощь… Ударят в тыл. Потребуют отмены Рижских договоров...

Пирогов вышел из кабинета и в кольце охраны пошёл длинными коридорами к выходу. Он соврал, и ложь его была никчемной. …Коммуникатор включился, просигнализировав о вызове из секретариата Патриарха Кирилла. «Ещё и этот старый хрен!», – злобно подумал Владимир Егорович и перевёл изображение на экран перед собой.

– Ваше Высокопревосходительство, его святейшество спрашивает, можете ли сейчас с ним поговорить? – с характерным церковным акцентом спросил с экрана мужчина в рясе.

– Лично? Или так? Так – готов, – равнодушно поинтересовался Пирогов, глядя сквозь бронированные стёкла на едущий по сторонам его лимузина конвой и висящий на фасаде сгоревшего здания лозунг «Сделаем Россию единой и сильной! В.Е.Пирогов».

– Нет, его святейшество готов общаться по коммуникатору, – картинка на экране сменилась, и Пирогов увидел патриарха в обыденном облачении и белом патриаршем клобуке. Кирилл был сед и благообразен, глаза его источали дежурную благодать.

…Владимир Егорович относился к попам с уважением, но без внутренней вовлечённости. Надо – значит надо. Попы как-то незаметно появились во всех президиумах и на всех мероприятиях задолго до кризиса, когда Пирогов только начинал служить в милиции. Он исправно посещал все эти бесконечные молебны, которые как-то вдруг стали неотъемлемой частью жизни и службы. И даже иконы держал дома, впрочем, это была инициатива его жены, глупой и странной Маши, с которой он не виделся с самого дня мятежа, да и не хотел совсем.

В какой-то момент он уже готов был поверить, что за всеми этими церемониями стоит какой-то высший смысл и бог на самом деле сидит на облачке, благодушно взирая на него с высоты (фреска с таким изображением украшала освященный перед самым кризисом храм св.Георгия Победоносца, куда Пирогов ходил с сослуживцами, когда в том была надобность). Однако хрупкая вера эта изрядно пошатнулась во время Кризиса. Святая Русь как-то тихо исчезла, при том, что никакие архангелы с неба спасать её не прилетели, а попы остались на своих местах, постепенно с прежней убеждённостью начав восхвалять «Новую Русь». Во времена Юркевича, когда Пирогов уже стал близок к высшим сферам и лично наблюдал отношения власти и попов, остатки его благоговения исчезли окончательно. Рязанский митрополит Феогност, постоянно присутствующий при генерале и фактически олицетворявший собой «единство русской власти и русской церкви», являл собой все худшие черты казённого православия: с Юркевичем Феогност был близок всеми возможными вне рамок гомосексуализма способами – они вместе пили, ездили на рыбалку, ходили в баню и появлялись на государственных мероприятиях. Первый шок от выноса заблёванного митрополита с банкета по случаю открытия в Рязани Иезуитского колледжа сменился ироничным полупрезрением, которое стало бы совершенным неуважением к священникам, если б не настоятель всё той же георгиевской церкви, отец Михаил. С ним Пирогов сблизился случайно, поп пришёл просить денег на какие-то нужды, и так они стали общаться, в том числе и неформально. Собственно, этот самый Михаил и внушил Пирогову мысль, что Россию можно и нужно спасти, и что делать это надо с верой в бога и заступничество богоматери. Впрочем, рыжеволосый батюшка отнюдь не был врагом Юркевича и вообще относился к развалу страны с предписанным смирением: бог, мол, дал, бог и обратно взял за грехи наши. Пирогову эта мысль показалась какой-то странной, но думать на отвлеченные темы он был не приучен, а потому просто принял всё к сведению.

…Однако подлинным откровением для него стала позиция церкви по отношению к нему самому и его делу. Первые часы и даже дни мятежа у него оставалась надежда, что Патриарх вот-вот выступит в его поддержку и призовёт всех православных подняться на бой с изменниками, за возрождение единой и неделимой. Но Кирилл как-то не спешил с громкими заявлениями, одной рукой благословляя Пирогова, а другой – делая какие-то неопределённые жесты в сторону Европы и коллаборационистов. Активно влиять на ситуацию Патриарху было сложно, да и рядовые священники в большинстве своём горячо поддерживали Пирогова, уже хотя бы потому, что он энергично и однозначно разгонял мормонов, адвентистов и прочих носителей странных духовностей. То есть в общем церковь никаких проблем не создавала, а на местах даже помогала. Со временем, проститутская позиция патриархии начала раздражать Верховного правителя. Но под давлением своего окружения он ничего не предпринимал, более того, более-менее регулярно встречался с патриархом. Между прочим, как-то они имели длинный разговор, в ходе которого Кирилл очень подробно и с несомненной убеждённостью сообщил ему, что главная миссия церкви – сохранить себя, а вовсе не Россию, хотя, конечно, Россия ей бесконечно дорога и т.д. и т.п. Это было в то время, когда планы и надежды ещё имели рациональное основание.

– Благослови тебя господь, сын мой! – Кирилл перекрестил с экрана Пирогова и тот машинально перекрестился тоже.

– Как ваше здоровье, отче? – в последнее время патриарх избегал публичных выступлений и встреч с кем-либо из руководства государства, сказываясь больным. Пирогов отлично знал, что болезнь дипломатическая и старый хитрец просто ждёт развязки.

– Спаси господи, спаси господи, вашими молитвами! – Кирилл снова закрестился. – Я ведь о другом, сын мой!

Пирогов поморщился, даже не попытавшись скрыть свои эмоции. Позиция РПЦ становилась всё более странной, если не сказать – капитулянтской. Фактически, патриарх самоустранился из жизни борющейся республики, более того, была совершенно чёткая информация, что он вышел на контакт со спецслужбами союзников. Причём, именно через того самого Феогноста, успевшего улизнуть из Рязани и теперь ехавшего в Москву в обозе двигавшейся с запада армии коллаборационистов.

– Мне звонил мэр Москвы, - Кирилл проигнорировал эмоции Пирогова и продолжил, как ни в чем не бывало: – Его озабоченность судьбами горожан и Москвы справедлива! Ко мне постоянно приходят делегации горожан. Москва гибнет… Стоны людские раздаются со всех сторон. Вы не можете не думать об этом. Надо проявить христианское смирение… Господь есть любовь. Уповая на него, надо не умножать страданий людских! Скоро зима и надо что-то делать, Володя... сын мой, это трудное решение, но Господь посылает тебе это испытание. Жертва на алтарь отечества – это мученичество…

Пирогов снова почувствовал, что теряет над собой контроль:

– Я не хочу об этом говорить, слышите? Это политика, это – война. Ждите своих друзей, если вам так угодно, а я буду бороться…

– Сын мой, подумай о последствиях! – Кирилл гнул свою линию так нагло и откровенно, что Пирогову стало страшно. «Неужели это конец? Неужели это всё? Может быть, он что-то знает?», - думал он, титаническим усилием воли подавляя желания послать седобородого иуду матом. «Нет, может ещё пригодиться… Как посредник!», – Пирогов в очередной раз поймал себя на том, что фактически смирился со скорым концом и, как выясняется, уже начал подсознательно искать пути для переговоров. Хотя какие могут быть переговоры? Только если бежать. Но куда? Вот, кстати, ещё один ужас глобализации! Прекрасное время, когда на Земле была масса уютных и нелюбопытных стран, куда можно было убежать самому, и где можно было спрятать честно наворованные деньги, безвозвратно ушло. Ему, Пирогову, в любой точке земли светил только международный трибунал.

– Отец мой, я подумаю... Благословите… И помолитесь за меня! – мягко закончил он разговор и перекрестившись вместе с патриархом на экране отключил коммуникатор.

«Хорошо бы, конечно, не только чиновников, но и попов напоследок того… в расход пустить. Особенно этого Кирилла… Пусть уж всё будет по худшему сценарию, уж мерзее Феогноста, которого, конечно, и посадят патриархом, точно ничего быть не может. Может, люди поймут, что с этими козлами дела иметь нельзя», - думал он, выходя из лимузина и проходя в холл.

Впрочем, у Кирилла действительно были основания так себя вести: во время того достопамятного разговора, он рассказал Пирогову, что некоторые влиятельные умники из американских центров предлагали ещё сразу после кризиса ликвидировать московскую патриархию, сделав Киевского патриарха Варсонофия главой всех православных, в своё время числившихся в РПЦ. Тогда проект зарубили в силу чрезмерной радикальности, но на сей раз всё могло закончиться и так. С другой стороны, в своё время к Пирогову приходил епископ Анастасий, доверенное лицо патриарха, «патриарший спецслужбист», как его называл Лапников. Так вот Анастасий долго и серьёзно рассказывал о зловредности китайской секты Фалун Дафа, к которой никаких репрессий не применялось. Вроде как патриарх и его команда очень сильно напрягались, что китайцев не гоняли, более того – Фадеев и ещё ряд высокопоставленных чиновников сами медитируют и упражняются в дыхательной гимнастике. Тогда, да и сейчас, Пирогова это рассмешило и расстроило: на дворе XXI век, Россия уже один раз просрана, а русские попы не хотят сотрудничать с русскими же политиками потому, что те не готовы ссориться с китайцами из-за какой-то дыхательной гимнастики с посиделками в позе лотоса.

22. Русские разговоры

– Скажите, а вам никогда не снился какой-нибудь губернатор или... даже министр? – Фёдор Никитович Хворобьев внимательно посмотрел на Севу.

Пребывание в пресс-группе Объединенного Штаба оставляло массу свободного времени, которое, по русской традиции, коротали за разговорами и выпивкой. Последнее, впрочем, не приветствовалось союзниками, поэтому желающие расслабиться собирались небольшими компаниями у кого-нибудь на временной квартире или где-то в оставленном хозяевами доме. На сей раз, по предложению прибившегося к штабу костромского журналиста Хворобьева, небольшое общество обосновалось в гостиной заброшенного и разграбленного особняка в стиле конца прошлого века. Судя по остаткам убранства, бывшие хозяева любили роскошь – на потолке и стенах гостиной сохранились затейливые фрески, а мраморный камин даже в развороченном виде казался произведением искусства.

– Снился, - вяло отозвался Сева, - Как же! Я честно говоря, почти и не помню то время…

– Ах, как хорошо! - сказал старик. – А мне вот недавно снился приезд Владимира Владимировича Путина в город Кострому… М-да, было такое сновиденье. Позвольте, когда же это? В прошлую пятницу. Всю ночь снился Владимир Владимирович, а рядом с ним, помнится, ещё Дмитрий Медведев стоял, такой, знаете, вице-премьер был… И, помнится, рядом с ним ещё наш покойный начальник УВД в фуражке с орлом… Такие у них были… Несуразные… Фёдор Никитич вздохнул, и подперев небритый подбородок кулаком, разлил водку по рюмкам свободной рукой. – Я вот всё думаю, как так получилось, что так активно строили великую Россию, что в итоге просрали даже то, что было? День и ночь думаю, не поверите! – он посмотрел на своих собеседников в поисках сочувствия, а потом снова заговорил, как бы продолжая когда-то начатое рассуждение:

– Это ведь наша общая вина! Россия ведь не вдруг умерла. Она умирала много лет, на наших глазах. Просто мы не хотели этого видеть. Нам приятнее было думать, что она великая и сильная. Энергетическая империя! Ебать-колотить! А ведь и паралич наступал не сразу. Пока это стадо московских фигляров упражнялось в великодержавной риторике, на местах люди жили сами по себе, своими проблемами. В Москве был пик этого… гламура, а во Владивостоке и Калининграде люди спокойно занимались своими делами. И вот печальный итог: когда случился кризис, никто не пошёл умирать за нефть и газ. Все тихо сидели и даже радовались, что наконец-то этот московский гадюшник разгонят. О том, что вместе с гадюшником не станет и страны – как-то никто не подумал. Ну, в большинстве своём...

Отец Валентин, поп-расстрига, приткнувшийся к обозу армии и двигавшийся к Москве «правду искать у патриарха», докурил сигарету, и бросив окурок «Beijing Star» в служившую пепельницей банку колы, с полуслова вмешался в вялотекущую беседу.

– Я вот лично все годы о другом думаю. В начале 90-х всё было один в один – Горбачев упражнялся в риторике, а страна тихо разваливалась. Потом все порадовались, что его устранили, но когда радость кончилась – тут и выяснилось, что как обычно с водой выплеснули и ребёнка. И главное обидно, что второй раз на те же грабли за сравнительно небольшой срок. Надо было раньше думать, раньше! А теперь поздно. Просрали, как вы правильно сказали, Фёдор Никитич, мы свою страну, да так, видать, нам и надо. Слишком хорошая была страна для нас, засранцев. Будем теперь как евреи в рассеянии. Жить и молиться, может господь и смилуется, вернёт нам родину…

Отец Валентин неуверенно перекрестился, глядя куда-то в угол.

– Хотя, конечно, после исполнений наших попов в церкви заходить стыдно, - Фёдор Никитич ехидно улыбнулся, залпом выпил стопку, обнял свои тощие плечи и развил мысль:

– Вот вспоминаю визит Патриарха в Рязань к этому мудаку Юркевичу, так и прям тошнота к горлу. Как сейчас вижу: стоят они, стало быть, рядышком, генерал-то весь аж светится от удовольствия, а отче священноначальниче льёт елей цистернами: ах, как мол очистилась наша русская земля! Ах, мол и Россия – слово польское, а теперь наконец создано, славатехоссподи, русское государство православное! И орден ему на брюхо, толи Даниила Московского, толи Александра Невского… И пошли девки в кокошниках, да жандармы с хоругвями. И Розенгольц со свечёй и в ермолке, мол я хоть и еврей, но очень благоговейно отношусь к русской церкви, чьими радениями процветает русское государство. А патриарх – и ему орден! Вот это был номер! Все аж замерли, только сам Михаил Ефимович сияет как оклад на иконе. Слёзку пустил, говорит – служу отечеству, Русской республике… Мы, помню, напились тогда, до зелёных чертей. Смеялись над этой всей клоунадой. Денисенко, покойный, со своим любовником, говнюком патлатым только что не целовались там при всех, за спиной патриарха. Смех и грех, смех и грех… Нам казалось, это смешно, а это было совсем не смешно.

Отец Валентин, казалось бы, должен был что-то возразить, но он как-то двусмысленно промолчал. «Наверное, обиделся на своих, что лишили сана», – подумал Сева.

Фёдор Никитич же, не видя у окружающих ни желания что-либо сказать, ни возражений против его импровизированного выступления, продолжил:

– Помнится, и когда все эти идиоты из «Единой России» устраивали свои эти всякие съезды и демонстрации – тоже смеялись. Типа, вернулась КПСС. Новости тоже начались, как при коммунистах… Сначала – много-много президента, потом про партийную жизнь, слушали-постановили, потом ширится посевная – цветёт страна родная, потом – Америка, таки, параша. Ну и о погоде. Почему-то считалось, что в каждом выпуске новостей обязательно надо президента показать… И, знаете ли, эдак подчеркнуть, что мол судьбоносное случилось. Или, допустим, едет он куда-то… За границу, допустим. Даже если там какой-нибудь сбор международный – всё фигня! Обязательно подчеркнут, что и президента нашего принимали особенно тепло, и руку ему жали особенно долго, и к России де там относятся особенно хорошо. Короче, наш президент приехал – и у аборигенов праздник по такому случаю! К этому времени уже и глаза как-то замылились, отчего-то казалось, что так и надо…

Старый журналист тяжело вздохнул, что-то вспоминая:

– Помню, как губернатор наш, ещё задолго до кризиса, заходился от умиления: мол, уж как я уважаю любимую нашего президента, да как я поддерживаю президентскую партию! Да только под водительством нашего дорогого сделаем Россию единой и сильной! Потом ведь, сволочь такая, встречал немцев хлебом-солью! Не побрезговал, в компании с архиепископом и мэром нашим ненаглядным. Сначала они ещё что-то мямлили, по углам и негромко, что мол обстоятельства сильнее… А потом уж, когда стало ясно, что всё серьезно, надолго – так, помню, губернатор бил себя кулачком в грудь и доказывал, что уж он-то всегда был против авторитаризма и ущемления демократии! Видать, надеялся, что его немцы главным поставят. Фигу ему, остался не при делах и тихо уехал куда-то, чуть ли не в ту же Европу. Редкостная паскуда был наш губернатор, редкостная…

Гриша Маторин, молодой и циничный коллега Севы из «Siberia online», хмыкнул и, картинно зевнув, вмешался в разговор:

– Россия! Россия! А что оно такое, эта ваша Россия? Пустой звук! И не потому, что её в Риге упразднили, нет! А потому что её уже и не было, одно название оставалось. Сами же вы говорите – мол, не сразу, мол жили по-разному, а москалям-де было пофигу! Нельзя упразднить живую страну, живой народ, нацию нельзя упразднить! А если можно, значит это никакая не нация, и не страна вовсе, а просто территория с названием. Так ведь и получилось, ведь да? Почему миллионы молчали, когда упраздняли страну? Где все патриоты отсиделись? Да и сто лет назад, где они все были, когда царь отрекался? Никто не вышел! Никто! И в 91-м, когда Союз рухнул, где был народ-то? По домам сидел и тихо радовался. А всё почему? Потому что людям было всё равно. Пока лично их не убивали, не волокли из домов – плевать было русским людям и на империю, и на Союз и на саму Россию! Не прав я, а? Не прав?

Отец Валентин бросил на Гришу ненавидящий взгляд, но ничего не сказал, только снова закурил.

– Тут всё глубже.., - Фёдор Никитич зябко поёжился и грустно принялся возражать: – Так получилось, что основное население России, русские, как-то отчуждились от своей страны… Потому что Россия-то всё больше заботилась о малых народах. Как бы никого не обидеть, не ущемить! Как бы всех накормить-напоить! А русским что? А ничего, живи как хочешь. Вот и получилась странная вещь: во всех странах русские люди делали успешные карьеры, хорошо жили и всем нравились, и только в России мы жили как чужие, всё время ожидая от государства какой-то подляны… Ну и в итоге потеряли к нему всякий интерес.

– Да ладно! Люди все были за единую страну! Что вы тут пересказываете пропаганду? Это всё сказки, что были тенденции-шменденции! Ничего не было, иуды продали Россию, продали! – отец Валентин с ненавистью смотрел то на Хворобьева, то на циничного сибиряка. Все участники разговора в свою очередь посмотрели на нервного расстригу с нескрываемой опаской: в действующей армии вести такие разговоры было небезопасно.

– Ну вот это точно пропаганда, - Хворобьев хмыкнул и вяло махнул рукой на расстригу: – И иуды были, и продали, но почему миллионы людей молчали? И в 1917-м? И в 1991-м году? И в Кризис? Где они все были и чем занимались, когда их страну, как вы выражаетесь, «продавали Иуды»? Или вы не видели, как тогда люди портреты топтали? А я вам и отвечу: жили своей спокойной жизнью. Выживали. Растили детей. Потому что точно знали: государство обманет, пошлёт умирать за красивые слова и отберёт последнее! Вот что главное! Как что-то угрожало главным жопам страны – так извольте, «братья и сестры», «я хочу выпить за великий русский народ!», а как угроза проходила – и нафиг этот народ, лишить всех прав и игнорировать. Вот и получается: за счёт одного народа кормили полмира дармоедов! Вот и выкормили, слава богу. Вон они, гоголями ходят по штабам. Перекраивают нашу страну, как кому нравится. Нас уже больше и не зовут даже! У всех всё хорошо, только мы одни в самой глубокой жопе, и никто с нами особенно не хочет возиться.

– Ха, так зачем звать-то? Давайте откровенно: им всем от нас одного надо – чтоб тихо сидели и не рыпались. А я вот думаю – может и хорошо? Вы, господин бывший поп, сейчас меня изругаете, но может нам и надо пожить простой жизнью простого такого народа? Без мессианской шизофрении, без беготни с византийскими писанными торбами… Без озабоченности судьбами мира, в конце концов! Уж как-нибудь все без нас пусть поживут. А то только более-менее началась спокойная жизнь, на нас стали смотреть без страха, что наша чудовищная родина вытворит что-нибудь. И вдруг на тебе! Опять всё по-новой… Из-за таких вот дебилов, как Пирогов – одни проблемы, – Гриша уже не играл, а говорил злобно. Сева как-то слышал от него самого эмоциональный рассказ о том, как он не смог уехать по обмену в Америку из-за начала рязанского мятежа. Американцы справедливо полагали, что он и остальные участники подобных программ немедленно попросят политического убежища, а потому просто всё разом остановили, и вместо Америки Гриша в итоге поехал вместе с Сибирским корпусом бороться с Пироговым.

– Да, уж что-что, а мир спасать – это у нас национальная болезнь, как выясняется. Прямо как зараза какая-то кремлёвская! – Хворобьев закивал головой, то ли гришиным словам, то ли своим. – Помню, Горбачёв всё время по миру шнырял, всё пытался всех со всеми помирить! А страна-то рушилась! Да что там, помню, месяца за два до того самого Кризиса, я уже тогда и старался ничего не смотреть, не слушать, потому что блевать охота было от постоянного ссанья в глаза… Так вот, как-то, помню, включил телик на новостной канал – а там показывают, как последний президент Федерации… Ну этот, как его..? Забыл его, дьявола, фамилию… Ну пришибленный-то такой, маленький… Где-то в Палестине что ли арабов с евреями мирил. Стоит такой важный, рядом американец и эти два кислых друга, хуй да уксус, еврейский президент да палестинский… Типа, в очередной раз мир на вечные времена. И этот наш презик как понёс ахинею: мол, народ России озабочен, народ России следит за процессом на Ближнем Востоке! Ага, конечно… Я прям чуть со стула от смеха не упал тогда! В стране чёрте что, акции падают, все думают, как бы спасти хоть что-то в этом бардаке… А вот оно, оказывается, как! Оказывается, какой-то народ России в это время ночей не спит, думает, как там жиды с арабами! Вот вам и ответ! Меньше надо было по миру ездить и думать, как там в Африке… Кстати, и про Африку тоже смешно, конечно! Как выяснилось, в Европах-Америках уже тихонечко готовились прикрыть всю эту африканскую лавочку, а наши-то дурошлёпы всё с неграми ездили ручкаться… Показывали, помню, как министр иностранных дел тогдашний… Фамилию тоже не помню… Вот ведь вожди у нас были! Ни рожу не вспомнить, ни фамилию… Какие-то мыши серые! Жмёт руку какому-то гамадрилу, который ещё к Брежневу, царствие ему небесное, приезжал бабки клянчить… И что-то такое заливает, мол, цвётет Африка и будущее у неё прекрасное, как мол хорошо, что народы Африки широкой поступью идут вперёд. Ага, видели мы эту поступь потом… Впрочем, даже негры сопротивлялись больше, чем мы… Может, им было что терять? Может все эти сраные Камеруны были им родные и дорогие, дороже чем нам наша Раша?

Сева неожиданно для себя вмешался в разговор, хоть и решил с самого начала отмалчиваться.

– А я вот всё думаю, а что они чувствовали? Ну и чувствуют… Ну, там, вот Юркевич, например, когда руководил этим вот огузком страны? Что чувствует этот наш Полухин? Как себя чувствует дальневосточный вождь Лопатин?

– Каково вообще им всем чувствовать себя хозяевами борделя, где за копейки работают их матери и дочери? – язвительно вставил отец Валентин, закуривая очередную сигарету.

– Ну что за пафос, святой вы наш отец, – Фёдор Никитич явно был сегодня в ударе и желал вещать: – Что-то вы много курите… Так вот, бесстыдство и нежелание смотреть на ситуацию в историческом разрезе вообще в крови у нашей элиты. Вот смотрите сами: сначала коммунисты вообще отучали людей думать о чём-либо, кроме самосохранения, потом, для успешной карьеры, надо было наплевать на всё то, чему поклонялись 70 лет, и стать демократом и рыночником! И ничего, все бодренько шагнули в дивный новый мир, даже и не задумавшись, каково это с точки зрения морали и нравственности. Впрочем, думали они о том, что если не я, то другие, да и вообще, такая сложилась ситуация… Потом все снова стали, как тогда говорили, «державниками» и патриотами, снова записались в одну на всех партию, потом началось вот всё это гнусное брожение, которое и привело к Кризису… Но! Заметьте, всё это время господа чиновники сидели в своих кабинетах и в каждый отдельный момент времени были совершенно уверены в своей правоте и в том, что они занимают единственно верную позицию. Ну, естественно, что именно она-то и наиболее полезна России! Или органы безопасности, которые все эти годы из кожи вон лезли, защищая каждый новый изгиб политики каждого нового президента…

На этих словах отец Валентин как-то странно вздохнул, но это никто не заметил.

– Так что ничего нового, друзья мои, - Хворобьев оглядел присутствующих. – Сначала они были за великую и единую, потому что так надо и по другому нельзя. Потом, как они любят говорить, сложилась такая ситуация… В общем, надо было срочно стать лояльными новым государствам… Ну, а победи Пирогов, они бы снова все стали лояльны единой и неделимой, не сомневайтесь! И Полухин ваш, и Лопатин, и кто там ещё? Такой уж продажный народец наши русские чиновники…

Тут Фёдор Никитич исполнил номер, который произвёл на Севу особое впечатление:

– Да ну вот взять хоть Росселя, Эдуарда вашего Эргартовича… Его физиономию можно увидеть на стофранковой купюре богохранимой Уральской республики, – он достал из кармана разноцветные кусочки тонкого пластика и выбрав из них одну, показал её собеседникам.

– Ведь какой матёрый человечище, прости Господи! Сначала на советской работе… Потом – ельцинский выдвиженец. Потом первым начал мутить Уральскую республику… Что вы! Я как сейчас помню, 1993 год, все дела… Потом, когда получил по шапке, тихонечко фрондировал Ельцину, периодически взбрыкивая… ну пока можно было. При Путине перестроился мгновенно, и уж не было у идеи единой России большего сторонника! Я, помню, бывал в вашем этом Екатеринбурге, съезд там был этой, как её, «Единой России»… Россель там, конечно, пятками себя в грудь бил… Так ведь он умудрился дожить и до Кризиса! Хоть уже и не был губернатором, но успел, каналья эдакая, прокряхтеть напоследок, с больничной койки уже, что, мол, всю свою жизнь он был сторонником уральской независимости и типа готов хоть сейчас возглавить её. Благо, хватило тогда ума старика не позвать к рулю – совсем ведь уже из ума выжил… Как вот можно было терпеть таких людей во власти? Почему Путин, когда ему ещё все доверяли, не вычистил сразу этих вот росселей на всех уровнях? Нет, он ведь с ними был нежен, каждому этому гандону дал возможность сидеть до последнего… Вот и пожалуйста, вот и итоги. Люди годами видели одни и те же рожи, которые им постоянно что-то рассказывали. И как бы ни менялась жизнь, эти-то государственники всегда оставались при постах и деньгах, и всегда были совершенно убеждены в своей правоте и уместности!

– Скажите, Фёдор Никитич, а вы не боитесь вообще так смело обо всём рассуждать, а? Россию жалеть в наше суровое время – чревато, а? Да и вы, как я понимаю, и при Путине, и при Юркевиче не в лесу партизанили? – отец Валентин подошёл к Хворобьеву и встал справа от него, глядя на него сверху, прямо на лысину.

– А что я? Я уже старый человек… Одинокий и старый. Я, друзья мои, проститутствую с 1981 года! Да-да. В год 26-го съезда КПСС я начал писать заметки в нашу костромскую комсомольскую газету! Потом журфак, потом работал в газетах. Перестройка, все дела… Тут я развернулся, да! Эх, были времена… Потом, при Ельцине, я попал в обойму к губернатору, сыто жил. Вообще, за последние десятилетия – ничего не пропустил! Писал репортажи со съездов депутатов, потом – регулярно писал про все партии, которые считались правящими… На первом съезде «Единства» был! В 1999 году, да… Как вчера! Короче говоря, к кризису был я почтенным председателем нашей областной организации «Медиасоюза», хотя название, конечно, вам ничего не скажет. Ну а как Кризис случился – чего делать-то было? Остался работать при власти. Со мной провели беседу какие-то умники, я покаялся, всё как надо… Ну и при Юркевиче честно рассказывал людям, как оно всё… С точки зрения власти. Ничего другого не умею, да уж и учиться поздно. Пирогов на старости лет устроил мне приключение, да. Мне грозились припомнить всю мою писанину. Еле успел с голой жопой удрать… Ну ничего… России нет, а власть всё равно есть. Авось пристроюсь куда-нибудь потихонечку, как погонят Пирогова этого… Глядишь, еще поредактирую свои «Русские новости». Ну или что-нибудь другое. Меня уже взяли на учёт, как опытного бойца идеологического фронта, да ещё и пострадавшего от мятежников, нас таких мало осталось, кто линию партии с полуслова понимает, да…

Сева пожалел, что не промолчал. Жалельщик России Хворобьев был, без сомнений, стукачем со стажем и все его задумчивые тирады вполне могли оказаться провокацией. «Ой, дурак! Ну зачем я не смолчал? Дурак и есть», - Сева быстро подал всем руку и удалился. Его неожиданно догнал отец Валентин и без предисловий заговорил, продолжая закончившуюся дискуссию:

– Вы, Сева, хороший русский человек… Думающий… Это всё ерунда… Это всё вот. Пройдет! Я вот что хочу сказать. Когда-то давно, ещё в начале восьмидесятых, в день тогдашнего праздника, 7 ноября, я маленький ещё был… Я ведь не такой старый, просто борода старит. Шли мы с отцом моим по городу. А я ему и говорю – вот сколько нашему государству лет? Он говорит… Не важно, ну, допустим в том году было 68 или 69… Я говорю и долго оно ещё будет существовать? А он мне и говорит, мол вот, Римская-то империя тысячу лет существовала. И я задумался: это ж значит всё еще только начинается, впереди – десять веков истории! И не усомнился ничуть. А Союзу-то оставалось лет 5-6… Но ведь кто бы знал! Никто не знал. И я вот всё думаю – как тщетно и странно всё вокруг, и что завтра-то будет? А послезавтра? Бог знает…

– Зачем вы мне всё это рассказываете? – Сева решил, что провокаций с него хватит и сделал строгое лицо: – Это всё прошлое, к чему?

– Ни к чему… Просто страшно каждое утро вставать и понимать: есть небо, есть земля, люди вокруг есть, а России – нет! Понимаете, Сева? Нет и, как я понимаю, никогда не будет! Вот уж не думал, что выпадет мне жить после России, – отец Валентин производил впечатление человека на грани нервного срыва.

– Я лично Россию плохо помню, трудно вам что-то сказать, - Сева на всякий случай говорил общими фразами, но всё же решил замедлить шаг и пообщаться с расстригой.

– Ну понятно… Но я ведь вижу, вы думаете о России… Это в наше время уже дорого стоит. Хочу просто с вами поделиться наблюдениями. Может, через годы, для чего-нибудь вам сгодится. Был у меня разговор один... С военным. Так же вот, случайно заговорили в самом начале этого всего… Марша на Москву.

«Марш на Москву» – хорошее название для книги!», – машинально подумал Сева, серьёзно подумывавший написать какое-то связанное повествование о начале и конце пироговского мятежа.

– Так вот, - своим совершенно не поповским голосом продолжал отец Валентин, глядя прямо перед собой, – Я ему, парню этому, говорю: ты же военный, не вчера ведь начал служить! Ты кому вообще присягал-то? А он мне, совершенно искренне: «Как кому? Приволжской Федерации…». Я, как тот Сократ у Платона, продолжаю гнуть свою линию: «Нет, погоди, служивый, а в самом начале карьеры?». Он лицо наморщил, говорит: «Так это когда было-то..? Российской Федерации присягал». Тут я козырь на стол: «А тебя не смущает, что ты сейчас воюешь против России?». Почему-то, Всеволод, казалось мне, что он способен, так сказать, к национальной рефлексии. Но ошибся я! Он аж в лице переменился: «Ты мне такое не говори!», - кричит: «Я ведь могу и обидеться! Ни хера ты не понимаешь… Это, типа, работа такая… Родину защищать… Какой бы она ни была!». Представляешь? У этого лысого писуна Хворобьева работа была такая – писать про любую родину, а у господина военного – любую родину защищать. Ладно, думаю. Продолжаю, стало быть, гнуть свою линию: «Это всё штампы!» – говорю. «Когда Россию отменяли, ты почему не попытался её защищать? А? Ты ж ей присягу давал!?». Ну в общем, дальше он начал даже оправдываться: «Один что ли? Что я мог-то!». Ага, попался! Обычная русская история. Оказывается, ему до самого разговора со мной, да и после него, наверное, даже в голову не приходило, что он предал свою страну, и он, и его друзья в погонах! Мы, говорит, не обсуждали приказов! То есть сидели они, голубчики, и ждали, что им начальство скажет. Начальство, как у нас водится, весь Кризис рекомендовало сохранять спокойствие, а потом прислало какого-то полковничка, который и привел всех защитников Отечества к присяге Поволжской Федерации. И всё, так они и служили себе спокойно, пока их сначала не эвакуировали за Урал, а оттуда, уже под новыми знамёнами, бросили на Москву. И они спокойно пошли воевать, понимаешь? И вот финал разговора! Я ему говорю: «Так всё-таки, вы давали присягу защищать Россию! И вы обязаны были её защитить, тогда, во время кризиса! Понимаете, обязаны!». И тут он посмотрел мне в глаза и говорит: «Да иди ты нахуй, умник! Это вы всё просрали, а на нас валите!». Вот такие у нас в России были защитники отечества, дорогой Сева!

Сева внимательно слушал монолог расстриги, вспоминая полковника Сергеева, генерала Сирина и прочих борцов с пироговской тиранией. Всё, сказанное отцом Валентином, он многократно слышал и обдумывал сам, но рассказывать в ответ свои истории не стал. Оглянувшись вокруг и убедившись, что никого рядом нет, он остановился и, пряча глаза, скороговоркой попрощался с навязчивым собеседником: «Очень интересно, отец Валентин, но мне уже пора к себе, надо срочно диктовать репортаж!».

…На самом деле, репортаж диктовать он не собирался. Просто захотелось посидеть одному и подумать. Странное дело: вся эта неприглядная история с крушением России действительно обошлась без единого красивого эпизода. Никто не отстреливался до последнего патрона, не воевал, не отбивался, не уходил партизанить в леса. Всё как-то тихо случилось. Кто-то где-то что-то пытался сделать, но это были единичные случаи сомнительного и бесполезного в практическом смысле упрямства на фоне тотального бессилия и равнодушия. Как пишут историки, в Константинополе перед его последним падением многие жители открыто предпочитали турок своему императору. Впрочем, Константин Последний погиб нехарактерной для других последних императоров смертью: вроде как до последнего сражался, и нашли его в горе трупов, опознав по красным сапожкам… Ненавистный католик Джустиниани тоже дрался, но вовремя успел убежать, предоставив любящим политические разговоры ромеям обсуждать своё будущее с турецкими товарищами. С другой стороны, формальный конец Римской империи в 476 году производит ещё более странное впечатление: ни героев, ни титанов, ни какого-либо экшна. Какой-то малолетний и никчемный Ромул Августул, который тихо императорствует в Равенне, какой-то Юлий Непот, который тоже считается императором в некоторых кругах, в Константинополе и Галлии… Великая империя растворяется в мороке безвременья – и ни одной героической попытки что-то изменить! И вот нелепый итог – германец Одоакр приезжает во дворец и сообщает перепуганному Ромулу, что папаша его, главнокомандующий Орест, убит, а он больше не император. У парня отняли корону и прочие регалии, отослав их для сохранности в Константинополь, а низложенного Ромула – на бывшую виллу Лукулла в солнечную Кампанию. Такой вот конец империи. Интересно было бы с этим Ромулом поговорить, хотя очевидно, что ничего умного он бы не сказал: в этом смысле он напоминал последнего президента Федерации, который после отставки вёл затворнический образ жизни где-то в южной Европе, старательно избегая возможности хоть как-то объясниться со своими бывшими избирателями.

В каком-то смысле, Россия скончалась дважды – сначала по-римски, то есть тихо и как-то буднично, когда миротворцы за несколько дней вошли в Москву и упразднили Федерацию. А второй раз разыгрывается какой-то византийский сценарий. Впрочем, если господин Пирогов хочет устроить в Москве оборону Константинополя – это только превратит конец пироговщины в кровавый боевик в стиле Болливуда. Да и надеяться ему не на что, никакого Джустиниани с самого начала не просматривалось.

Впрочем, аналогии с Византией страшны в том смысле, что конец её в любом случае был печален и, равняясь на неё, Россия обрекала на печальный конец и себя. Да, в 1214 году европейские рыцари захватили Константинополь, учредили в нём Латинскую империю. Но нашлись отважные люди, возродившие было империю, но… В итоге всё кончилось плохо, второе падение было окончательным. Хотя, конечно, Пирогову далеко и до Палеологов. Впрочем, вся логика русской истории ведёт к тому, что кончится всё буднично и по самому спокойному сценарию. Без красивых спецэффектов. Как всегда.

23. Тайные знания

Пирогов сел в лимузин и тяжело вздохнув, сказал: «Едем отдыхать». Секретарь углубился в свой коммуникатор, а сидящий рядом с водителем охранник не оборачиваясь произнес команду: «Объект 118». Владимир Егорович включил коммуникатор и нажал две кнопки, усталым голосом сказал: «Тигран Борисович, сейчас за вами заедут… да», а потом обратился к секретарю: «Распорядись, пусть его привезут ко мне… Ну куда меня там сейчас везут, туда и его пусть». На лице секретаря отразилась мучительная борьба эмоций: «Владимир Егорович, это опасно. Нельзя так светиться… Да и вообще». Пирогов тяжело вздохнул и, потерев усталые глаза, произнес твёрдо и жестко: «Делай, что говорят!».

…Вечер застал Владимира Егоровича в его новом пристанище. Очевидно, до всех событий, это был чей-то кабинет, но назначение всего здания понять было трудно: то ли клуб, то ли ресторан, то ли ещё что-то. Для ночевки ему приготовили уютную комнату с мягким диваном, а прямо перед ней располагалась достаточно просторная комната с большим столом и удобными полукреслами вокруг него. Стены были оббиты узорчатым красноватым материалом, а в одном из углов располагался симпатичный камин. «Приятное местечко… Спокойное!». Владимир Егорович хотел пойти принять ванну, когда ему сообщили о прибытии Тиграна Назояна.

С этим самым Назояном Владимир Егорович познакомился совершенно случайно. В первые недели нахождения в Москве, когда эйфория ещё не улеглась и каждый день шли какие-то банкеты и праздничные мероприятия с участием оставшейся ещё в Москве тусовки (впрочем, все эти люди покинули Москву при первых признаках ухудшения ситуации, и сейчас эти восторженные дамы и господа где-то, должно быть, пили шампанское с европейскими офицерами за «освобождение Москвы»), к нему подошла знакомиться роскошная женщина.

Как потом выяснилось, была она вдовой одного магната докризисных ещё времен. Магнат был гораздо старше очаровательной Кристины и умер от инфаркта в самый разгар Кризиса, когда в несколько дней из миллиардера стал миллионером. Кристине же Павловне, как звали его супругу, оставшихся миллионов вполне хватало на приятную жизнь в бурлящей Москве, где она завела некое подобие салона. В этом салоне, как высокопарно писалось на его сайте, «продолжались традиции светской жизни главного города России» и бывали высокопоставленные ооновцы и даже сам д’Оливейру. После смены власти Кристина Павловна стала самой пылкой сторонницей «возрождения России», о чём и подошла сообщить Пирогову. Владимир Егорович на следующий день выкроил время для визита в её салон. После недолгой светской беседы она увела его вглубь дома и они стали любовниками.

…Владимир Егорович никогда раньше не встречал такой шикарной и ухоженной женщины. Её можно было бы назвать светской дамой, но на это словосочетание у Владимира Егоровича образовалась аллергия во время последнего этапа его предпутчевой карьеры. Имея высокий чин, он волей-неволей привлекался к светской жизни новой русской столицы и там вдоволь насмотрелся на светских дам Русской республики, как они сами себя именовали.

Рязань, даже на несколько лет получив статус столицы, в сущности, осталась глухой провинцией. Никакой гламурной жизни там так и не зародилось, а тон моде задавала вульгарная и скандальная мадам Юркевич. Наталья Петровна, жуткая бабища, по выражению недоброжелателей, являвшая собой наилучшее воплощение «Святой Руси генерала Юркевича», упорно насаждала ту жуткую безвкусицу, каковую сама она отчего-то предпочитала называть «Стиль «Золотые девяностые» – стиль, знакомый ей по читанным еще в подростковом возрасте плохим глянцевым журналам. Отсюда все эти нелепейшие одежды и бесконечные «дискотеки 90-х». Постаревшие Лагутенко и Земфира буквально не вылезали из Рязани, что, в общем, и позволяло им сводить концы с концами. Из более поздней культуры мадам Юркевич признавала только Диму Билана. Что-то личное у неё было связано с этой рано погасшей звездой путинской эпохи, во всяком случае, по её настойчивой просьбе погасшую звезду отыскали где-то в кёнигсбегских кабаках, почистили, подлечили и подали ко двору. Хуже всего, что жена Пирогова, попавшая в рязанское высшее общество после возвышения своего мужа, так активно ударилась во всю эту светскую жизнь и так назойливо корчила из себя «светскую даму», что у самого Владимира Егоровича возникло стойкое отвращение и к ней, и к этому выражению.

Так вот Кристина была настоящей, а не ряженой светской дамой. Но главное – была она обворожительной и умной женщиной. Начала же свою светскую карьеру она ещё в действительно золотые годы, которые, как всем известно, пришлись в России на самое начало XXI нашего века. Тогда Кристина блистала в глянцевых журналах и даже что-то где-то пела, о чём свидетельствовали старомодные видеоклипы с её участием, которые она с деланной неохотой и после долгих уговоров демонстрировала новым знакомым. Впрочем, не очень задавшаяся эстрадная карьера была лишь невинным прикрытием, ибо деньги на шикарную жизнь она зарабатывала древнейшим из известных способов. Тем не менее, необходимость «понимать и развлекать» богатых и умных мужчин заставило её серьезно заняться самообразованием и научила быть своей в любом обществе. Даже теперь, когда Кристине было под сорок, она продолжала сногсшибательно выглядеть, а её отточенное мастерство в «искусстве любви» произвело на неискушённого в таких тонкостях Пирогова совершено волшебное действие. Верховный Правитель России буквально утонул в нахлынувших чувствах и эмоциях.

Между прочим, она познакомила своего нового любовника со своим личным гадателем, этим самым Назояном. В момент их первой встречи Владимир Егорович был утомлен любовной игрой и шампанским, поэтому настроен был весьма иронично. Но когда Тигран Борисович впервые разложил перед ним свои картинки и достаточно убедительно описал ему настоящее, прошлое и будущее, Пирогов впечатлился и как-то сразу заинтересовался гаданиями Назояна. …Так-то Пирогов никогда бы не пошёл к гадалке, да и вообще сам в глубине души стеснялся своих оккультных развлечений. Но что-то его привлекало в диковинных картах, которые так умело раскладывал Тигран Борисович. Может быть – атмосфера близкой и доступной к познанию истины. А может быть Назоян казался ему связующим мостом с Кристиной, которая в какой-то момент сказалась больной и, в несколько дней, собралась и уехала – сначала в Киев, а потом, как он узнал, в Лондон, где у неё, как оказалось, была оставшаяся ещё от покойного магната квартира. Так что чем непонятнее было будущее, тем чаще Владимир Егорович прибегал к услугам улыбчивого и обходительного армянина. Впрочем, сам Назоян называл себя йезидом, но это было уже решительно неважно. – Про что вы хотите узнать, Владимир Егорович? Про будущее? – своим мягким голосом спросил Тигран Борисович после дежурных вопросов, изящно и быстро тасуя колоду.

Пирогов заворожено смотрел на мягкие руки Назояна и не отвечал… «Будущее? Будущее мне уже понятно… Но вот почему? Почему так?». «Почему?», – произнес он вслух. – Почему – что? – Назоян озадаченно заглянул в глаза верховному правителю. – Почему… всё так… получается. Я хочу узнать не будущее, я хочу понять прошлое… с чего всё началось… С кого? – Пирогов говорил тихо, как бы постепенно что-то понимая.

– Хм, дайте-ка подумать… Это должен быть какой-то сложный расклад… Нестандарный.., - Назоян серьёзно задумался, продолжая виртуозно тасовать свои карты.

– Думайте… Спешить некуда… Чаю хотите? – Пирогов придвинул к себе тележку с чайными причиндалами. «Интересно, откуда взялись, к примеру, эти вот печенья?», - подумал он рассеяно. После того, как от неизвестного токсина умерли генеральный прокурор России Скоропупов, министр обороны Халтурин и начальник ГУВД Москвы Кочергин, Лапников насаждал близкую к паранойе боязнь отравления. Угроза была реальной и каждый приём пищи по уровню выброса в кровь адреналина приближался к игре в русскую рулетку. Пирогов смертельно устал от этой игры и ему иногда казалось, что быстрая смерть решит все проблемы.

– Давайте-ка попробуем вот так.., - Назоян разговаривал сам с собой, и Пирогову ничего не оставалось, кроме как меланхолично размешивать ложечкой чай в красивой чашке с замысловатым узором. В голове зрело какое-то странное и неприятное чувство. Ему казалось, что он и сам способен прозреть корень своих бед, ту тайную и странную пружину, которая втолкнула его на этот путь в никуда. Что-то неуловимое… Что-то было во всём этом странное с самого начала, какие-то тени по углам. Недомолвки и полунамёки.

– Снимайте колоду, Владимир Егорович… Левой рукой! – Назоян выложил на крышку стола Короля Жезлов и протянул Пирогову колоду. Владимир Егорович неспешно положил ложечку и, чуть помедлив, снял почти половину карт.

Королём Жезлов в их гаданиях обозначался он, Пирогов. Ему это казалось намёком на полицейские дубинки, но Назоян утверждал, что это символ государственной власти и вообще по каким-то своим соображениям он избирал для Пирогова именно эту карту. Тигран Борисович выложил на крышке стола замысловатую фигуру рубашками вверх, потом – отложил в сторону оставшуюся часть колоды и, выдохнув, принялся переворачивать карты.

…После нескольких сеансов и сам Владимир Егорович научился примерно видеть, что там ему выпадает. На сей раз, стол оказался усеян меченосными картами и мрачноватыми старшими арканами.

Одна из карт осталась закрытой.

– Это мы посмотрим в конце, чтоб понять вашу роль во всем этом…эмм…раскладе, - пояснил свои действия Тигран Борисович, перехватив взгляд клиента.

– А… ну и что там видно? Что-то как-то мрачновато, да? – Владимира Егоровича охватило чувство возбуждения и волнения. «А вдруг! Нет, ну а вдруг!», – думал он.

– Да, невесело… Но давайте обратим внимание вот сюда… Так сказать, к корням ситуации! – нижняя часть расклада действительно напоминала корневую систему дерева.

– Значит, что мы тут видим? Видим какого-то Иерофанта… Видим Отшельника… С другой стороны, значит, у нас Повешенный, рыцарь дисков и рыцарь мечей.

Назоян некоторое время многозначительно помолчал, а потом, внимательно, с затаенным в глубине чёрных глаз страхом, ловя взгляд Пирогова, начал обрывочными и многозначительными фразами рассказывать про каждую карту. Пирогов слушал его молча, задумчиво кивал, судорожно комбинируя в голове мучившие его вопросы с развёрнутыми смыслами магических картинок.

«Значит был какой-то Жрец. Поп? Нет, явно что-то другое… Не было попов… Был отец Михаил, но это не он… Тот мелковат… Но рядом отшельник… Тайный жрец? Какая-то тайная иерархия? Бред… Масоны? Мормоны? Евреи? Чушь…».

А потом вдруг картина сложилась. Как будто-то кто-то включил свет и вместо разрозненных фрагментов на столе обнаружилась подробная и целостная картина. Вопреки каноническим значениям, Пирогов видел в каждом рисунке что-то своё, но так ясно и однозначно, что ни на момент уже не сомневался в правильности своего прозрения.

«Вот Юркевич, он, понятное дело, Повешенный. Значит, вокруг – его команда. Так-с. С одной стороны, повешенный генерал и его команда – вот Денисенко, с мечём, и Розенгольц, с монетами. Тогда вот с другой стороны – это кто? Заостровский? Почему тогда Иерофант? Человек, за которым стоит иерархия… Иерархия власти? Или что? А за ним – кто же? Лапников! Конечно, странный человек, Отшельник, пересидевший смутные времена не пойми где… Конечно, ну конечно! Это он, хитрый, молчаливый, проницательный Лапников… И что их связывает? Секта?».

И тут его окончательно озарило. Неожиданное понимание буквально просветило его, он откинулся на спинку полукресла: конечно, секта, странная и влиятельная китайская секта Фалун Дафа! Вот вам и дыхательная гимнастика морозным утром, и странный пиетет именно к этим сектантам, и странная близость с китайцами, и иррациональная надежда на помощь Пекина. Опять-таки, только этим можно понять, зачем понадобилось раньше времени устраивать неконтролируемый бардак в Сибири, благодаря которому китайцы получили повод ввести туда свои войска! Кто бы мог подумать! А ведь ему говорили, приносили папочки с документами, патриарх тоже постоянно жаловался на китайцев. Этот вот Анастасий так прямо и говорил! А Фадеев-Заостровский, конечно же, только улыбался и разводил руками: темнота! Ну конечно! Лапников знает китайский, возможно, вообще жил в Китае или где-то в общине Фалун Дафа, коих тысячи от Пекина до Парижа.

Вот вам и ответ на все вопросы. Пирогов моментально вспомнил содержание когда-то бегло просмотренных досье. С самого начала истории Фалуньгуна их обвиняли в попытке захватить власть. За это их и преследовали коммунистические власти. В новом же Китае они оказались влиятельной силой, сначала – проамериканской, но потом – антиамериканской. США, многие годы бывшие в убежище самого учителя Ли, выслали всех его сторонников… И вот они где вылезли!

– Хорошо, что-то понятно… А я кто в этом всём? – Назоян послушно перевернул последнюю карту.

– Шут! Ну… безумец то есть.., - стушевался Тигран Борисович, а потом снова заговорил обычным вкрадчивым голосом, раскрывая метафизические и оккультные аспекты первого аркана.

«Да-да, вот именно. Отправился в путь, не зная точно, куда и зачем… И пропасть под ногами. Отличный символ, отличный…», - Пирогов снова откинул голову назад.

– А что там, будущего совсем нет? Или что-то можно сказать? – вслух спросил он.

– Ну… если честно, то очень плохие карты. Прямо как по заказу… Десятка мечей и Башня, - Назоян заметно нервничал. – Тайные знания открываются разными путями…

– Да ладно заливать… Всё так и есть, как у вас там нарисовано. Так что тайные знания мне открылись целиком. Даже слишком… Идите, Тигран Борисович, всё мне ясно, спасибо вам. Действительно помогли очень… Мне надо подумать, а я вам позвоню ещё, если надо будет встретиться.

Тигран Борисович рассудил, что вопросы будут излишними, быстро собрал карты, уложил их в ритуальную шкатулочку и, видя, что верховный правитель ушёл в себя, не стал настаивать на прощальном рукопожатье. Денег с Пирогова он никогда не брал, предпочитая гарантии безопасности, а потому тихонечко вышел из комнаты.

Владимиру Егоровичу было обидно. Огромная и страшная пустота буквально подавила его. Он-то думал, что все его усилия имеют под собой одну цель – спасение России, её возрождение! Он жил этим ощущением своей миссии и избранничества многие месяцы. И как жить теперь? Жить, вдруг осознав, что безумная авантюра, война против всего мира без единого шанса на победу, была затеяна какими-то сумасшедшими китайскими сектантами, да ещё и работающими, как несложно предположить, в тесной связке с китайским генштабом! Понятно, что он для них был просто ширмой, марионеткой Лапникова и Заостровского. Глупость какая-то. И что дальше-то? И куда теперь? И зачем? Он, простой русский мужик, без особых умственных дарований, оказался в самой гуще исторических событий – но не героем, не «русским Бонапартом», как он сам о себе думал в дни иллюзорного триумфа, а в обидной и глупой роли марионетки. Да, в общем, какая разница, какие были сектанты – китайские или свои, доморощенные православные мечтатели. Главное, что до России-то дела опять никому не было. Кто-то сводил счёты, кто-то реализовывал свои подростковые комплексы и упоённо разыгрывал «Гибель Богов», кто-то упорно и настойчиво проводил в жизнь интересы Фалун Дафа, за которой так явственно просматривалась хватка прагматичного и циничного китайского Генштаба. Или уж кто там на ком стоит у них… Игра, большая игра, в которой Россия – просто территория, игровое поле, по которому маршируют солдатики. Виртуальная стратегия в режиме реального времени. И что теперь? Потребовать объяснений? Всё переиграть? Или на всё плюнуть и оставить любителей дыхательных упражнений на свежем воздухе самих расхлёбывать заваруху? Хороший вариант. Даже отличный. Не сдаться союзникам, как ему уже многократно предлагали всеми возможными способами, в обмен на гарантии и деньги, а тихо исчезнуть. Попытаться выбраться из дьявольской ловушки? «Вариант Омега», как говорил Лапников: задействовать фальшивые паспорта и уйти с заготовленными деньгами на дно, а потом выплыть где-нибудь в Бразилии?

Владимир Егорович налил в чай изрядную порцию коньяка и залпом осушил чашку. Ночь обещала быть бессонной.

…Так случилось, что Тигран Назоян стал последним человеком, видевшим Верховного Правителя России живым и здоровым. Через двадцать минут после того, как Тиграна Назояна вывели из здания, Владимир Егорович скончался в роскошной мраморной ванной. В суете и неразберихе, последовавшей затем, так и осталось загадкой, кто или что стало причиной его гибели. То, что Пирогова отравили, не вызывало сомнений. Было ясно одно: кропотливая работа диверсионной сети союзников окончилась полным успехом. Верховный Правитель России Владимир Пирогов погиб в самое неподходящее время: сейчас, когда войска союзников подходили к Москве, заняв многие города возрождённой было России, фигура Верховного Правителя была тем символом, который мог сплотить вокруг себя русских людей и подвигнуть их какой-то активности, к решительному и отчаянному столкновению с коллаборационистами. Нелепый уход верховного правителя лишь дал дополнительные поводы для нараставшего в рядах его сторонников взаимного недоверия и обречённости. В Москве говорили, что Пирогова отравили чеченские диверсанты, которых народная молва считала виновниками всех этих бесконечных изматывающих взрывов и убийств, которые наполняли каждый день пироговской России ужасом и страхом.

Фадеев, принявший полномочия Верховного Правителя, судорожно пытался использовать неожиданную трагедию. Был арестован, допрошен и убит Назоян, хоть его причастность так и не была доказана, а вместе с ним ещё множество разных людей, большею частью случайных и ни в чём не виноватых.

Случилось так, что Пирогов погиб, не дожив до своего окончательного поражения, но пережив окончательный крах внутри себя. Грустной иронией судьбы оказался тот факт, что последним пристанищем Пирогова оказался пустовавший после бегства ооновцев VIP-бордель «Старая Москва». То ли так всё и было подстроено, то ли просто всем было не до подробных исследований используемой под конспиративные нужды недвижимости, но о том, что Пирогов был убит «отважными борцами с кровавой тиранией» в каком-то борделе, во мгновение разлетелась по миру. Изящный штрих, окончательно превративший бывшего командира рязанского ОПОНа в анекдотическую фигуру, а его борьбу – в пошлую пьеску.

24. Победа

…Среди иностранных журналистов, освещавших поход на Москву, особенно выделялся один американец, работающий на сеть неоконсервативных ресурсов, и представлявшийся Гарри Гордоном. Многие, впрочем, полагали, что он тесно связан с американскими спецслужбами, что он не особенно и отрицал.

Как-то, во время очередных посиделок с алкоголем в помещении пресс-центра, все в пол-уха слушали корреспондента The Vladivostok Post Петю Шершнёва. Этот Петя много пил и в пьяном виде обычно изощрённо ругал москалей, развивал популярную теорию, что все беды от Москвы, а так же на различных примерах доказывал, какие москвичи жлобы и сволочи.

– Ну вот взять Афганистан! Раньше был помойкой, а теперь? Да центр прогрессивной тусовки! Чего стоит один Кабульский джаз-клуб, а? Вы вот слышали эту музыку? Ангельское пение! Или этот… Будда-бар в Бамиане! Опен-эйр-пати перед гигантскими изваяниями Будды! По сто тысяч человек собирается поплясать! В том году отмечалось когда годовщина восстановления статуй, ой, что там было! А легендарный кабульский стрип-клуб "Талибан"? – Петя был молод и оттого пытался произвести на коллег впечатление своей вовлечённостью в мировую тусовку и знакомство с местами, именуемыми на модных каналах “культовыми”.

– Сначала они, значит, выходят все в паранджах, все, типа, строго, но что они потом творят! Мамочка моя! Под мелодии из продвинутых гей-клубов Карачи и модных дискотек Пхеньяна! Такого отжига я не видел даже во Владивостоке! А интерьеры? Самые крутые филиппинские дизайнеры постарались! А мы тут торчим в говне, потому что какой-то говённый полицай решил какую-то, блин, Россию возрождать! Да вот сдалась она мне, Россия эта! Я её вообще не помню, и слава богу! Было бы что помнить, правильно я говорю, ведь да? Ведь правильно, да? – тут стало ясно, что все эти проповеди были адресованы именно Гордону. Петя, очевидно, пытался понравиться иностранцу с перспективными связями. Гордон же слушал речь Шершнёва с неопределенным выражением лица, которое пьяный Петя отчего-то принял за одобрительное. Неожиданно американец заговорил, и его речь стала для Севы, сидевшего прямо за ним, источником длительных размышлений.

– Молодой человек, вы рассуждаете как-то однобоко и не хотите видеть истинных причин происходящего. Дело ведь не в Пирогове, и не в том, что в Бамиане – вечеринки на свежем воздухе, а в Москве – мятежники. Беды России от того, что она осталась языческой страной. И вы, молодой человек, тому пример. Вы цепляетесь за внешние атрибуты свободного мира, игнорируя фундаментальные вещи! Когда лучшая часть Европы отреклась от средневекового мракобесия и идолопоклонства, вы, русские, только сильнее ухватились за свои иконы и всё это златотканное византийского тряпье. И вот – результат! Вы не возродились во Христе! Мы, американские христиане, всегда помним, что Россия – это страна Гога и Магога, страна Антихриста и дьявола. И что бы там не говорили наши политики, в душе каждый из нас всегда это помнит. С дьяволом не может быть дружбы, Иерусалим не может дружить с Вавилоном. И сегодня, как уже много веков подряд, Вавилон – это Москва. Она уже пала раз, но зверь вырастил новую голову. Но мы все верим, что меч Христа сокрушит и её. Вы, русские, должны отречься от всего, принять Иисуса в своем сердце, родиться свыше, как написано в евангелие. Так и только так вы можете спасти себя и помочь своей стране. И мы первые назовём вас братьями.

Петя пьяно замахал руками, протестуя:

– Я лично христианин, принял крещение в Церкви Последнего Призыва! Я верую в Иисуса! Я с вами согласен! Россия была языческой страной, слава богу, евангелизация идёт!

Неожиданно открывшееся христианство любителя стриптиза вызвало взрыв хохота. За Россию, как тут было принято, никто не заступился. Сева тоже привычно смолчал.

Гордон, между тем, встал со своего места так, чтобы его видели все присутствующие. Он принадлежал к консервативным необаптистам, а в их среде было принято учить окружающих вере в Джисуса Крайста каждый раз, когда к тому побуждало внутреннее чувство. Сейчас Гордон чувствовал прямо-таки необходимость изложить этим несчастным открытую ему христианскую суть происходящих событий.

– Христианский мир слишком долго церемонился с Россией. России слишком многое сходило с рук и многие стали и воспринимать её как неизбежность. Но жив господь, и рано или поздно эта глупая иллюзия должна была рухнуть. Можно было бы решить все вопросы в 1991 году. И, наверное, надо было бы. Но мы понимали, что страна ещё слишком едина и люди слишком горды, чтоб отдать свою страну за пригоршню долларов. Тогда мы каждый день ждали, что в Москве объявится кто-то с сильной волей, кто в очередной раз повернёт колесо истории вспять. Ждали и боялись. Но никто не пришёл. А перепуганные правители новых государств со всех ног кинулись к нам, подальше от России. Потом мы расслабились, а вы снова начали махать кулаками и разыгрывать из себя мировую державу. С тогдашним положением дел на топливном рынке и на Ближнем Востоке все козыри были у вас на руках. Но с нами был бог и господь вёл нас. Мы знали, что рано или поздно всё рухнет – и всё рухнуло. После Кризиса мы смогли преодолеть свои комплексы и всё-таки ввести войска. И вот тогда бы нам надо было поступить с этой вашей Россией по-христиански, просто разделить её между угнетенными народами. Но мы второй раз дали слабину, и этот ваш Пирогов – это бич божий, который должен нас вразумить. И третий раз мы не упустим свой шанс избавить мир от страны Гога и Магога, ясно вам! Это воля господа и мы исполним её, и будет так, аллилуйя! Некоторое время все молчали, только Петя Шершнёв попытался изобразить молитвенный транс, но и то довольно быстро сориентировался и удалился в уголок.

Очевидно, желая разрядить атмосферу, кто-то начал рассказывать похабный анекдот, но тут в пресс-центр вошёл его директор, капитан Савелий Полешников.

– Господа, важнейшее известие! Минуточку тишины! – театрально волнуясь, произнёс он, а потом скороговоркой проговорил: – Пять минут назад борцами с тиранией был убит кровавый узурпатор Пирогов! Ура, господа! Генерал Сирин даст пресс-конференцию через 10 минут.

Мгновенно всё оживилось, зажгли всё освещение, заработали коммуникаторы и панели на стенах. Гордон выбежал из зала с кем-то оживлённо разговаривая по-английски. Сева тоже рассеяно вызвал по коммуникатору Водянкина и кратко сообщил ему новость:

– Отлично, отлично! Это отлично! – госсекретарь отключился, не дав никаких дополнительных указаний.

– Бля, конец войны, конец! Победа! Сейчас москали разбегутся, ура! – дурным голосом вопил Шершнёв, пытаясь поцеловать в губы французского журналиста, оказавшегося рядом с ним в этот исторический момент.

* * *

Сева пережил суматошные дни разгрома мятежа в каком-то тумане. Банкеты и парады шли один за другим, наступающая армия превратилась в смесь карательной экспедиции с увеселительным пикником. Кого-то судили и казнили, до Москвы оставался день неспешного пути и в ставку Сирина уже прибыли патриарх Кирилл и его тёзка, мэр Москвы Кирилл Мамышев, изъявлявшие всевозможное почтение «освободителям».

Спустя несколько дней, ближе к вечеру, к нему подошёл неизвестный офицер и, официальным тоном пригласив «поговорить», отвел Севу в неприметный кабинет.

– Скажите, вы были знакомы с неким человеком, представлявшимся отцом Валентином? – без предисловий начал он.

– Ну как сказать… Как-то знакомились… А что?- Сева решил, что отрицать факт знакомства глупо, помня о свидетелях.

– Ничего. Скажите, он вам ничего подозрительного не говорил? Не казался вам странным? – офицер явно задавал вопросы для проформы. Судя по всему, это были какие-то формальности и судьба странного расстриги вдруг заинтересовала Севу.

– Я его после единственного разговора, так ни разу и не видел. Ну для священника, даже бывшего, как-то он странно выглядел. Да и говорил странно. Вроде как расстригли его за выступления против Пирогова, но он всё больше о России тосковал, – Севе стало противно от своего стукачества, но, опять-таки, подумал, что с учётом показаний Гриши и Хворобьева покрывать расстригу – это верный путь к проблемам.

– Ну он, в общем-то, и не был никогда священником, – офицер изучающим взглядом посмотрел в глаза Севе, но тот, очевидно, был так искренне удивлен, что вести дальнейшую игру стало неинтересно. – На самом деле он сотрудник СБР. Его заслали куда-то в тыл, ещё до наступления. Ну и вот он пытался выбраться к своим. Очевидно, поняв, что всё кончено, решил умереть героем. Написал прощальное письмо и попытался напасть на генерала Сирина. Короче говоря, его убили.

– А письмо можно посмотреть? Я журналист, мне интересно… - Севе действительно стало интересно, профессионально и по-человечески.

– Да уж нет, письмо подшито к делу. Там очень много про Россию, про то, что она возродится когда-нибудь… Чушь всякая.

– А как его звали? – Сева достал коммуникатор, чтоб записать информацию.

– Игорь Викторович Кудрявцев. Кстати, он должен был организовать убийство вашего президента Полухина! Так что вам, наверное, действительно должно быть это важно. Мы сообщили вашим уже…

«Надо будет поговорить с Михайловым, может и письмо у него попросить», - Сева неспешно пошёл к себе, разглядывая едущие в сторону Москвы колонны техники.

Всё вокруг почему-то казалось Севе странным, неуместным, нелепым. И сам он, и эти танки, и вся эта армия. Откровенное злорадство иностранцев и животная радость коллег вновь и вновь возвращали его к тому шокирующему выступлению Гордона в пресс-центре. Вроде бы ничего умного, ничего нового, обычная американско-баптистская русофобия, но что-то всё-таки задевало. Может быть, понимание того, что именно носители подобной идеологии будут определять будущее его страны?

Ему всё время хотелось поговорить на волнующую тему, и вечером он поделился своим возмущением с пресс-секретарем Ваплера, сыном уехавших в Германию русских немцев Тибо Рихтером, с которым они отчего-то близко сошлись. Может быть потому, что Севе он казался прорусски настроенным человеком.

* * *

Тибо внимательно выслушал русского друга, который путано делился своим перманентным изумлением от происходящего, а потом, когда он иссяк, встал из-за стола, и, подойдя к окну, медленно заговорил:

– Ну, Гордон, конечно, дурак. Весь этот дикий американский баптизм комичен и нелеп, как, в общем, и всё христианство. Это всё уже давно не актуально и мне тоже неприятно, что люди с такой ерундой в голове не сидят в дурдомах, а пытаются править миром. Я тебе расскажу, почему я вас, русских не люблю…

Лёгкий пивной хмель как-то сразу ушёл и Сева с удивлением посмотрел на одетого в форму собеседника.

– Знаешь, в чём разница между русскими и немцами, Россией и Германией? Германия была выстрадана немцами за несколько веков ужасной раздробленности, а вы, русские, получили свою страну даром и всю целиком. Даром – в том смысле, что за моря плавать было не надо, воевать с арабами – не надо. Сначала возникла страна, а потом – нация. Точнее, так и не возникла! Германия наоборот. Столетиями была германская нация, которая жила в сотнях мелких и глупых государств, конгломерат которых именовался латинским словом – Германия. Люди говорили на одном языке, у них, в общем, была одна культура, но политически они были чужды друг другу. Весь 18 век немецкие гуманисты бредили единой национальной Германией, собственно Дойчландом, страной дойчей, или как вы говорите, немцев. И только в 19 веке великий Бисмарк объединил её железом и кровью. Да, потом мы натворили бед. Великая страна вскружила нам голову и потребовалась ужасная ломка после 1945-го года, чтоб мы перестали бредить своим германским величием. Между прочим, 12 лет гитлеровского позора дали нам в итоге шанс хорошо устроиться в новом мире: пока наши интеллектуалы мечтали о Германии, мир был немного другим, и потому они упустили фактор демократии. Американцы и англичане сломали нам хребет, но в итоге мы и наша страна притёрлись друг к другу. Думаю, убери Гитлера наши заговорщики, неизвестно, что бы было потом – может быть мы до сих пор бы мучились своим мессианством, как вы. Да и вся Европа… С какими слезами Франция уходила из Алжира? Но ведь ушла! Ушла ради будущего, ради сохранения себя. Чтоб сейчас вернуться в Африку. А вы что? Вы до последнего держались за каждый кусок чужой земли, хотя за каждый день своего номинального уже владычества над ним приходилось расплачиваться и деньгами, и жизнями, и будущим, как вы теперь должны понять!

Рихтер немного помолчал, а потом продолжил с новой силой:

– Сколько нам надо было пролить крови, чтоб дожить до единой страны? Века! Да и по сравнению с Германией Россия всегда была так велика, что мечтать о таких размерах мог разве что сумасшедший Гитлер! А вы что? Ваша страна всегда была больше, чем вы могли себе вообразить. Да вы и не воображали, вы воспринимали это как данность! Ваша страна с некоторого времени перестала быть русским царством и стала какой-то абстрактной Россией. А кто такие россы и где они? Рушились империи, Британия ушла из Индии, а потом и отовсюду. Все страны стали ужиматься до тех пределов, которые были естественны для их народов и могли быть спокойно освоены… А что Россия? До 90-х годов прошлого века вы оставались чудовищной империей, и даже потеряв ряд территорий, после крушения СССР, вы всё равно оставались огромной страной. Очень слабой, неуправляемой, бессмысленной и никчемной в ситуации постиндустриальной цивилизации, но с вечными амбициями и претензиями на особый статус и путь. Потом эти годы углеводородного бума! Это же было просто помешательство на самих себе! Вы пытались выдать случайное преимущество в обладании сырьём за некую закономерность, за признак особого статуса. Весь мир совершенствовал технологии и развивался, а вы самовлюбленно реставрировали идолов вашего национального сознания. И вот вам итог – вы пережили очередной кризис, ваша страна насильственно разделена. Но и этого ещё мало! Сейчас вы на пути к главному, что должно вас оздоровить: вы сами должны вбить кол в грудь этому чудовищному монстру, который вы зовёте Россией. Вы должны добить её, чтоб она сдохла. Чтоб её не стало совсем! Все эти годы вы делали вид, что Россия никуда не делась, просто спряталась за нелепыми вывесками. Так вот привыкайте к правде: России больше нет, понимаете? Нет и ещё очень долго не будет! Может быть никогда больше! Ну, или потом, после долгих лет раздельного существования в нелепых государствах, вы может быть снова выстрадаете себе свою страну, страну русских, Руссланд. Ну или исчезнете с лица земли. Впрочем, об этом никто не пожалеет! Уж поверь мне… Ни один человек! Вы надоели всем со своими размерами и своей дурью. Понимаешь? Надоели! Надо думать об освоении Луны и Марса, о космосе, о реконструкции Африки, а весь мир должен разбираться с вашими вечными проблемами. Так что пойми, чем быстрее агония закончится и вместо России будут маленькие, тихие и спокойные республики, тем лучше будет всем…

Сева был шокирован. Ему захотелось послать Тибо куда подальше, но он сдержался и просто молча встал и пошёл к себе. Шёл быстро, поджав плечи и втянув голову, как ходил всегда, когда был зол или просто погружён в свои мысли. Он ненавидел европейцев, союзников, москвичей, Пирогова, всех. И себя тоже, за то, что находится здесь и спокойно слушает все эти гадости. Но в эту минуту, за шипящим водопадом ненависти он вдруг почувствовал что-то новое в себе. Он даже остановился, потому что открывшееся ему чувство было чем-то новым и странным. Он со всей ясностью почувствовал себя русским, человеком без родины, одинаково чужим и московским вождям и всему этому пёстрому сброду с громкими титулами, готовыми продать и предать всё ради возможностей воровать деньги и иногда жать руки американскому президенту. Куда-то делся журналистский цинизм. До боли захотелось сделать что-то для своей нации и своей страны. Он оглянулся по сторонам. Он был в самом центре армии, идущей на Москву. В общем-то русской армии, идущей на русскую столицу. Но парадокс был в том, что и эта пёстрая армия и пироговское российское правительство на самом-то деле уже не имели к России никакого отношения, а были лишь скоплениями людей, озабоченных своими личными интересами и своим персональным будущим, за которое и шла борьба. Россия умирала буднично и тихо, как забытая всеми в дальней комнате одинокая старушка, уже равнодушная к сваре своих нерадивых правнуков, делящих последние её пожитки. Старая ли Россия умирала, чтоб возродиться когда-нибудь потом вновь или это была окончательная её гибель – кто мог дать ответ на этот вопрос? Да и задавался ли кто-нибудь ещё такими вопросами?

Эпилог

После смерти Пирогова агония России длилась меньше недели – ровно столько, сколько понадобилось союзным армиям для неспешной прогулки до Москвы. Заостровский-Фадеев пропал за несколько часов до падения столицы: призвал «всех русских людей доброй воли не жалеть сил для защиты своей Родины» – и исчез в дыме бесчисленных пожаров, охвативших город и полыхавших много дней подряд. Потом союзники долго искали, преследовали его и даже вроде как видели в разных частях мира, но все это было чепухой. На самом деле он погиб, глупо и где-то даже позорно: лимузин беглеца был остановлен бандой мародёров, а его самого обобрали, раздели и убили просто так, ради куража, засунув его обезображенное тело в заполненный нечистотами колодец.

Лапников оказался самым старшим по званию из арестованных руководителей России. Он даже не пытался скрыться, наоборот, приехал в Кремль и там, в одном из кабинетов, где более-менее сохранилась обстановка, спокойно дождался прихода союзников. Комендантская рота Кремля сложила оружие сразу, как только на Красную площадь выехали передовые бронемашины. По иронии ли судьбы или по злому замыслу ненавистников России, но это были польские военнослужащие, для маскировки одетые в униформу украинских добровольцев. Они разоружили немногочисленных солдат и, по их наводке, взяли под стражу Лапникова. Он сидел на полу в позе лотоса и отрешенно улыбаясь, смотрел в пустоту. Сопротивления он не оказал, ни при аресте, ни потом.

Когда его вывозили из Кремля, сквозь окно он увидел веселящихся поляков, которые более не считали нужным маскироваться, а потому водрузили над Василием Блаженным бело-красный флаг с орлом и активно позировали на фоне Минина и Пожарского, к головам которых были прилажены «конфедератки». Тем не менее, даже эти душераздирающие сцены не произвели на Лапникова никакого вешнего эффекта. Не стал отвечать он ни на вопросы следователей, ни международному трибуналу, и даже известие о пожизненном заключении не произвело на него никакого внешнего впечатления.

Своим ледяным спокойствием на трибунале он произвел на всех гораздо более приятное впечатление, чем бившийся в истерике Бурматов. Бедолага так и не сумел до конца исполнить определенную себе роль Геббельса и вместо величественного, как ему казалось, самоубийства, он бессмысленно метался по центру Москвы весь роковой день 4 ноября, то собираясь покинуть город вместе с многочисленными беженцами, то пытаясь присоединиться к каким-либо из несложивших оружие русским формированиям. Таковые, впрочем, существовали только в его воображении, и потому он их, конечно же, не нашёл. Зато имел неосторожность попасться в руки участникам организованного городскими властями и духовенством крестного хода «во умирение Руси». Фантасмагорическое зрелище идущих по задымленным улицам с хоругвями и флагами бородатых православных активистов вызвало у Бурматова оторопь. Потом он попытался призвать их на бой с оккупантами, но был бит палками, обозван «провокатором» и сдан вежливым офицерам Объединённой военной жандармерии, препроводившему его к следователям Международного трибунала.

Пока в Москве шло наведение порядка, а в фильтрационных лагерях сортировали оказавшихся в западне беженцев, драматические события развернулись в Сибири.

Через день после убийства Пирогова в Сибири произошла серия терактов, а после него начались массовые беспорядки и погромы. Практический смысл всего этого было сложно понять, но вот действия китайских военных властей вносили в сибирский хаос зловещий оттенок спланированного мероприятия.

После нескольких дней кровавого хаоса, Председатель Временного Чрезвычайного Правительственного Комитета Сибирской Народной Республики полковник Галышников был арестован самозваным и откровенно прокитайским Сибирским Военно-революционным Комитетом, осужден за преступления против народа Сибири и повешен. Дальше ситуация развивалась в бешенном ритме: в Сибирь были введены новые китайские войска, через несколько месяцев состоялись выборы и новое правительство взяло курс на максимальное сближение с Китаем, а спустя несколько лет регион присоединился к Поднебесной, став Сибирским Автономным Районом Китайской Федеративной Республики. Сибирская дивизия, посланная Галышниковым на Москву, домой не вернулась, и была переправлена союзниками в Африку, в Шестую провинцию, где и погибла почти в полном составе в печально знаменитом «большом котле».

В Дальневосточной Республике про Москву забыли сразу после окончания активной стадии кризиса. Китайская активность в регионе стала главной проблемой, поэтому была произведена срочная оккупация Прибайкальской Федерации и значительно увеличена армия. Кроме того, в регионе были размещены дополнительные военные базы США и Японии. Казахстан упрочил своё положение в Евразии, включив в состав обновленного Евразийского Содружества ряд новых регионов. Великая Украина, обделив Беларусь, почти в два раза увеличила свою территорию и вошла в число крупнейших государств Земли. После завершения всех политических формальностей, в Киеве состоялись помпезные торжества по случаю «воссоединения Киевской Руси».

На Урале, пользуясь военным положением, были распущены законодательные органы и после новых выборов, совмещённых с референдумом по конституции, премьер-министром с широчайшими полномочиями стал Павел Водянкин. Во время банкета по случаю вступления в должность, Ислам Реджепов торжественно вручил ему высшую награду Бухарского Эмирата, брильянтовую звезду ордена «Бухара-и-Шариф», а американский посол Бил Малер передал приглашение посетить Вашингтон: предложения Водянкина по обустройству Евразии вызвали большой интерес и фактически были положены в фундамент новой геополитической конструкции на территории бывшей России. Многообещающая карьера Водянкина закончилась спустя несколько лет неожиданной отставкой. Недоброжелатели связывали этот странный поступок с арестом Интерполом Ислама Реджепова и последующими финансовыми скандалами, намекая, что уральский премьер был слишком близок к ставшему одиозным олигарху.

…Москва удивительно быстро обезлюдела. Победители однозначно дали понять, что восстанавливать городские коммуникации и здания никто не собирается. По новым соглашениям, Москва стала дальней северной окраиной Украины.

Украинские власти сразу заявили, что нет никакой нужды в существовании мегаполиса в этой части Евразии: рядом цвел Санкт-Петербург и другие мирные и спокойные города. Короче говоря, киевское правительство постарались сделать всё, чтоб ненавистный город окончательно сгинул в бескрайнем украинском захолустье.

В несколько лет население Москвы сократилось до двух миллионов человек, обитавших в центральной части города и, островками, в более-менее пригодных для жизни районах бывшего мегаполиса.

Делать в Москве особенно было нечего, и потому те горожане, которые не были заняты в финансируемых ООН работах по разбору бескрайних руин и в немногочисленных культурных учреждениях, призванных сохранить памятники старинной архитектуры (а таковых, понятное дело, было большинство), промышляли сельским хозяйством и разнообразными ремеслами, так или иначе связанными с мародёрством.

Московские руины хранили в себе множество интересных вещей, которые извлекались в ходе разбора завалов или специально искались, ремонтировались и использовались аборигенами для украшения своего убогого быта. Эти любопытные артефакты охотно покупались любителями этнотуризма и немногочисленными романтиками и зачарованными странниками. Шли годы, обветшалая Москва постепенно приобрела новый статус – антистолицы мира. Культовые путешествия в павшую столицу с архаичными томиками русских классиков стали неким признаком радикального нонкомформизма, особенно после знаменитого шоу Ибрагима Чженя «Moskva- Zlattoglavaya». Постепенно, по соседству с коренной московской деревенщиной, смешно коверкавшей стандартный украинский, образовались коммуны искателей «третьего пути» для цивилизации. Потом Москва стала модной, там «восстановили», а фактически, построили с нуля несколько уродливых отелей «в традиционном московском стиле» и даже вновь начали проводить московский кинофестиваль.

Но всё это было играми мировой богемы, и в перерывах между визитами в сонный город тех или иных звёзд, Москва тихо дремала в своих пыльных улочках. Как значилось в «Le Petit Fute», «за 20-30 новых евро здесь вполне можно провести несколько романтичных ночей в скромных номерах с видом на Москва-реку и легендарный Кремль. В торговых рядах в районе Червонного Майдана вам предложат широчайший выбор московских сувениров. Местные жители добродушны, всегда покажут вам дорогу и, за небольшую плату, с удовольствием проведут вас по памятным местам своего города, показав символы его былого величия и процветания».

Послесловие

Я убедительно прошу читателей не искать среди персонажей этой книги намёков на кого-либо из живущих ныне людей. Во всяком случае, никого конкретно я в виду не имел и все возможные совпадения прошу считать случайными.

Екатеринбург,

ноябрь 2006 – январь 2007

09.03.2008 Фёдор Крашенинников

Главная Кодекс РБ об образовании Виртуальная Доска Почета Новости Облако ФотоВидео Альбом Вести с уроков Абитуриент - 2011 Библиотека В мире животных АкваМир Новости отдела образования Победа Юбилей школы Поздравляем О школе Администрация Учительская Методический кабинет Методическая кладовая Документы Информатизация образования Интернет ресурсы Родителям Ученикам "Дружбоград" ШНО "Эврика" Вестник из-под парты Вестник из-под парты 2 Вестник из-под парты3 Хочу все знать! Страница Занимательных наук Качайка Фотоальбом Контакты Гостевая книга Карта сайта Статистика Powered by «Мини-Сайт»