Сайт ГУО "Ратичская СОШ"

Время: Загрузка...

Оставить запись Читать книгу

Хорошего настроения каждый день!!!

До Нового 2012 года

Copyright RATICHI © 2010

Copyright © 2010 г .ОГС. "Администрация сайта www.ratichi.hut.ru". Использование материалов сайта возможно и без согласия правообладателя. Вопросы и предложения присылайте на mailto:wwwratichi@mail.ru

Дизайн и разработка © 2010 Осташевский Г.С.

О сайте

Этот сайт создан с помощью программы "Мини-Сайт". ООО "Корс-Софт" - программы для бизнеса. www.kors-soft.ru

Василий Шукшин.
Рассказы

Чередниченко и цирк

В южный курортный городок приехал цирк.
Плановик Чередниченко отдыхал в том городке, устроился славно,
чувствовал себя вольготно, даже слегка обнаглел - делал выговор продав-
щицам за теплое пиво. В субботу вечером Чередниченко был в цирке.
На следующий день, в воскресенье, в цирке давали три представления, и
Чередниченко ходил на все три.
Он от души смеялся, когда смуглый длинноволосый клоун с нерусской фа-
милией выкидывал разные штуки, тревожился, когда молодой паренек в крас-
ной рубахе гонял по арене, отгороженной от зрителей высокой клеткой,
семь страшных львов, стегал их бичом... Но не ради клоуна и не ради
страшных львов ухлопал Чередниченко шесть рублей, нет, не ради львов.
Его глубоко взволновала девушка, которая открывала программу. Она взби-
ралась по веревке высоко вверх и там под музыку крутилась, вертелась,
кувыркалась...
Никогда еще в своей жизни Чередниченко так не волновался, как волно-
вался, наблюдая за гибкой, смелой циркачкой. Он полюбил ее. Чередниченко
был холост, хоть разменял уже пятый десяток. То есть он был когда-то же-
нат, но что-то такое получилось у них с женой - разошлись. Давно это бы-
ло, но с тех пор Чередниченко стал - не то что презирать женщин,- стал
спокоен и даже несколько насмешлив с ними. Он был человек самолюбивый и
честолюбивый, знал, что к пятидесяти годам станет заместителем директора
небольшой мебельной фабрики, где теперь работал плановиком. Или, на ху-
дой конец, директором совхоза. Он заканчивал сельхозинститут заочно и
терпеливо ждал. У него была отличная репутация... Время работало на не-
го. "Буду замдиректора, будет все - и жена в том числе".
В ночь с субботы на воскресенье Чередниченко долго не мог заснуть,
курил, ворочался... Забывался в полусне, и мерещилось черт знает что -
маски какие-то, звучала медная музыка циркового оркестрика, рычали
львы... Чередниченко просыпался, вспоминая циркачку, и сердце болело,
ныло, точно циркачка была уже его женой и изменяла ему с вертлявым клоу-
ном.
В воскресенье циркачка доконала плановика. Он узнал у служителя цир-
ка, который не пускал посторонних к артистам и львам, что та циркачка -
из Молдавии, зовут Ева, получает сто десять рублей, двадцать шесть лет,
не замужем.
С последнего представления Чередниченко ушел, выпил в ларьке два ста-
кана красного вина и пошел к Еве. Дал служителю два рубля, тот расска-
зал, как найти Еву. Чередниченко долго путался под брезентовой крышей в
каких-то веревках, ремнях, тросах... Остановил какую-то женщину, та ска-
зала, что Ева ушла домой, а где живет, она не знала. Знала только, что
где-то на частной квартире, не в гостинице. Чередниченко дал служителю
еще рубль, попросил, чтобы он узнал у администратора адрес Евы. Служи-
тель узнал адрес. Чередниченко выпил еще стакан вина и пошел к Еве на
квартиру. "Адам пошел к Еве",- пошутил сам с собой Чередниченко. Он был
человек не очень решительный, знал это и сознательно подгонял себя ку-
да-то в гору, в гору, на улицу Жданова - так, ему сказали, надо идти.
Ева устала в тот день, готовилась ко сну.
- Здравствуйте! - приветствовал ее Чередниченко, ставя на стол бутыл-
ку "Кокура". Он за дорогу накрутил себе хвоста - заявился смелый и реши-
тельный.- Чередниченко Николай Петрович. Плановик. А вас зовут Ева. Пра-
вильно?
Ева была немало удивлена. Обычно поклонники ее не баловали. Из всей
их труппы поклонники осаждали троих-четверых: смуглого клоуна, наездницу
и - реже - сестер Геликановых, силовых акробаток.
- Я не помешал?
- Вообще-то, я спать готовлюсь... Устала сегодня. А что? Я немножко
не понимаю...
- Да, сегодня у вас денек... Скажите, а вот этот оркестр ваш, он не
мешает вам?
- Нет.
- Я бы все-таки несколько поубавил его: на нервы действует. Очень
громко, куда к шутам...
- Нам ничего... Привыкли.
Чередниченко отметил, что вблизи циркачка не такая уж красавица, и
это придало ему храбрости. Он серьезно задумал отвезти циркачку к себе
домой, жениться.
Что она была циркачкой, они скроют, никто знать не будет.
- Вы не позволите предложить вам?..- Чередниченко взялся за бутылку.
- Нет, нет,- твердо сказала Ева.- Не пью.
- Совсем?
- Совсем.
- Нисколько-нисколько?
- Нисколько.
Чередниченко оставил бутылку в покое.
- Проба пера,- к чему-то сказал он.- Я сам выпиваю очень умеренно. У
меня есть сосед, инженер-конструктор... Допивается до того, что опохме-
литься утром рубля нет. Идет чуть свет в одних тапочках, стучит в воро-
та. У меня отдельный дом из четырех комнат, ну, калитку, естественно, на
ночь закрываю на запор, "Николай Петрович, дай рубль".- "Василий,- гово-
рю,- Мартыныч, дорогой, не рубля жалко - тебя жалко. Ведь на тебя смот-
реть тяжело - с высшим образованием человек, талантливый инженер, гово-
рят... До чего же ты себя доведешь!"
- Но рубль-то даете?
- А куда денешься? Он, вообще-то, всегда отдает. Но действительно, не
денег этих жалко, я достаточно зарабатываю, у меня оклад сто шестьдесят
рублей да премиальные... вообще, находим способы. Не в рубле дело, ес-
тественно. Просто тяжело глядеть на человека. В чем есть, в том и в ма-
газин идет... Люди смотрят... У меня у самого скоро высшее образование
будет - это же должно как-то обязывать, так я понимаю. У вас высшее?
- Училище.
- Мгм.- Чередниченко не понял - высшее это или не высшее. Впрочем,
ему было все равно. По мере того как он излагал сведения о себе, он все
больше убеждался, что тут не надо долго трясти кудрями - надо переходить
к делу.А родители у вас есть?
- Есть. Зачем вам все это?
- Может быть, все-таки пригубите? С наперсток?.. Мм? А то мне неловко
одному.
- Наливайте - с наперсток.
Выпили. Чередниченко выпил полстаканчика. "Не перебрать бы",- поду-
мал.
- Видите ли, в чем дело, Ева... Ева?..
- Игнатьевна.
- Ева Игнатьевна.- Чередниченко встал и начал ходить по крошечной
комнате - шаг к окну, два шага к двери и обратно.- Сколько вы получаете?
- Мне хватает,
- Допустим. Но в один прекрасный... простите, как раз наоборот - в
один какой-нибудь трагичный день вы упадете оттуда и разобьетесь...
- Слушайте, вы...
- Нет, послушайте вы, голубушка, я все это прекрасно видел и знаю,
чем все это кончится - эти аплодисменты, цветы...- Ужасно понравилось
Чередниченко вот так вот ходить по комнатке и спокойно, убедительно до-
казывать: нет, голубушка, ты еще не знаешь жизни. А мы ее, матушку,
как-нибудь изучили - со всех сторон. Вот кого ему не хватало в жизни -
такой вот Евы - Кому вы потом будете нужна? Ни-ко-му.
- Зачем вы пришли? И кто вам дал адрес?
- Ева Игнатьевна, я буду с вами напрямик - такой характер. Я человек
одинокий, положение в обществе занимаю хорошее, оклад, я вам уже сказал,
до двухсот в целом. Вы тоже одиноки... Я второй день наблюдаю за вами -
вам надо уходить из цирка. Знаете, сколько вы будете получать по инва-
лидности? Могу прикинуть...
- Вы что? - спросила Ева Игнатьевна.
- У меня большой дом из лиственницы... Но я в нем один. Нужна хозяй-
ка... То есть нужен друг, нужно кому-то согреть этот дом. Я хочу, чтобы
в этом доме зазвенели детские голоса, чтобы в нем поселился мир и покой.
У меня четыре с половиной тысячи на книжке, сад, огород... Правда, не-
большой, но есть где отвести душу, покопаться для отдыха. Я сам из де-
ревни, люблю в земле копаться. Я понимаю, что говорю несколько в резо-
нанс с вашим искусством, но, Ева Игнатьевна... поверьте мне; это же не
жизнь, как вы живете. Сегодня здесь, завтра там... ютитесь вот в таких
комнатушках, питаетесь тоже... где всухомятку, где на ходу. А годы
идут...
- Вы что, сватаете меня, что ли? - никак не могла понять циркачка.
- Да, я предлагаю вам поехать со мной.
Ева Игнатьевна засмеялась.
- Хорошо! - воскликнул Чередниченко.- Не надо мне верить на слово.
Хорошо. Возьмите на неделю отпуск за свой счет, поедемте со мной - пос-
мотрите. Посмотрите, поговорите с соседями, сходите на работу... Если я
хоть в чем-нибудь обманул вас, я беру свои слова назад. Расходы - туда и
обратно - беру на себя. Согласны?
Ева Игнатьевна долго, весело смотрела на Чередниченко. Тот открыто,
тоже весело, даже игриво принял ее взгляд... Ему нравилось, как он
действует: деловито, обстоятельно и честно.
- Мне сорок второй год, забыл вам сказать. Кончаю сельхозинститут за-
очно. Родни мало осталось, никто докучать не будет. Подумайте, Ева. Я не
с бухты-барахты явился к вам... Не умею я говорить красивые слова, но
жить будем душа в душу. Я уже не мальчишка, мне теперь - спокойно тру-
диться и воспитывать детей. Обещаю окружить вас заботой и вниманием.
Ведь надоела вам эта бездомная жизнь, эта багема...
- Богема.
- А?
- Бо-ге-ма. Через "о",
- Ну, какая разница? Суть-то одна. Разная, так сказать, по форме, но
одинаковая по содержанию. Мне хочется уберечь вас от такой жизни, хочет-
ся помочь.... начать жизнь морально и физически здоровую.- Чередниченко
сам проникался к себе уважением - за высокое, хоть негромкое благо-
родство, за честность, за трезвый, умный взгляд на жизнь свою и чужую.
Он чувствовал себя свободно.- Допустим, что вы нашли себе какого-нибудь
клоуна - помоложе, возможно, поинтересней... Что дальше? Вот так вот ко-
чевать из города в город? О детях уже говорить не приходится! Им что!..-
Чередниченко имел в виду зрителей.- Посмеялись и разошлись по домам - к
своим очагам. Они все кому-то нужны, вы - снова в такую вот, извините,
дыру - никому вы больше не нужны. Устали вы греться у чужого огня! (Эту
фразу он заготовил заранее.) Я цитирую. И если вы ищете сердце, которое
бы согрело вас,- вот оно.- Чередниченко прижал левую руку к груди. Он
чуть не заплакал от нахлынувших чувств и от "Кокура". Долго было бы
рассказывать, какие это были чувства... Было умиление, было чувство пре-
восходства и озабоченности сильного, герой, и жертва, и учитель жили в
эти минуты в одном Чередниченко. Каким-то особым высшим чутьем угадал
он, что больше так нельзя, дальше будет хуже или то же самое... Надо
уходить.- Не буду больше утомлять вас - ухожу. Ночь вам на размышления.
Завтра вы оставите записку вашему служителю... такой, с бородавкой, в
шляпе...
- Знаю.
- Вот, оставьте ему записку - где мы встретимся.
- Хорошо, оставлю.
Чередниченко пожал крепкую ладонь циркачки, улыбнулся, ласково и
ободряюще тронул ее за плечо:
- Спокойной... простите, наоборот, - неспокойной ночушки.
Циркачка тоже улыбалась:
- До свидания.
"Не красавица, но очень, очень миловидная,- подумал Чередниченко.-
Эти усики на губе, черт их возьми).. пушочек такой... в этом что-то
есть. Говорят -темпераментные".
Чередниченко вышел на улицу, долго шел какими-то полутемными переул-
ками - наугад. Усмехался, довольный. "Лихо работаешь, мужик,- думал о
себе.Раз-два - и в дамки".
Потом, когда вышел на освещенную улицу, когда вдосталь налюбовался
собой, своей решительностью (она просто изумила его сегодня, эта реши-
тельность), он вдруг ни с того ни с сего подумал: "Да, но как-то все
ужасно легко получилось. Как-то уж очень... Черт ее знает, конечно, но
не оказаться бы в дурацком положении. Может, она у них на самом плохом
счету, может, ее... это... того... Не узнал ничего, полетел сватать.
Хоть бы узнал сперва!" С одной стороны, его обрадовало, что он с таким
блеском сработал, с другой... очень вдруг обеспокоила легкость, с какой
завоевалось сердце женщины. То обстоятельство, что он, оказывается, уме-
ет действовать, если потребуется, навело его на мысль: а не лучше ли - с
такой-то напористостью - развернуться у себя дома? Ведь есть же и там
женщины... не циркачки. Есть одна учительница, вдова, красавица, степен-
ная, на хорошем счету. Почему, спрашивается, так же вот не прийти к ней
вечерком и не выложить все напрямик, как сегодня? Ведь думал он об этой
учительнице, думал, но страшился. А чего страшился? Чего страшиться-то?
"Так-так-так...- Чередниченко прошел вдоль приморской улицы до конца,
до порта, повернул назад. Хуже нет, когда в душу вкралось сомнение!
Тем-то, видно, и отличаются истинно сильные люди: они не знают сомнений.
Чередниченко грызло сомнение.- Скрыть, что она циркачка, конечно, можно,
только... А характер-то куда деваешь? Его же не скроешь. Замашки-то цир-
каческие, они же останутся. Ведь он у нее уже сложился, характер,совер-
шенно определенный, далекий от семейных забот, от материнства, от уюта.
Ну, обману я людей, скажу, что она была, допустим, администраторша в
гостинице... Но себя-то я не обману! На кой черт себя-то обманывать?!
Ведь она, эта преподобная Ева, столько, наверно, видела-перевидела этих
Адамов, сколько я в уме не перебрал баб за всю жизнь. Она, наверно, да-
вала жизни... с этим своим пушком на губе.- Уже теперь не сомнение, а
раскаяние и злость терзали Чередниченко. Он ходил вдоль приморской ули-
цы, сжав кулаки в карманах пиджака, долго ходил, не глазел на встречных
женщин, весь ушел в думы. "Так, так, так... Значит, обрадовался - сразу
покорил! А она, наверно, счас богу молится: нашелся один дурак, замуж
взять хочет. А то - будь она на хорошемто счету - не нашелся бы никто до
двадцати шести лет! Эка... Вывез Николай Петрович царевну из-за синих
морей, елки зеленые! Все с ней: "поматросил да бросил", а один долдон в
жены себе определил. А потом выяснится, что она рожать не может. Или ху-
же: переспит с кем-нибудь, забеременеет, а скажет - от меня. И нечего ее
винить, у нее это как алкоголизм: потребность выработалась - обновлять
ощущения. А начни потом разводиться, она потребует полдома... Иди дока-
зывай потом судьям, что я ее... с канатов снял. Можно сказать, разгреб
кучу-мала и извлек из-под самого низа... сильно помятую драгоценность,-
Опять вспомнилась Чередниченко вдовая учительница в их городке... И он
чуть не взялся за голову: каких глупостей мог наворотить! Ведь вывез бы
я эту Еву домой, вывез, она бы мне там устроила парочку концертов, и
тогда - завязывай глаза от стыда и беги на край света. Насмешил бы я го-
родок, ай, насмешил! Да приехай ты домой, дурак ты фаршированный, возьми
такую же бутылочку винца или лучше коньяку, хороших конфет и иди к учи-
тельнице. Поговори обстоятельно, тем более она тебя знает, что ты не
трепач какой-нибудь, не забулдыга, а на хорошем счету... Поговори с че-
ловеком. Ведь умеешь! Ведь скоро диплом в карман положишь - чего же
ждатьто? Страдатель, елки зеленые!"
Опять долго не мог заснуть Чередниченко - думал о вдовой учительнице.
Мысленно жил уже семейной жизнью... Приходил с работы, говорил весело:
"Мать-порубать!" Так всегда говорил главный инженер мебельной фабрики,
получалось смешно. Ездил на маевку с женой-учительницей, фотографировал
ее... Воровато, в кустах, выпивал с сослуживцами "стременную", пел в ав-
тобусе "Ревела буря, гром гремел...". Думал о детях - как они там с баб-
кой? Но он - то еще ничего, базланил с мужиками про Ермака, а вот же-
на-учительница, он видел краем глаза, уже вся давно дома - с детьми, ей
уже не до веселья - скорей домой! Да нет, черт побери, можно устроить
славную жизнь! Славнецкую жизнь можно устроить.
Он так усладился воображением, что и циркачку вспомнил как далекий
неприятный грех. Попробовал посадить на маевке вместо жены-учительницы
жену-циркачку... Нет, циркачка там никак не на месте. Чужая она там.
Начнет глазами стрелять тудасюда... Нет!
"Как же быть завтра? Не ходить совсем к цирку? Неудобно. Явился, на-
говорил сорок бочек - и нету. Нет, схожу увижусь... Скажу, что срочно
отзывают на работу, телеграмму получил. Уеду - спишемся, мол. И все. И
постараться не попасть ей на глаза в эти дни на улице. Они скоро уедут".
С тем и заснул Чередниченко. И крепко спал до утра. Во сне ничего не
видел. На другой день Чередниченко загорал на пляже... Потом, когда
представление в цирке началось, пошел к цирку.
Служитель встретил Чередниченко, как родного брата.
- Вам письмишко! - воскликнул он, улыбаясь шире своей шляпы. И погро-
зил пальцем: - Только наших не обижа-ать.
Наверно, еще хотел получить трешку.
"фигу тебе,- подумал Чередниченко.- Жирный будешь. И так харя-то
треснет скоро".
Письмецо было положено в конверт, конверт заклеен. Чередниченко не
спеша прошел к скамеечке, сел, закурил...
Под брезентовым куполом взвизгивала отвратительная музыка, временами
слышался дружный смех: наверно, длинноволосый выкомаривает.
Чередниченко, облокотившись на спинку скамьи, немного посвистел...
Конверт держал кончиками пальцев и слегка помахивал им. Поглядеть со
стороны, можно подумать, что он, по крайней мере, раза три в неделю по-
лучает подобные конверты и они ему даже надоели. Нет, Чередниченко вол-
новался. Немного. Там где-то, внутри, дрожало. Неловко все-таки. Если,
положим, ему пришла такая блажь в голову - идти сватать женщину, то при
чем здесь сама эта женщина, что должна будет, согласившись, остаться с
носом?
Чередниченко вскрыл конверт.
На листке бумаги было написано немного... Чередниченко прочитал. Ог-
лянулся на цирк... Еще раз прочитал. И сказал вслух, негромко, с облег-
чением:
- Ну вот и хорошо.
На листке было написано:
"Николай Петрович, в сорок лет пора быть умнее. Ева".
А ниже другим почерком - помельче, торопливо: "А орангутанги в Турции
есть?"
Чередниченко еще раз прочитал вторую фразу, засмеялся:
- Хохмач.- Он почему-то решил, что это написал клоун.- Ну, хохмач!..
У меня совесть есть, дорогой мой, совесть. Вам этого не понять.
Чередниченко встал и пошел по улице - в сторону моря. Мысленно отве-
чал Еве: "Умнее, говоришь? Да как-нибудь постараемся, как-нибудь уж бу-
дем стремиться, Игнатий Евович. Все мы хочем быть умными, только находит
порой такая вот... Как говорят, и на старуху бывает проруха. Вот она,
проруха, и вышла. Советуешь, значит, быть умнее Николаю Петровичу? Ах,
дорогуша ты моя усатая! Хотя, конечно, ты же по веревке умеешь лазить,
кому же и советовать, как не тебе - "мне сверху видно все"! Ты лучше по-
советуй длинноволосому, чтоб он с другой какой-нибудь не ушлепал сегод-
ня. А то ушлепает, будешь одна куковать вечер. А тебе вечер просидеть
одной никак нельзя. Как же! Жизнь-то дается один раз, тело пока еще
гнется, не состарилось. Как же вам можно вечер дома посидеть! Нет, это
никак невозможно. Вам надо каждый день урывать - "ловите миг удачи"! Ло-
вите, ловите... Черти крашеные".
Чередниченко опустил конверт в мусорную урну, вышел на набережную,
выпил в ларьке стаканчик сухого вина, сел на лавочку, закурил, положил
ногу на ногу и стал смотреть на огромный пароход "Россия". Рядом с ним
негромко говорили парень с девушкой.
- Куда-нибудь бы поплыть... Далеко-далеко! Да?
- На таком, наверно, и не чувствуешь, что плывешь. Хотя в открытом
море...
"Давайте, давайте - плывите,- машинально подхватил их слова Чередни-
ченко, продолжая разглядывать пароход.- Плывите!.. Молокососы".
Ему было очень хорошо на скамеечке, удобно. Стаканчик "сухаря" прият-
но согреваА грудь. Чередниченко стал тихонько, себе под нос, насвисты-
вать "Амурские волны".

Василий Шукшин. Приезжий

Против председателя сельсовета, боком к столу, утонув в новеньком не-
объятном кресле (председатель сам очень удивился, когда к нему завезли
эти мягкие, пахучие громадины - три штуки! "Прям как бабы хорошие", -
сказал он тогда) сидел не старый еще, седой мужчина в прекрасном светлом
костюме, худощавый, чуть хмельной, весело отвечал на вопросы.
- Как это? - не мог понять председатель.- Просто - куда глаза глядят?
- Да. Взял подробную карту области, ткнул пальцем - Мякишево. Мгм,
Мякишево... Попробовал на вкус - ладно. Приезжаю, узнаю: речка - Мятла.
О господи!.. еще вкуснее. Спрашивается, где же мне отдыхать, как не в
Мякишеве, что на речке Мятле?
- Ну, а на юг, например? В санаторий...
- В санаториях - нездорово,
- Вот те раз!..
- Вы бывали?
- Бывал, мне нравится.
- А мне не нравится. Мне нравится, где не подстрижено, не заплева-
но... Словом, у вас возражений нет, если я отдохну в вашем селе? Паспорт
у меня в порядке...
- Не нужен мне ваш паспорт. Отдыхайте на здоровье. Вы что, художник?
- Председатель кивнул на этюдник.
- Так, для себя.
- Я понимаю, что не на базар. Для выставки?
Приезжий улыбнулся, и улыбка его вспыхнула ясным золотом вставных зу-
бов.
- Для выставки - это уже не для себя.- Ему нравилось отвечать на воп-
росы. Наверно, он с удовольствием отвечал бы даже на самые глупые.- Для
себя - это в печь.
- Для чего же тогда рисовать?
- Для души. Вот я стою перед деревом, положим, рисую, и понимаю: это
глупо. Меня это успокаивает, я отдыхаю. То есть я с удовольствием убеж-
даюсь, что дерево, которое я возымел желание перенести на картон, никог-
да не будет деревом...
- Но есть же - умеют.
- Никто не умеет.
"Здорово поддавши, но держится хорошо",- отметил председатель.
- Мда...
- Вы не подскажите, у кого бы я мог пока пожить? Пару недель, не
больше.
Председатель подумал... И не заметил, что, пока соображал, успел от-
метить прекрасный костюм художника, золотые зубы, седину его, умение
держаться...
- Пожить-то? Если, допустим, у Синкиных?.. Дом большой, люди привет-
ливые... Он у нас главным инженером работает на РТСе... Дом-то как раз
над рекой, там прямо с террасы рисовать можно.
- Прекрасно!
- Только, знаете, он насчет этого - не любитель. Выпивает, конечно,
по праздникам, а так... это... не любитель.
- Да что вы, бог с вами! - воскликнул приезжий.- Это я ведь так - с
дороги... Не побрит вот еще...- А так я ни-ни! Тоже по праздникам: пер-
вое января, Первое мая, седьмое ноября, День шахтера, День железнодорож-
ника...
- Ну, это само собой,
- Вы тоже в День железнодорожника?
Председатель засмеялся: ему нравился этот странный человек - наивный,
простодушный и очень не глупый,
- У нас свой есть - день борозды. А вы что, железнодорожник?
- Да. Знаете, проектирую безмостовую систему железнодорожного сообще-
ния.
- Как это - безмостовую?
- А так. Вот идет поезд - нормально, по рельсам. Впереди - река. А
моста нет. Поезд идет полным ходом...
Председатель пошевелился в кресле:
- Ну?
- Что делает поезд? Он пла-авненько поднимается в воздух, перелета-
ет,приезжий показал рукой,- через реку, снова становится на рельсы и
продолжает путь.
Председатель готов посмеяться вместе с приезжим, только ждет, чтобы
тот пригласил.
- Представляете, какая экономия? - серьезно спрашивает приезжий.
- Это как же он, простите, перелетает? - Председатель все готов пос-
меяться и знает, что сейчас они посмеются.
- Воздушная подушка! Паровоз пускает под себя мощную струю отработан-
ного пара, вагоны делают то же самое - каждый под себя,- паровоз подает
им пар по тормозным шлангам... Весь состав пла-авненько перелетает ре-
ченьку...
Председатель засмеялся; приезжий тоже озарил свое продолговатое лицо
ясной золотой улыбкой.
- Представляете?
- Представляю. Этак мы через месяц-другой пла-авненько будем в комму-
низме.
- Давно бы уж там были! - смеется приезжий.- Но наши бюрократы не ут-
верждают проект.
- Действительно, бюрократы. Проект-то простой. Вы как насчет рыбалки?
Не любитель?
- При случае могу посидеть...
- Ну вот, с Синкиным сразу общий язык найдете. Того медом не корми,
дай посидеть с удочкой.
Приезжий скоро нашел большой дом Синкина, постучал в ворота,
- Да! - откликнулись со двора. - Входите!.. - В голосе женщины (отк-
ликнулась женщина) чувствовалось удивление - видно, здесь не принято бы-
ло стучать.
Приезжий оторопел... Голос женщины показался ему знакомым. Он во-
шел... Прямо перед ним на крыльце с тазом в руках стояла женщина... Лет,
наверно, пятидесяти, красивая в прошлом, ныне полная - очень. Она тоже
оторопела.
- Игорь... - сказала она тихо, с ужасом.
- Вот это да,- тоже тихо сказал приезжий.- Как в кино...- Он пытался
улыбаться.
- Ты что?.. Как ты нашел?
- Я не искал.
- Но как же ты нашел?.. Как ты попал сюда?
- Случайность...
- Игорь, господи!..
Женщина говорила негромко. И смотрела, смотрела, не отрываясь, смот-
рела на мужчину. Тот тоже смотрел на нее, но на лице у него не было и
следа насмешливого, иронического выражения.
- Я знала, что ты вернулся... Инга писала...
- Ольга жива? - чувствовалось, что этот вопрос дался мужчине нелегко.
Он - или боялся худого ответа, или так изождался этого момента и так хо-
тел знать хоть чтонибудь - он побледнел. И женщина, заметив это, поспе-
шила:
- Ольга - хорошо, хорошо!.. Она - в аспирантуре. Но, Игорь, она ниче-
го не знает, для нее отец - Синкин... Я ей ничего...
- Понимаю. Синкин дома?
- Нет, но с минуты на минуту может прийти на обед... Игорь!..
- Я уйду, уйду. Ольга красивая?
- Ольга?.. Да. У меня еще двое детей. Ольга здесь... на каникулах.
Но, Игорь... нужно ли встречаться?
Мужчина прислонился к воротному столбу. Молчал. Женщина ждала. Долго
молчали.
- Валя...- Голос мужчины дрогнул,- Я только посмотрю. Я ничем себя не
выдам. Клянусь тебе, клянусь, чем хочешь...
- Не в этом дело, Игорь...
- Я был у вашего председателя, он меня направил сюда... к Синкину. Я
так и скажу. Потом скажу, что мне не понравилось здесь. Умоляю... Я же
только посмотрю!
- Не знаю, Игорь... Она скоро придет. Она на реке. Но, Игорь...
- Клянусь тебе!
- Поздно все возвращать.
- Я не собираюсь возвращать. У меня тоже семья...
- Инга писала, что нету.
- Господи, прошло столько!.. У меня теперь все есть.
- Есть дети?
- Нет, детей нету. Валя, ты же знаешь, я смогу выдержать - я ничего
не скажу ей. Я ничего не испорчу. Но ты же должна понять, я не могу...
не посмотреть хотя бы. Иначе я просто объявлюсь - скажу ей.- Голос муж-
чины окреп, он - из беспомощной позы своей (прислоненный к столбу) -
вдруг посмотрел зло и решительно,- Неужели ты этого хочешь?
- Хорошо,- сказала женщина.- Хорошо. Я тебе верю, Я тебе всегда вери-
ла. Когда ты вернулся?
- В пятьдесят четвертом. Валя, я выдержу эту комедию. Дай, если есть
в доме, стакан водки.
- Ты пьешь?
- Нет... Но сил может не хватить. Нет, ты не бойся! - испугался он
сам. - Просто так легче. Сил хватит, надо только поддержать. Господи, я
счастлив!
- Заходи в дом.
Вошли в дом.
- А где дети?
- В пионерлагере. Они уже в шестом классе. Близнецы, мальчик и девоч-
ка.
- Близнецы? Славно.
- У тебя действительно есть семья?
- Нет. То есть была... не получилось.
- Ты работаешь на старом месте?
- Нет, я теперь фотограф.
- фотограф?!
- Художник-фотограф. Не так плохо, как может показаться. Впрочем, не
знаю. Не надо об этом. Ты хорошо живешь?
Женщина так посмотрела на мужчину... словно ей неловко было сказать,
что она живет хорошо, словно ей надо извиняться за это,
- Хорошо, Игорь. Он очень хороший...
- Ну, и слава богу! Я рад.
- Мне сказали тогда...
- Не надо! - велел мужчина,- Неужели ты можешь подумать, что я стану
тебя упрекать или обвинять? Не надо об этом, Я рад за тебя, правду гово-
рю.
- Он очень хороший, увидишь. Он к Ольге...
- Я рад за тебя!!!
- Ты пьешь, Игорь,-утвердительно, с сожалением сказала женщина,
- Иногда, Ольга по какой специальности?
- ... филолог. Она, по-моему... не знаю, конечно, но, по-моему, она
очень талантлива.
Очень!
- Я рад,- еще сказал мужчина. Но вяло как-то сказал. Он как-то устал
вдруг.
- Соберись, Игорь.
- Все будет в порядке. Не бойся.
- Может быть, ты пока побреешься? У тебя есть чем?
- Есть, конечно! - Мужчина, вроде опять повеселел.- Это ты верно. Ро-
зетка есть?
- Вот.
Мужчина раскрыл чемодан, наладил электробритву и только стал
бриться...
Пришел Синкин. Упитанный, радушный, очень подвижный, несколько шум-
ный.
Представились друг другу. Приезжий объяснил, что он зашел к председа-
телю сельсовета, и тот...
- И правильно сделал, что послал ко мне! - громко похвалил Синкин.-
Вы не рыбак?
- При случае и при хорошем клеве.
- Случай я вам обеспечу. Хороший клев - не знаю. Мало рыбешки стало,
мало. На больших реках - там на загрязнения жалуются, у нас плотины все
перепутали...
- У вас - плотины? Откуда?
- Да не у нас - внизу. Но образовались же целые моря!.. и она, милая,
подалась от нас на новые, так сказать, земли. Залиты же тысячи гектаров,
там ей корма на десять лет невпроворот.
- Тоже проблема: почему рыба из малых рек уходит в новые большие во-
доемы?
- Проблема! А как вы думаете?.. Еще какая. У нас тут были целые рыбо-
ловецкие артели - крышка. Распускать. А у людей - образ жизни сложился,
профессия...
- Назовите это: рыба уходит на новостройки и дело с концом.
Мужчины посмеялись.
- Мама, что-нибудь насчет обеда слышно?
- Обед готов. Садитесь.
- Вы здесь хорошо отдохнете, не пожалеете,- говорил Синкин, усажива-
ясь за стол и приветливо глядя на гостя.- Я сам не очень уважаю всякие
эти курорты, приходится - из-за супруги вон.
- Из-за детей,- уточнила супруга.
- Из-за детей, да. Мама, у нас есть чего-нибудь выпить?
- Тебе не нужно больше идти?
- Нужно, но - ехать. И далеко. Пока доеду, из меня вся эта, так ска-
зать, дурь выйдет. Давай! Не возражаете?
- Нет.
- Давай, мать! Нет, отдохнете здесь славно, ручаюсь. У нас хорошо.
- Не ручайся, Коля, человеку, может, не понравится.
- Понравится!
- Вы здешний? - спросил приезжий хозяина.
- Здешний. Не из этого села, правда, но здесь - из этих краев. А где
Ольга?
- На реке.
- Что же она - к обеду-то?
- А то ты не знаешь Ольгу! Набрала с собой кучу книг... Да придет,
куда она денется.
- Старшая,- пояснил хозяин.- Грызет гранит науки. Уважаю теперешнюю
молодежь, честное слово. Ваше здоровье!
- Спасибо.
- Мы ведь как учились?.. Кхах! Мамочка, у тебя где-то груздочки были.
- Ты же не любишь в маринаде.
- Я - нет, а вот Игорь Александрович попробует. Местного, так ска-
зать, производства. Попробуйте. Головой понимаю, что это, должно быть,
вкусно, а - что сделаешь? - не принимает душа маринад. В деревне вырос -
давай все соленое. Подай, мама.
- Так что там - про молодежь?
- Молодежь? Да... Вот ругают их-такие-сякие, нехорошие, а мне они
нравятся, честное слово. Знают много. Ведь мы как учились?.. У вас выс-
шее?
- Высшее.
- Ну, примерно в те же годы учились, знаете, как это было: тоже - да-
вай! давай! Двигатель внутреннего сгорания?-изучай быстрей и не прыгай
больше. Пока хватит - некогда. Теперешние - это совсем другое дело. Я
чувствую: старшей со мной скучно. Я, например, не знаю, что такое имп-
рессионизм, и она, чувствую, смотрит сквозь меня...
- Выдумываешь, Николай,- встряла женщина.- У тебя - одно, у ней -
другое. Заговори с ней о своих комбайнах, ей тоже скучно станет.
- Да нет, она-то как раз... Она вот тут на днях мне хоро-о-шую лекцию
закатила. Просто хорошую! Про нашего брата, инженерию... Вы знаете тако-
го - Гарина-Михайловского? Слышали?
- Слышал.
- Вот, а я, на беду свою, не слышал. Ну, и влетело. Он что, действи-
тельно, и мосты строил, и книги писал?
- Да вы небось читали, забыли только...
- Нет, она называла его книги - не читал. Вы художник?
- Что-то вроде этого. Сюда, правда, приехал пописать. Тире - отдох-
нуть. Мне у вас очень понравилось.
- У нас хорошо!
- У нас тоже хорошо, но у вас еще лучше.
- Вы откуда?
- Из Н-ска.
- Я там, кстати, учился.
- Нет, у вас просто здорово!
Женщина с тревогой посмотрела на гостя. Но тот как будто даже прот-
резвел. И на лице у него опять появилось ироническое выражение, и улыбка
все чаще вспыхивала на лице - добрая, ясная.
- У нас, главное,- воздух. Мы же - пятьсот двадцать над уровнем мо-
ря,рассказывал хозяин.
- Нет, мы значительно ниже. Хотя у нас тоже неплохо. Но у вас!.. У
вас очень хорошо!
- Причем учтите: здесь преобладают юго-восточные ветры, а там - ника-
ких промышленных предприятий.
- Да нет, что там говорить! Я, правда, предпочитаю северо-восточные
ветры, но юго-восточные - это великолепно, И там никаких промышленных
предприятий?
- А откуда? Там же... эти...
- Нет, это великолепно! А как у вас с текущим ремонтом?
Хозяин засмеялся:
- Во-он вы куда!.. Нет, тут сложней. Могу только сказать: юго-восточ-
ные ветры на текущий ремонт влияния не оказывают. К сожалению.
- А вал? Собственно говоря, как с валом?
- Вал помаленьку проворачиваем... Скрипим тоже.
- Вот это плохо.
- Я вам так скажу, дорогой товарищ, если вы этим интересуетесь.,.
- Коля, за тобой заедут? А то будут ждать...
- Козлов заедет. Если вы уж этим заинтересовались...
- Коля, ну кому это интересно - текущий ремонт, вал?
- Но товарищ же спрашивает,
- Товарищ... просто поддерживает беседу, а ты на полном серьезе взял-
ся... Не будет же он с тобой об импрессионистах говорить, раз ты ничего
в этом не понимаешь.
- Не на одних импрессионистах мир держится.
- Не перевариваю импрессионистов,- заметил гость.- Крикливый народ.
Нет, вал меня действительно очень интересует,
- Так вот, если вам это...
- Ольга идет.
Гость, если бы за ним в это время наблюдать, заволновался. Привстал
было, чтобы посмотреть в окно, сел, взял вилку, повертел в руках... по-
ложил. Закурил, Взял было рюмку, посмотрел на нее, поставил на место.
Уставился на дверь,
Вошла рослая, крепкая, юная женщина. Она, как видно, искупалась, и к
ее влажному еще телу местами прилипло легкое ситцевое платье, и это под-
черкивало, сколь сильно, крепко, здорово это тело.
- Здравствуйте! - громко сказала женщина.
- Оля, у нас гость - художник,- поспешила представить мать,- Приехал
поработать, отдохнуть... Игорь Александрович,
Игорь Александрович поднялся, серьезно, пристально глядя на молодую
женщину, пошел знакомиться.
- Игорь Александрович.
- Ольга Николаевна.
- Игоревна,- поправил гость.
- Игорь!.. Игорь Александрович! - воскликнула хозяйка.
- Я не поняла,- сказала Ольга.
- Твое отчество - Игоревна. Я твой отец. В сорок третьем году я был
репрессирован. Тебе было... полтора года.
Ольга широко открытыми глазами смотрела на гостя... отца?
С этой минуты в большом, уютном доме Синкиных на какое-то время хозя-
ином сделался... гость. У него появилась откуда-то твердость, трезвость,
И он совсем не походил на того беспечного, ироничного, веселого, каким
только что был. Долго все молчали.
- Игорь... - прерывающимся голосом, отчаянно заговорила хозяйка, - ты
нашел! Ты сказал-это случайность... Нет, ты нашел! Это жестоко,
- Нашел, да. Я искал много лет. Случайность с домом... Синкина.
- Но это жестоко, Игорь, жестоко!..
- Неужели не жестоко - при живом отце... даже не позволить знать о
нем. Вы считаете, это было правильно? - повернулся Игорь Александрович к
Синкину.
Тот почему-то почувствовал себя оскорбленным.
- Сорок третий год - это не тридцать седьмой! - резко сказал он.- Еще
не известно...
- Нет, в плену я не был. При мне - все мои документы, партийный билет
и все ордена. Предателям этого не возвращают. Но речь о другом... Ольга:
прав я или не прав, что нашел тебя?
Ольга все еще не пришла в себя... Она села на стул. И во все глаза
смотрела на родного отца.
- Я ничего не понимаю...
- Ты клялся, Игорь!.. - стонала хозяйка. - Как это жестоко!
- Ольга...- Игорь Александрович смотрел на дочь требовательно. И
вместе - умоляюще,- Я ничего не прошу, не требую... Я хочу знать: прав я
или нет? Я не мог жить иначе. Я помню тебя маленькой, и этот образ прес-
ледовал меня... Мучил. Я слаб здоровьем. Я не мог умереть, не увидев те-
бя... такой.
- Ольга, он пьет! - воскликнула вдруг хозяйка. - Он - пьющий! Он -
опустившийся...
- Прекрати! - Синкин с силой ударил кулаком по столу.- Прекрати так
говорить! Хозяйка заплакала.
- Вы хотите, чтобы я сказала свое слово? - поднялась Ольга.
Все повернулись к ней.
- Уходите отсюда. Совсем.- Она смотрела на отца.
Судя по тому, как удивлены были мать и отчим, они ее такой еще не ви-
дели. 'Не знали,
Игорь Александрович сник, плечи опустились... Он вдруг постарел на
глазах.
- Оля...
- Немедленно,
- Боже мой! - только и сказал гость. И еще раз, тихо: - Боже мой.По-
дошел к столу, дрожащей рукой взял рюмку водки, выпил. Взял свой чемо-
дан, этюдник... Все это он проделал в полной тишине. Слышно было, как
ветка березы чуть касалась верхнего стекла окна - трогала.
Гость остановился на пороге:
- Почему же так, Оля?
- Тебе все объяснили, Игорь! - жестко сказала хозяйка. Она перестала
плакать.
- Почему так, Оля?
- Так надо. Уезжайте из села. Совсем.
- Подождите, нельзя же так... - начал было Синкин, но Ольга оборвала
его:
- Папа, помолчи.
- Но зачем же гнать человека?!
- Помолчи! Я прошу.
Игорь Александрович вышел... Вслепую толкнул ворота... Оказалось -
надо на себя. Он взял в одну руку чемодан и этюдник, открыл ворота.
Этюдник выпал из руки, посыпались кисти, тюбики с краской. Игорь Алек-
сандрович подобрал, что не откатилось далеко, кое-как затолкал в ящичек,
закрыл его. И пошел по улице - в сторону автобусной остановки.
Погода стояла редкостная - ясно, тепло, тихо. Из-за плетней смотрели
круглолицые подсолнухи, в горячей пыли дороги купались воробьи - никого
вокруг, ни одного человека.
- Как тихо,- сказал сам себе Игорь Александрович,- Поразительно ти-
хо.- Он где-то научился говорить сам с собой.- Если бы однажды так вот -
в такой тишине - перешагнуть незаметно эту проклятую черту... И оставить
бы здесь все боли, и все желания, и шагать, и шагать по горячей дороге,
шагать и шагать - бесконечно. Может, мы так и делаем? Возможно, что я
где-то когда-то уже перешагнул в тишине эту черту - не заметил - и те-
перь вовсе не я, а моя душа вышагивает по дороге на двух ногах. И болит.
Но почему же тогда болит? Пожалуйся, пожалуйся... Старый осел. Я шагаю,
я-собственной персоной. Несу чемодан и этюдник. Глупо! Господи, как глу-
по и больно!
Он не замечал, что торопится. Как будто и в самом деле скорей хотел
где-то на дороге, за невидимой чертой, оставить едкую боль, которая же-
лезными когтями рвала сердце. Он торопился в чайную, что на краю села, у
автобусной остановки. Он знал, что донесет туда свою боль и там слегка
оглушит ее стаканом водки. Он старался ни о чем не думать - о дочери.
Красивая, да. С характером. Замечательно. Замечательно... Потом он в
такт своим шагам стал приговаривать:
- За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но! За-ме-ча-тель-но!
Мысли, мысли - вот что мучает человека. Если бы, к примеру, получил
боль - и в лес: травку искать, травку, травку - от боли.
На автобусной станции, возле чайной, его ждала дочь Ольга. Она знала
путь короче - опередила, Она взяла его за руку, отвела в сторону - от
людей.
- Хотел выпить?
- Да. - Сердце у Игоря Александровича сдваивало.
- Не надо, папа. Я всегда знала, что ты есть - живой. Никто мне об
этом не говорил... я сама знала. Давно знала. Не знаю, почему я так зна-
ла...
- Почему ты меня прогнала?
- Ты мне показался жалким. Стал говорить, что у тебя документы, орде-
на...
- Но они могут подумать...
- Я, я не могла подумать! - с силой сказала Ольга.- Я всю жизнь знала
тебя, видела тебя во сне-ты был сильный, красивый...
- Нет, Оля, я не сильный. А вот ты красива - я рад. Я буду тобой гор-
диться.
- Где ты живешь?
- Там же, где жила... твоя мать. И ты. Я рад, Ольга! - Игорь Алек-
сандрович закусил нижнюю губу и сильно потер пальцем переносицу - чтоб
не заплакать.
И заплакал.
- Я пришла сказать тебе, что теперь я буду с тобой, папа. Не надо
плакать, перестань. Я не хотела, чтоб ты там унижался... Ты пойми меня.
- Я понимаю, понимаю,- кивал головой Игорь Александрович.- Понимаю,
дочь...
- Ты одинок, папа. Теперь ты не будешь одинок.
- Ты сильная, Ольга. Вот ты - сильная. И красивая... Как хорошо, что
так случилось... что ты пришла. Спасибо.
- Потом, когда ты уедешь, я, наверно, пойму, что я - рада. Сейчас я
только понимаю, что я тебе нужна. Но в груди - пусто. Ты хочешь выпить?
- Если тебе это неприятно, я не стану.
- Выпей. Выпей и уезжай. Я приеду к тебе. Пойдем, выпей...
Через десять минут синий автобус, посадив у остановки "Мякишево" пас-
сажиров, катил по хорошему проселку в сторону райцентра, где железнодо-
рожная станция.
У открытого окна, пристроив у ног чемодан и этюдник, сидел седой че-
ловек в светлом костюме. Он плакал. А чтобы этого никто не видел, он вы-
сунул голову в окно и незаметно - краем рукава - вытирал слезы.

Василий Шукшин. В профиль и анфас

На скамейке, у ворот, сидел старик. Он такой же усталый, тусклый, как
этот теплый день к вечеру. А было и у него раннее солнышко, и он шагал
по земле и легко чувствовал ее под ногами. А теперь - вечер, спокойный,
с дымками по селу.
На скамейку присел длиннорукий худой парень с морщинистым лицом. Та-
кие толлько на вид слабые, на деле выносливые, как кони.
Парень тяжело вздохнул и стал закуривать.
- Гуляешь? - спросил старик.
- Это не гульба, дед,- не сразу сказал Иван.- Собачьи слезы, У тебя
нет полтора рубля?
- Откуда?
- Башка лопается по швам,
- Как с работой-то?
- Никак. Бери, говорит, вилы да на скотный двор,
- Это кто, директор?
- Ну да. А у меня три специальности в кармане да почти девять классов
образования. Ишачь сам, если такой сознательный.
- На сколь отобрали права-то?
- На год. А я выпил-то всего кружку пива! Да красенького стакан, А он
придрался... С прошлого года караулил, гад, Я его тогда матом послал, он
окрысился...
- Ты уж какой-то... шибко неуживчивый, парень. Надо маленько аккурат-
ней. Чего вот теперь с ими сделаешь? Они - начальство...
- Ну и что?
- Ну и сиди теперь. Три специальности, а будешь сидеть. Где и смол-
чать надо.
Жгли ботву в огородах - скоро пахать. И каждый год одно и то же, а
все не надоест человеку и все вдыхал бы и вдыхал этот горьковатый, пре-
лый запах дыма и талой земли.
- Где и смолчать надо, парень, - повторил старик, глядя на огоньки в
огородах.- Наше дело такое.
- Да я особо-то не лаюсь,- неохотно откликнулся Иван.- Если уж прице-
пится какой... Главное, я же правила-то не нарушал! - опять горько воск-
ликнул он.- За стакан вина да за кружку пива - на год лишать человека!..
Паразит.
- Заглянь через плетень, моя старуха в огороде?
- Зачем?
- У меня под печкой бутылка самогонки есть. Я б те вынес похме-
литься-то.
Иван поспешно встал, заглянул в огород.
- Там,- сказал он,- в дальнем углу. Сюда - ноль внимания.
Старик сходил в дом, принес бутылку самогона и немного батуну. И ста-
кан.
- Что ж ты сразу не сказал? - заторопился Иван.- Сидит помалкива-
ет!..- Он налил стакан и одним духом оглушил.- Я вот такой больше люблю,
чем первач. Этот с вонью, как бензин,- долго не будешь раздумывать.
Кха!.. Пей. Сразу только.
Старик выпил не торопясь, закусил батуном.
- Как бензин, верно?
- Самогон как самогон. Какой бензин?
- Ну вот! - Иван хлопнул себя ладонью в грудь,- Теперь можно жить.
Спасибо, дед. Хошь моих? - Протянул пачку "Памира".
Старик с трудом ухватил негнущимися пальцами сигаретку, помял-помял,
посмотрел на нее внимательно, прикурил.
- Петька-то пишет?
- Пишет. Помру я скоро, Иван.
Иван удивленно посмотрел на старика:
- Брось ты!..
- Хошь брось, хошь положь... на месте будет.- Старик говорил спокой-
но.
- Болит, што ль, чего?
- Нет. Чую. Тебе столько годов будет, тоже учуешь.
Ивану сделалось хорошо от самогона, не хотелось говорить про смерть.
- Брось! - сказал он.- Поживешь. Гармонь, што ль, принесть?
- Неси.
Иван перешел через дорогу, вошел в дом... И его долго не было. Потом
вышел с гармошкой, но опять хмурый.
- Мать, - сказал он. - Жалко вообще-то...
- Все жа ехать хошь?
- Ну а что делать-то? - Иван, видно, только что так говорил с ма-
терью.Не могу же я на этот... Да ну - к черту совсем! Я Северным морским
путем прошел... Я моторист, слесарь пятого разряда... Ну ладно, год не
буду ездить, но неужели... Да ну - к черту! - Он тронул гармонь, что-то
такое попробовал и бросил. Ему стало грустно.- Не везет мне тоже, дед.
Крепко. Женился на Дальнем Востоке, так? Родилась дочка... А она делает
фортель и уезжает к мамочке в Ленинград. Ты понял? - Он часто рассказы-
вал, как он женился.
- Пошто в Ленинград-то?
- Она на Дальнем Востоке за техникум отрабатывала. Да мне ее-то -
черт с ней, мне дочь жалко. Снится.
- К ей теперь поедешь?
- К жене?! Она второй год замужем... Молодая красивая кыса.
- А куда?
- К корешу одному... На шахты. Может, не на все время. Может, на
год...
- На год у вас теперь не получается. Шибко уж легко стали из дому
уходить.
- Ну а что я тут буду делать-то?!-опять взвился Иван. - На этот идти,
на... Да ну, к черту! - Он развернул гармонь, заиграл и стал подпевать -
как-то нарочно весело, зло:

Вот живу я с женщиной,
Ум-па-ра-ра-ра!
А вот уходит женщина
Д от меня.
Напугалась, лапушка?
Кончена игра!..

Старик все так же спокойно слушал.
- Сам сочиняю,- сказал Иван.- На ходу прямо. Могу всю ночь петь.
А мы не будем кланяться -

В профиль и анфас;
В золотой оправушке...

- Баламут ты, Ванька,- сказал старик.- Ну, пошел ба, поработал год на
свинарнике... Мать не жалеешь. Она всю жись и так одна прожила.
Иван перестал играть, долго молчал.
- Не в этом дело, дед. Мне обидно. Что, думаешь, у них не нашлось бы
места, где устроить меня? Что им, один лишний слесарь помешает? Я тебя
умоляю!.. Директор на меня тоже зуб имеет. Я его дочку пару раз проводил
из клуба, он стал опасаться. А там можно опасаться: полудурок. А я тре-
паться умею... Я б ему сделал подарок. Зря, между прочим, не сделал.
- Чтоб в подоле принесла? Подарок-то?
- Ага. Скромный такой. К Восьмому марта.
- Это вы умеете.
- Вообще грустно, дед. Почему так? Ничего неохота... как это... как
свидетель. Я один раз свидетелем был: один другому дал по очкам, у того
зрение нарушилось. И вот сижу я на суде и не могу понять: я-то зачем
здесь? Самое ж дурацкое дело! Ну, видел - и все. Измучился, пока суд
шел.- Иван посмотрел на огоньки в огородах, вздохнул, помолчал.- Так и
здесь. Сижу и думаю: "А я при чем здесь?" Суд хоть длинный был, но кон-
чился, и я вышел. А здесь куда выйдешь? Не выйдешь.
- Отсюда одна дорога - на тот свет.
Иван налил в стакан, выпил.
- Нет счастья в жизни,- сказал он и сплюнул.- Тебе налить?
- Будет.
- Вот тебе хорошо было жить?
Старик долго молчал.
- В твои годы я так не думал,- негромко заговорил он.- Знал работал
за троих. Сколько одного хлеба вырастил!.. Собрать ба весь, наверно, с
год все село кормить можно было. Некогда было так думать,
- А я не знаю, для чего я работаю. Ты понял? Вроде нанялся, работаю.
Но спроси: "Для чего?" - не знаю. Неужели только нажраться? Ну, нажрал-
ся... А дальше что? - Иван серьезно спрашивал, ждал, что старик скажет.-
Что дальше-то? Душа все одно вялая какая-то...
- Заелись,- пояснил старик.
- И ты не знаешь. У вас никакого размаха не было, поэтому вам хвата-
ло... Вы дремучие были. Как вы-то жили, я так сумею. Мне чего-то больше
надо.
- Налей-ка,- попросил старик. Выпил, тоже сплюнул.- Сороконожки,-
вдруг зло сказал он.- Суетитесь на земле - туда-сюда, туда-сюда, а толку
никакого. Машин понаделали, а... тьфу! Рак-то, он от чего? От бензина
вашего, от угару. Скоро детей рожать разучитесь...
- Не скажи.
- И чуют ведь, что неладно живут, а все хорохорятся, "Разма-ах"! А
чего гнусишь тогда?
- Чего эт тебя заело-то? Что дремучими вас назвал? А какие же вы?
- Лодыри вы. Светлые. Вы ведь как нонче: ему, подлецу, за ездку рупь
двадцать кладут - можно четыре рубля в день заробить, а он две ездки де-
лает и коней выпрягает. А сам - хоть об лоб поросят бей - здоровый. А
мне двадцать пять соток за ездку начисляли, и я по пять ездок делал, да
на трех, на четырех подводах. Трудодень заробишь, да год ждешь, сколь
тебе на его отвалят. А отвалили - шиш с маслом. И вы же ноете: не знаю,
для чего робить! Тебе полторы тыщи в месяц неохота заробить, а я за та-
кие-то денюжки все лето горбатился.
- А мне не надо столько денег,- словно подзадоривая старика, сказал
Иван.- Ты можешь это понять? Мне чего-то другого надо.
- Не надо, а полтора рубля - похмелиться - нету. Ходишь как побируш-
ка... не надо ему! Мать-то высохла на работе. Черти... Лодыри. Солныш-
ко-то ишо вон где, а они уж с пашни едут. Да на машинах, с песнями!..
Эх... работники. Только по клубам засвистывать, подарки отцам масте-
рить...
- Нет, уж такой жизни теперь не будет, чтоб... Вообще ты формально
прав, но ведь конь тоже работает...
- Позорно ему на свинарнике поработать! А мясо не позорно исть?
- Не поймешь, дед, - вздохнул Иван.
- Где нам!
- Я тебе говорю: наелся. Что дальше? Я не знаю. Но я знаю, что это
меня не устраивает. Я не могу только на один желудок работать.

Эх, на один желудочек,
На-нина-ни-на...- пропел он.
Старик усмехнулся:
- Обормот. Жена-то пошто ушла? Пил небось?
- Я не фраер, дед, я был классный флотский специалист. Ушла-то?.. Не
знаю. Именно потому, что я не был фраером.
- Кем не был?
- Это так...- Иван поставил гармонь на лавку, закурил, долго молчал.
И вдруг не дурашливо, а с какой-то затаенной тревогой, даже болью ска-
зал: - А правда ведь не знаю, зачем живу.
- Жениться надо.
- Удивляюсь. Я же не дурак. Но чем успокоить душу? Чего она у меня
просит? Как я этого не пойму!
- Женись, маяться перестанешь. Не до этого будет.
- Нет, тоже не то. Я должен сгорать от любви. А где тут сгоришь!.. Не
понимаю; то ли я один такой дурак, то ли все так, но помалкивают... Ве-
ришь, нет: ночью думаю-думаю - до того плохо станет, хоть кричи. Ну за-
чем?!
- Тьфу! - Старик покачал головой.- Совсем испортился народишко.
А день тихо умирал, истлевал в теплой сырости. Темней и темней стано-
вилось. Огоньки в огородах заблестели ярче. И все острее пахло дымом.
Долго еще будут жечь ботву и переговариваться. И голоса будут звучать
отчетливо, а шум и возня в деревне будут стихать, И совсем уже темно
станет. Огоньки в огородах станут гаснуть, И где-нибудь, совсем близко,
звучный мужской голос скажет:
- Ну, пошли, ладно,
Насколько тихо, спокойно и грустно уходит прожитый день, настолько
звонко, светло и горласто приходит новый. Петушня орет по селу. Суетятся
люди, торопятся. Опаздывают.
Иван поднялся рано. Посидел на кровати, посмотрел в пол. Плохо было
на душе, муторно. Стал одеваться.
Мать топила печку; опять пахло дымом, но только это был иной запах -
древесный, сухой, утренний. Когда мать выходила на улицу и открывала
дверь, с улицы тянуло свежестью, той свежестью, какая исходит от лужиц,
подернутых светлым, как стеклышко, ледком; от комков земли, окропленных
мелким бисером изморози; от вчерашних кострищ в огородах, зола которых
седая, и влажная, и тяжелая; от палого листа, который отсырел с весной,
но все равно, когда идешь, громко шуршит под ногами.
- Может, я схожу к директору-то, попрошу?.. - заговорила мать.
Иван брился.
- Еще чего! В ноги упади - он довольный будет.
- Ну а как жа теперь? - Мать старалась говорить не просительно, как
можно убедительней - понимала; разговор, наверно, последний. - Ходют лю-
ди, просют. Язык-то не отсохнет...
- Я ходил. Просил.
- Да знаю я тебя, тугоносого, как ты просил! Лаяться только умеете...
- Хватит, мам.
Мать больше не выдержала, села на приступку и заплакала тихонько и
запричитала:
- Куда вот собрался? К черту на кулички... То ли уж на роду мне напи-
сано весь свой век мучиться. Пошто жа, сынок, только про себя думаешь?..
Иван знал: будут слезы. И оттого было так плохо на душе, щемило даже,
И оттого он хмурился раньше времени.
- Да што ты меня... на войну, што ли, провожаешь? Што я там?.. Да ну,
к шутам все! И вечно - слезы!.. Мне уж от этих слез житья нету.
- Сходила ба, попросила - не каменный он, подыскал ба чего-нибудь. А
то к инспектору сходи... Што уж сразу так - уезжать. Вон у Кольки
Завьялова тоже права отбирали, сходил парень-то, поговорил... С людьми
поговорить надо...
- Они уж в милиции, права-то. Поздно.
- Ну в милицию съездил ба...
- Хо-о! - изумился Иван.- Ну ты даешь!
- Господи, господи... Всю жись вот так, И за што мне такая доля злос-
частная! Проклятая я, што ли...
Невмоготу становилось, Иван вышел во двор, умылся под рукомойником,
постоял в одной майке у ворот... Посмотрел на село. Все он тут знал. И
томился здесь, в этих переулках, лунными ночами... А крепости желанной в
душе перед дальней дорогой не ощущал. Он не боялся ездить, но нужна кре-
пость в душе и немножко надо веселей уезжать.
Вывернулся откуда-то пес Дик, красивый, но шалавый, кинулся с лаской.
- Ну! - Иван откинул пса, пошел в дом.
Мать накрывала на стол,
- Ну, поработал ба на свинарнике...
Они настойчивые, матери. И беспомощные.
- Ни под каким лозунгом,- твердо сказал Иван.- Вся деревня смеяться
будет. Я знаю, для чего он меня хочет на свинарник загнать... Только у
него ничего не выйдет,
- Господи, господи...
...Позавтракали.
Мать уложила все в чемодан и тут же села на пол у раскрытого чемодана
и опять заплакала. Только не причитала теперь.
- С годок поработаю и приеду. Чего ты?..
Мать вытерла слезы,
- Может, схожу, сынок? - Посмотрела снизу на сына, и из глаз прямо
плеснулось горе, и мольба, и надежда, и отчаяние,- Упрошу его... Он хо-
роший мужик.
- Мам... Мне тоже тяжело.
- А может, сунуть кому-нибудь в милиции-то? Што, думаешь, не берут?
Счас, не взяли! Колька Завьялов, думаешь, не сунул? Сунул... Счас, отда-
ли так-то.
- Тут неизвестно, кто кому сунет: я им или они мне.
Предстояло прощание с печкой. Всякий раз, когда Иван куда-нибудь уез-
жал далеко, мать заставляла его трижды поцеловать печь и сказать; "Ма-
тушка печь, как ты меня поила и кормила, так благослови в дорогу
дальнюю". Причем всякий раз она напоминала, как надо сказать, хоть Иван
давно уж запомнил слова. Иван трижды ткнулся в теплый лоб печки и ска-
зал:
- Матушка печь, как ты меня поила и кормила, так благослови в дорогу
дальнюю.
...И пошли по улице; мать, сын и собака.
Ивану не хотелось, чтоб мать провожала его, не хотелось, чтоб люди
глазели в окна и говорили: "Ванька-то... уезжает, што ль, куда?"
Попался навстречу дед, с которым они вчера беседовали на сон гряду-
щий. Иван остановился. Он подумал, что, постояв, мать не пойдет дальше,
а повернет и уйдет с соседом.
- Поехал?
- Поехал.
Закурили.
- Рыбачил, што ль?
- Попробовал поставить переметишки... Рано ишо.
- Рано,
Мать стояла рядом, сцепив на фартуке руки, не слушала разговор, без-
думно, не то задумчиво глядела в ту сторону, куда уезжал сын.
- Не пей там,- посоветовал дед.- Город - он и есть город - чужие все.
Пообвыкни сперва...
- Што я, алкаш, што ли?
Еще постояли.
- Ну, с богом! - сказал старик.
- Бывай.
Старик пошел своей дорогой. Иван посмотрел на мать... Она, все так же
глядя вперед, пошла, куда им надо идти. Иван пошел рядом.
Прошли немного.
- Мам... иди домой.
Мать послушно остановилась. Иван слегка приобнял ее... Голова ее зат-
ряслась у него на груди. Вот этот-то момент и есть самый тяжелый. Надо
сейчас оторвать ее от себя, отвернуться и уйти.
- Ладно, мам... Иди. Я сразу письмо напишу. Как приеду, так... Ничего
со мной не случится! Не ездют, што ль, люди? Иди.
Мать перекрестила его... И осталась стоять. А Иван уходил. Глупый пес
увязался за ним. Он всегда ходил с хозяином на работу.
- Пошел! - сердито сказал Иван.
Дик повилял хвостом и продолжал бежать впереди.
- Дик! Дик! - позвал Иван.
Дик подбежал. Иван больно пнул его, пес заскулил, отбежал в сторону.
И с удивлением смотрел на хозяина. Иван обернулся. Дик вильнул хвостом,
тронулся было с места, но не побежал, остался стоять. И все так же удив-
ленно смотрел на хозяина. А подальше стояла мать...
"Нет, надо на свете одному жить. Тогда легко будет",- думал Иван,
стиснув зубы. И скоро вышагивал по улице - к автобусу.

Василий Шукшин. Беседы при ясной луне

Марья Селезнева работала в детсадике, но у нее нашли какие-то палочки
и сказали, чтоб она переквалифицировалась.

- Куда я переквалифицируюсь-то? - горько спросила Марья. Ей до пенсии
оставалось полтора года.-Легко сказать-переквалифицируйся... Что я, бо-
ров, что ли,- с боку на бок переваливаться? - Она поняла это "переквали-
фицируйся" как шутку, как "перевались на другой бок".
Ну, посмеялись над Марьей... И предложили ей сторожить сельмаг. Марья
подумала и согласилась.
И стала она сторожить сельмаг.
И повадился к ней ночами ходить старик Баев. Баев всю свою жизнь про-
торчал в конторе - то в сельсовете, то в заготпушнине, то в колхозном
правлении,- все кидал и кидал эти кругляшки на счетах, за целую жизнь,
наверно, накидал их с большой дом. Незаметный был человечек, никогда не
высовывался вперед, ни одной громкой глупости не выкинул, но и никакого
умного колена тоже не загнул за целую жизнь. Так средним шажком отшагал
шестьдесят три годочка, и был таков. Двух дочерей вырастил, сына, домок
оборудовал крестовый... К концу-то огляделись - да он умница, этот Баев!
Смотрика, прожил себе и не охнул, и все успел, и все ладно и хорошо. Ба-
ев и сам поверил, что он, пожалуй, и впрямь мужик с головой, и стал на-
мекать в разговорах, что он - умница. Этих умниц, умников он всю жизнь
не любил, никогда с ними не спорил, спокойно признавал их всяческое пре-
восходство, но вот теперь и у него взыграло ретивое - теперь как-то это
стало неопасно, и он запоздало, но упорно повел дело к тому, что он -
редкого ума человек.
Последнее время Баева мучила бессонница, и он повадился ходить к сто-
рожихе Марье - разговаривать.
Марья сидела ночью в парикмахерской, то есть днем это была парикма-
херская, а ночью там сидела Марья: из окон весь сельмаг виден.
В избушке, где была парикмахерская, едко, застояло пахло одеколоном,
было тепло и как-то очень уютно. И не страшно. Вся площадь между сельма-
гом и избушкой залита светом; а ночи стояли лунные. Ночи стояли дивные:
луну точно на веревке спускали сверху - такая она была близкая, большая.
Днем снежок уже подтаивал, а к ночи все стекленело.) и нестерпимо, под-
дельно как-то блестело в голубом распахнутом свете.
В избушке лампочку не включали, только по стенам и потолку играли
пятна света - топился камелек. И быстротечные эти светлые лики сплета-
лись, расплетались, качались и трепетали.
И так хорошо было сидеть и беседовать в этом узорчатом качающемся
мирке, так славно чувствовать, что жизнь за окнами - большая и ты тоже
есть в ней. И придет завтра день, а ты и в нем тоже есть, и что-нибудь,
может, хорошее возьмет да случится. Если умно жить, можно и на хорошее
надеяться.
- Люди, они ведь как - сегодняшним днем живут,- рассуждал Баев.- А
жизнь надо всю на прострел брать. Смета!..- Баев делал выразительное ли-
цо, при этом верхняя губа его уползала куда-то к носу, а глаза узились
щелками - так и казалось, что он сейчас скажет: "чево?" - Смета! Какой
же умный хозяин примется рубить дом, если заранее не прикинет, сколько у
него есть чево. В учетном деле и называется - смета. А то ведь как: вот
размахнулся на крестовый дом - широко жить собрался, а умишка, глядишь,-
на-пятистенок едва-едва, Просадит силенки до тридцати годов, нашумит,
наорется, а дальше - пшик. Марья согласно кивала головой.
И правда, казалось, умница Баев, сидючи в конторах, не тратил силы, а
копил их всю жизнь - такой он был теперь сытенький, кругленький, наце-
ленный еще на двадцать лет осмеченной жизни.
- Больно шустрые! Я как-то лежал в больнице... меня тогда Неверов от-
вез, председателем исполкома был в войну у нас, не помнишь?
- Нет. Их тут перебывало...
- Неверов, Василий Ильич. А тогда что, С молокопоставками не управи-
лись - ему хоть это.,, хоть живым в могилу зарывайся. Я один раз пришел
к нему в кабинет, говорю: "Василий Ильич, хотите, научу, как с молоко-
поставками-то?" - "Ну-ка",- говорит. "У нас колхозники-то все вытаска-
ли?" - "Вроде все, - говорит. - А что?" Я говорю: "Вы проверьте, про-
верьте - все вытаскали?"
- Ох, тада и таска-али! - вспомнила Марья.- Бывало, подоишь - и все
отнесешь. Ребятишкам по кружке нальешь, остальное - на молоканку. Да
ведь планы-то какие были... безобразные!
- Ты вот слушай! - оживился Баев при воспоминании о давнем своем
изобретательном поступке.- "Все вытаскали-то? Или нет?" Он вызвал девку:
"Принеси,- говорит,- сводки". Посмотрели: почти все, ерунда осталась.
"Ну вот,- говорит,- почти все".- "Теперь так,- это я-то ему,- давайте
рассуждать: госпоставки недостает столько-то, не помню счас сколько,
Так? Колхозники свое почти все вытаскали... Где молоко брать?" Он мне:
"Ты,говорит,- мне мозги не... того, говори дело!" Матерщинник был несус-
ветный. Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать, Допустим, ты должна
сдать на молоканку пятьсот литров.- Баев откинул воображаемых пять круг-
ляшек на воображаемых счетах, посмотрел терпеливо и снисходительно на
Марью.- Так? Это из расчета, что процент жирности молока у твоей коровы
такой-то.- Баев еще несколько кругляшек воображаемых сбросил, чуть выше
прежних.- Но вот выясняется, что у твоей коровы жирность не такая, какая
тянула на пятьсот литров, а ниже, Понимаешь? Тогда тебе уж не пятьсот
литров надо отнести, а пятьсот семьдесят пять, допустим. Сообразила?
Марья не сообразила пока.
- Вот и он тогда так же: хлопает на меня глазами: не пойму, мол. Сни-
майте, говорю, один процент жирности у всех - будет дополнительное моло-
ко. А вы это молоко, с колхозников-то, как госпоставки пустите. Было бы
молоко, в бумагах его как хошь можно провести. Ох, и обрадовался же он
тогда. Проси, говорит, что хочешь! Я говорю: отвези меня в городскую
больницу - полежать. Отвез.
Марья все никак не могла уразуметь, как это они тогда вышли из поло-
жения с госпоставками-то.
- Да господи! - воскликнул Баев.- Вот ты оттаскала свои пятьсот лит-
ров, потом тебе говорят: за тобой, гражданка Селезнева, еще семьдесят
пять литров. Ты, конечно,- как это так? А какой-нибудь такой же, вроде
меня, со счетиками: давайте считать вместе... Вышла, мол, ошибка с жир-
ностью. Работник, мол, недоглядел... А я-в горбольнице. С сельской мест-
ности-то туда и счас не очень берут. А я вон когда попал!
- А чего?.. Заболел, што ли?
- Как тебе сказать... Нет. Недостаток-то у меня был: глаза-то и тогда
уж... Почти слепой был. Из-за того и на войну не взяли. Но лег я не по-
тому, а... как это выразиться... Охота было в горбольнице полежать. Пом-
ню, ишо молодой был, а все лумал: как же бы мне устроиться в горбольнице
полежать? А тут случай-то и подвернулся. Да. Приехал я, мне, значит, ко-
ечку, чистенько все, простынки, тумбочка возле койки... В палате ишо
пять гавриков лежат, у кого что: один с рукой, один с башкой забинтован-
ной, один тракторист лежал - полспины выгорело, бензин где-то загорелся,
он угодил туда. Та-ак. Ну, ладно, думаю, желание мое исполняется.
- Дак чего, просто вот полежать, и все? - никак не могла взять в толк
Марья.
- Все. Ну-ка, как это тут, думаю, будут ухаживать за мной? Слыхал,
что уход там какой-то особенный. Ну, никакого такого ухода я там не об-
наружил - больше интересуются: "Что болит? Где болит?" Сердце, говорю,
болит - иди, доберись до него. Всего обстукали, обслушали, а толку ника-
кого. Но я к чему про горбольницу-то: про людей мы заговорили... Пришел,
значит, я в палату, лежат эти козлы... Я им по-хорошему: "Здравствуйте,
мол, ребята!" И прилег с дороги-то соснуть малость: дорога-то дальняя, в
телеге-то натрясло. Сосну, думаю, малость. Поспал, значит, мне эти козлы
говорят: "Надо анализы собирать".- "Какие анализы?" - "Калу,- говорят,-
девятьсот грамм и поту пузырек". Я удивился, конечно, но...
Тут Марью пробрал такой смех, что она досмеялась до слез. Баев тоже
сперва хмыкнул, но потом строго ждал, когда она отсмеется.
- Ну и как? - спросила Марья, вытирая глаза концом полушалка.- Соб-
рал?
- Стали сперва собирать пот,- продолжал Баев, недовольный, что из
рассказа вышла одна комедия: он вознамерился извлечь из него поучи-
тельный вывод.- Укрыли меня одеялами, два матраса навалили сверху, а пу-
зырек велели под мышку зажать - туда, мол, пот будет капать. Ить вот
рассудок-то у людей: хворают, называется! Ить подумали бы; идет такая
страшенная война, их, как механизаторов, на броне пока держут: тут надо
прижухнуться и помалкивать, вроде тебя и на свете-то нету. Нет, они на-
чинают выдумывать черт те чего. Думает он, лежит, что у него - жизнь
предстоит, что надо ее как-то распланировать, подсчитать все наличные
ресурсы, как говорится?.. Что ты! Он зубы свои оскалит и будет лучше
ржать лежать, чем задумается.
Марья вспомнила про девятьсот граммов кала и опять захохотала. И по-
нимала, что после таких серьезных слов Баева не надо бы смеяться, но не
могла сдержаться.
- Дак, а как... с этим-то?.. Собрал, что ли? - Вытерла опять глаза.-
Не могу ничего с собой сделать, ты уж прости меня, Николай Ферапонтыч,
шибко смешно. Собрал девятьсот грамм-то?
- Вот то-то и оно - ничего сделать с собой не можем,- обиделся Баев,-
Живем безалаберно - ничего с собой сделать не можем; пьем-гуляем - ниче-
го с собой сделать не можем; блуд совершаем - опять ничего с собой сде-
лать не можем. У меня зять вон до развода дело довел, гад зубастый: тоже
ничего с собой сделать не может. Кобели. Поганки.- Баев по-живому обоз-
лился.- Взял бы кол хороший, пошел бы в клуб ихный - да колом бы, колом
бы всех бы подряд. Ржать научились? Ногами дрыгать научились?.. Теперь
подставляй башку, я тебя жизни обучать буду! Козлы.
Посидели молча. Марья даже вздохнула: у самой тоже была дочь, и у той
тоже семейная жизнь не ладилась.
- А как вот им поможешь? - сказала она.- И рад бы душой - помочь, а
как?
- Никак,- резко сказал Баев.- Пускай сами разбираются,
Опять замолчали.
Баев достал флакон с нюхательным табаком, пошумел ноздрями - одной,
другой,- поморгал подслеповатыми маленькими глазами и сладостно чихнул в
платок.
- Помогает глазам-то? - спросила Марья, кивнув на пузырек с табаком.
- Не он бы, так давно бы уж ослеп. Им только и держусь.
- Где ж ты так глаза-то испортил? У вас, однако, в роду все зрячие
были,
- Зрячие...- вздохнул Баев.- Все зрячие, да не все умные.- Баев спря-
тал пузырек в карман, помолчал задумчиво.- Что он, покойный родитель
мой, делал со мной - это же ни пером описать, ни... как там говорится?..
Уму непостижимо, что он вытворял, чтоб я только в школу не ходил. А мне
страсть как учиться хотелось. Тада же еше приходская школа-то была,,.
Батюшка-то к родителю ходил: способный, мол, парнишка, пускай ходит. Ну!
Родителю моему только... Грех поминать нехорошо, но и... тоже... Как я
только не просил: в ногах у него валялся, ревмя ревел - отпустите в шко-
лу! Закинет пимы на полати, и все. Сиди за печью, гложи ногу овечью -
вот весь сказ родительский, Эх-х!..- Баев еще помолчал горестно: - Дакя,
когда все поснут, лучинку зажгу, бывало, в уголок на печке забьюсь да по
складам читаю. Да по всей ноченьке так-то - вот уни, глаза-то, и сели.
- Дак, а чего уж он так?
- А спроси его! Не мужицкое дело, мол... Темен был, упрям. Всю жизнь
я на него сердце держал. Помирал, помню: "Прости, Колька, учиться тебе
препятствовал..." И вот знаю, как полагается говорить в таких случаях, а
язык не поворачивается. "Ладно,- говорю,- чего теперь?" Вот как душа
затвердела! А потому что - ехидно. Я же какой башковитый-то был! Бывало,
стишок два раза прочитаю и тут же его отбарабаню без запинки.
- А понимал же потом-то - вишь, "прости" говорил.
- Да потом-то... Ко мне, бывало, придут: "Напиши, ради Христа, проше-
ние",- или еще чего, ну, курочку несут или яиц десяток, а то шерсти...
фунта два... Я сяду - мне плевое дело прошение-то составить: где завост-
рил, где подсусолил, где на жалость упор сделаешь, а где намекнешь про
другие инстанции... Тут целая наука тоже. Вот составишь. "На, хлопочи,
ехай". Человек и радешенек. И того не заметил, что я за какой-нибудь час
курицу заработал. А родитель-то видит, конечно, сопит - чует вину свою.
Ну ты, думаю, а дал бы мне учиться-то, да я бы... Ладно. Рази бы тут ку-
рочками пахло! Ведь это я самоучкой уж достиг - счетоводом-то, потом
бухгалтером. А поучи-ка меня годов десять, как этих лоботрясов нынче, да
я бы... не знаю... Эх-х! Ладно.- Баеву правда горько, у него даже глаза
слезились, он утирал их согнутым указательным пальцем.- Чего теперь.
Обидно, конечно... Ведь вот счас уж дело прошлое - ты подумай только,
какие я дела пропускал через свои руки! Ведь меня ревизором в другие ра-
йоны посылали! Еду, бывало, и думаю: знали бы они, что у меня всего-то
полтора класса ЦПШ, как у нас шутил один: церковноприходской школы. Пол-
торы зимы побегал всего-то, а вы меня - на других ревизором! Молчал
уж...
- А ведь вот дал же бог такое стремление - учиться! - неподдельно
уважительно заметила Марья.- Откуда бы такое стремление?
- Наблюдательность,- пояснил Баев.- Я вот, как себя помню, всегда был
очень наблюдательный. Еше карапуз был, а, бывало, зайду по колено в воду
- озерко за деревней было, помнишь? Раменское называлось,- залезу и
стою. По полдня торчал неподвижно - наблюдал, чево в воде происходит.
Это уж от бога. Это уж не от людей. От родителя моего я мог только пинка
получить заместо совета разумного.
- Надо же,- с уважением опять сказала Марья.- А мне вот - хоть бы
что! Больше играть любила на улице. По целым дням, бывало, не загоня-
лась!
- Я уж, грешным делом, думаю...- Баев даже оглянулся и заговорил ти-
ше.- Я уж думаю: не прислала ли меня мать-покойница с кем другим?
- Господь с тобой! - воскликнула Марья, но тоже негромко воскликнула
и тоже чуть было не оглянулась.- Тетка Анисья-то! Да ты что, ферапон-
тыч... Господи! Да ты и похожий-то на отца. Только ты посытей да без бо-
роды, а так-то... Да что ты, бог с тобой! Да с кем же она могла?
- Ну!..- Баев полез опять за пузырьком.- А в кого я такой башковитый?
Я вот думаю: мериканцы-то у нас тут тада рылись - искали чего-то в го-
рах... Шут его знает! Они же... это... народишко верткий.
- Дак, а похож-то?
- Ну!.. Похож! Потрись с малых лет возле человека - будешь похож. Со-
бака вон на хозяина и то становится похожая, а человек-то... Шут его
знает! Может, и грех на душу беру. Но шибко уж у нас с им... противопо-
ложные взгляды. Вот чую сердцем: не крестьянского я замеса. Сроду меня
не тянуло пахать или там сеять... ни к какой крестьянской работе. И к
вину никогда не манило.- Баев не то что оголтело утверждал, что он не
крестьянского рода, а скорей размышлял и сомневался.- Ведь если так-то
подумать: куда же это все во мне подевалось? Должен же я стремиться зем-
лю иметь или там... буянить на праздники. Нет! В огороде своем собствен-
ном копаться не люблю! Вот в конторе посиживать-это по мне...
- Дак оно бы и все-то так посиживали - в тепле да на почете,- встави-
ла Марья.
- Садись! - воскликнул с сердцем Баев.- Чево ж ты тут заместо мужика
торчишь ночами? Садись в контору и посиживай.
- Посиживай...
- Во-от! Голову надо иметь? Вот я про голову и говорю. Откуда она у
меня, у крестьянского выходца!
- Ну что же, уж из мужиков и людей больших не было? Вон в войну...
- В войну-у! - перебил Баев.- С наганами-то бегать да горло драть -
это еше не самая великая мудрость. Мало у нас их было, горлопанов! Одно-
го Ваню Кысу возьми... С малолетства на ножах ходил. Из тюрьмы не выла-
зил, сердешный. А тоже - храбрец из храбрецов считался...
- Ну сравнил!
- Ну а как же? Уж куда храбрей Кысы-то?.. Был ли кто?
- Кыса - разбойник. Разбойник, он разбойник и есть. Я про хороших му-
жиков говорю. Вон Иван Козлов... Был простой солдат, а стал командиром.
Орденов сколько, фотокарточку тада присылал, мы всей деревней смотреть
бегали.
- Это... все так,- вздохнул Баев, Он не скрывал, что не ровня ему по-
луграмотная Марья - спорить, неглубоко берет баба своим рассудком.Конеч-
но, командир, ордена... трень-брень, сапоги со скрипом... Это все воз-
действует. Но все же голову никакими орденами не заменишь. Или уж она
есть, или... так - куда шапку надевают.
Так беседовали Баев с Марьей. Часов до трех, до четырех засиживались.
Кое в чем не соглашались, случалось, горячились, но расставались мирно.
Баев уходил через площадь - наискосок - домой, а Марья устраивалась на
диван и спала до рассвета спокойно. А потом - день, шумливый, суетный,
бестолковый... И опять опускалась на землю ясная ночь, и охота было
опять поговорить, подумать, повспоминать - испытать некую тихую, едва
уловимую радость бытия.
...Как-то досиделись они, Баев с Марьей, часов до трех тоже, Баев
собрался уже уходить, закладывал в нос последнюю порцию душистого - с
валерьяновыми каплями - табаку, и тут увидела Марья, как на крыльцо
сельмага всходит какой-то человек... Взошел, потрогал замок и огляделся.
Марья так и приросла к стулу.
- Ферапонтыч,- выдохнула она с ужасом,- гляди-ка!
Баев всмотрелся, и у него тоже от страха лицо вытянулось.
Человек на крыльце потоптался, опять потрогал замок... Слышно звякну-
ло железо.
- Стреляй! - тихо крикнул Баев Марье.- Стреляй!.. Через окно прямо!
Марья не шевелилась. Смотрела в окно.
- Стреляй! - опять велел Баев.
- Да как я?! В живого человека... "Стреляй!" Как?! Ты что?
Человек на крыльце поглядел на окна избушки, сошел с крыльца и напра-
вился прямиком к ним.
- Царица небесная, матушка,- зашептала Марья,- конец наступает. При-
ми, господи, душеньку мою грешную...
А Баев даже и шептать не мог, а только показывал пальцем на ружье и
на окно - стреляй, дескать.
Шаги громко захрустели под окнами... Человек остановился, заглянул в
окно. И тут Марья узнала его. Вскричала радостно:
- Да ведь Петька это! Петька Сибирцев!
- А чего это никого нет-то? - спросил Петька Сибирцев.
- Заходи, заходи! - помахала рукой Марья.- Вот гад-то подколодный! Я
думала, у меня счас разрыв сердца будет. Вот черт-то полуношный! Он, на-
верно, с похмелья день с ночью перепутал.
Вошел Петька.
- Счас что, ночь, что ли? - спросил он.
- Вот идиот-то! - опять ругнулась Марья.- А ты что, за четвертинкой в
сельмаг? Петька с удивлением и горечью постигал, что теперь - ночь.
- Заспал...
Баев пришел наконец в движение, нюхнул раз-друтой, не чихнул, а выс-
моркался громко в платок.
- Да-а,- сказал он.- Пить, так уж пить - чтоб уж и время потерять:
где день, где ночь.
Петька Сибирцев сел на скамеечку, потрогал голову.
- Ну надо же! - все изумлялась Марья.- А если б я стрельнула?
Петька поднял голову, посмотрел на Марью - то ли не понял, что она
сказала, то ли не придал значения ее словам.
- У него голова болит,- с сердцем посочувствовал Баев.- Эх-х... Жите-
ли! - Баев стряхнул платком табачную пыль с губ, вытер глаза.- Мне счас
внучка книжку читает: Александра Невский землю русскую защищал... Напи-
сано хорошо, но только я ни одному слову не верю там.
Марья и Петька посмотрели на старика.
- Не верю! - еще раз с силой сказал Баев.- Выдумал... и получил хоро-
шие деньги.
- Как это? - не поняла Марья.
- Наврал, как! Не врут, что ли?
- Это же исторический факт,- сказал Петька.- Как это он мог наврать?
Конечно, он, наверно, приукрасил, но это же было.
- Не было.
- Вот как! - Петька качнул больной головой.- Хм...
- С кем что он защищал-то ее? Вот с такими вот воинами, вроде тебя?
Петька опять посмотрел на старика... Но смолчал.
- Если уж счас с вами ничего сделать не могут - со всех концов вас
воспитывают да развивают... борются всячески, - то где же тогда было
набраться сознания?
Петька похлопал по карманам - поискал курево, но не обнаружил ни па-
пирос, ни спичек.
- Пиши в газету,- посоветовал он.- Опровергай.
И встал и пошел вон из избушки.
Марья и Баев смотрели в окно, как шел Петька. Под ногами парня звонко
хрустело льдистое стекло ночной замерзи, и некоторое время шаги его еще
сухо шуршали, когда уж он свернул за угол, за сельмаг.
- У их, наверно, свадьба,- сказала Марья.- Сестра-то Петькина за это-
го вышла... за этого... Как его? Брат-то к агрономше приехал... Как его?
- Черт их теперь знает, И знать не хочу... Сброд всякий.- Баев по-
чувствовал, что он весь вдруг ослаб, ноги особенно - как ватные сдела-
лись. Все же испугался он сильно,- Надо же так пить, чтобы день с ночью
перепутать!
- Они, ночи-то, вон, какие светлые. Наверно, соскочил со сна-то - ви-
дит, светло, и дунул в сельмаг.
- Это ж... он и солнце с луной спутал?
Марья засмеялась:
- Видно, гуляют крепко.
В животе у Баева затревожилось, он скоренько завинтил флакончик с та-
баком, спрятал его в карман, поднялся.
- Пойду. Спокойно тебе додежурить.
- Будь здоров, ферапонтыч. Приходи завтра, я завтра картошки принесу
- напекем.
- Напекем, напекем,- сказал Баев. И поскорей вышел.
Марья видела, как и он тоже пересек площадь и удалился в улицу. Шел
он, поторапливался, смотрел себе под ноги. И под его ногами тоже похрус-
тывал ледок, но мягко - Баев был в валенках.
А такая была ясность кругом, такая была тишина и ясность, что как-то
даже не по себе маленько, если всмотреться и вслушаться. Неспокойно
как-то. В груди что-то такое... Как будто подкатит что-то горячее к
сердцу и снизу и в виски мягко стукнет. И в ушах толчками пошумит кровь.
И все, и больше ничего на земле не слышно. И висит на веревке луна.
Василий Шукшин. Критики

Деду было семьдесят три, Петьке, внуку,- тринадцать. Дед был сухой и
нервный и страдал глухотой. Петька, не по возрасту самостоятельный и
длинный, был стыдлив и упрям. Они дружили.
Больше всего на свете они любили кино. Половина дедовой пенсии уходи-
ла на билеты. Обычно, подсчитав к концу месяца деньги, дед горько и ве-
село объявлял Петьке:
- Ухайдакали мы с тобой пять рубликов!
Петька для приличия делал удивленное лицо.
- Ничего, прокормит, - говорил дед (имелись в виду отец и мать
Петьки. Дед Петьке доводился по отцу). - А нам с тобой это для пользы.
Садились всегда в первый ряд: дешевле, и потом там дед лучше слышал.
Но все равно половину слов он не разбирал, а догадывался по губам акте-
ров. Иногда случалось, что дед вдруг ни с того ни с сего начинал хохо-
тать. А в зале никто не смеялся. Петька толкал его в бок и сердито ши-
пел:
- Ты чего? Как дурак...
- А как он тут сказал? -" спрашивал дед.
Петька шепотом пересказывал деду в самое ухо:
- Не снижая темпов.
- Хе-хе-хе, - негромко смеялся дед уже над собой.- А мне не так пока-
залось.
Иногда дед плакал, когда кого-нибудь убивали невинного.
- Эх вы... люди! - горько шептал он и сморкался в платок. Вообще он
любил высказаться по поводу того, что видел на экране. Когда там горячо
целовались, например, он усмехался и шептал:
- От черти!.. Ты гляди, гляди... Хэх!
Если дрались, дед, вцепившись руками в стул, напряженно и внимательно
следил за дракой (в молодости, говорят, он охотник был подраться. И
умел).
- Нет, вон тот не... это... слабый. А этот ничего, верткий.
Впрочем, фальшь чуял.
- Ну-у,- обиженно говорил он,- это они понарошке.
- Так кровь же идет,- возражал Петька.
- Та-а... кровь. Ну и что? Нос, он же слабый: дай потихоньку, и то
кровь пойдет. Это не в том дело,
- Ничего себе не в том!
- Конечно, не в том.
На них шикали сзади, и они умолкали.
Спор основной начинался, когда выходили из клуба. Особенно в отноше-
нии деревенских фильмов дед был категоричен до жестокости.
- Хреновина,- заявлял он.- Так не бывает.
- Почему не бывает?
- А что, тебе разве этот парень глянется?
- Какой парень?
- С гармошкой-то. Который в окно-то лазил.
- Он не лазил в окно,- поправлял Петька; он точно помнил все, что
происходило в фильме, а дед путал, и это раздражало Петьку,- Он только к
окну лез, чтобы спеть песню.
- Ну, лез. Я вон один раз, помню, полез было...
- А что, он тебе не глянется?
- Кто?
- Кто-кто!.. Ну парень-то, который лез-то. Сам же заговорил про него.
- Ни вот на столько,- дед показывал кончик мизинца.- Ваня-дурачок ка-
кой-то. Поет и поет ходит... У нас Ваня-дурачок такой был - все пел хо-
дил.
- Так он же любит! - начинал нервничать Петька.
- Ну и что, что любит?
- Ну и поет.
- А?
- Ну и поет, говорю!
- Да его бы давно на смех подняли, такого! Ему бы проходу не было. Он
любит... Когда любят, то стыдятся. А этот трезвонит ходит по всей дерев-
не... Какая же дура пойдет за него! Он же несурьезный парень. Мы вон,
помню: поглянется девка, так ты ее за две улицы обходишь - потому что
совестно. Любит... Ну и люби на здоровье, но зачем же...
- Чего - зачем?
- Зачем же людей-то смешить? Мы вон, помню...
- Опять "мы, мы". Сейчас же люди-то другие стали!
- Чего это они другие-то стали? Всегда люди одинаковые. Ты у нас мно-
го видел таких дурачков?
- Это же кино все-таки. Нельзя же сравнивать.
- Я и не сравниваю. Я говорю, что парень непохожий, вот и все,- стоял
на своем дед.
- Так всем же глянется! Смеялись же! Я даже и то смеялся.
- Ты маленький ишо, поэтому тебе все смешно. Я вот небось не засмеюсь
где попало.
Со взрослыми дед редко спорил об искусстве - не умел. Начинал сразу
нервничать, обзывался.
Один раз только крепко схлестнулся он со взрослыми, и этот-то
единственный раз и навлек на его голову беду.
Дело было так.
Посмотрели они с Петькой картину - комедию, вышли из клуба и дружно
разложили ее по косточкам.
- И ведь что обидно: сами ржут, черти (актеры), а тут сидишь - хоть
бы хны, даже усмешки нету! - горько возмущался дед. - У тебя была усмеш-
ка?
- Нет,- признался Петька.- Один раз только, когда они с машиной пере-
вернулись.
- Ну вот! А ведь мы же деньги заплатили - два рубля по-старому! А они
сами посмеялись и все.
- Главное, пишут "Комедия".
- Комедия!.. По зубам за такую комедию надавать.
Пришли домой злые.
А дома в это время смотрели по телевизору какую-то деревенскую карти-
ну. К ним в гости приехала Петькина тетя, сестра матери Петьки. С мужем.
Из города. И вот все сидят и смотрят телевизор. (Дед и Петька не перева-
ривали телевизор. "Это я, когда еще холостым был, а брат, Микита, женил-
ся, так вот я любил к ним в горницу через щелочку подглядывать. Так и
телевизор ихний: все вроде как подглядываешь",- сказал дед, посмотрев
пару раз телевизионные передачи.)
Вот, значит, сидят все, смотрят,
Петька сразу ушел в прихожую учить уроки, а дед остановился за всеми,
посмотрел минут пять на телевизорную мельтешню и заявил:
- Хреновина. Так не бывает.
Отец Петьки обиделся:
- Помолчи, тять, не мешай.
- Нет, это любопытно,- сказал городской вежливый мужчина.- Почему так
не бывает, дедушка? Как не бывает?
- А?
- Он недослышит у нас,- пояснил Петькин отец.
- Я спросил: почему так не бывает? А как бывает? - громко повторил
городской мужчина, заранее почему-то улыбаясь.
Дед презрительно посмотрел на него:
- Вот так и не бывает. Ты вот смотришь и думаешь, что он правда плот-
ник, а я, когда глянул, сразу вижу: никакой он не плотник. Он даже топор
правильно держать не умеет.
- Они у нас критики с Петькой,- сказал Петькин отец, желая немного
смягчить резкий дедов тон.
- Любопытно,- опять заговорил городской.- А почему вы решили, что он
топор неправильно держит?
- Да потому, что я сам всю жизнь плотничал. "Почему решили?"
- Дедушка,- встряла в разговор Петькина тетя,- а разве в этом дело?
- В чем?
- А мне вот гораздо интереснее сам человек. Понимаете? Я знаю, что
это не настоящий плотник - это актер, но мне инте... мне гораздо инте-
реснее...
- Вот такие и пишут на студии,- опять с улыбкой сказал муж Петькиной
тети.
Они были очень умные и все знали - Петькина тетя и ее муж. Они улыба-
лись, когда разговаривали с дедом. Деда это обозлило.
- Тебе не важно, а мне важно,- отрезал он,- Тебя им надуть - пара
пустяков, а меня не надуют,
- Ха-ха-ха,- засмеялся городской человек.- Получила?
Петькина тетя тоже усмехнулась,
Петькиному отцу и Петькиной матери было очень неудобно за деда.
- Тебе ведь трудно угодить, тять,- сказал Петькин отец.- Иди лучше к
Петьке, помоги ему.- Склонился к городскому человеку и негромко пояснил:
- Помогает моему сыну уроки учить, а сам - ни в зуб ногой. Спорят друг с
другом. Умора!
- Любопытный старик,- согласился городской человек.
Все опять стали смотреть картину, про деда забыли. Он стоял сзади как
оплеванный. Постоял еще немного и пошел к Петьке.
- Смеются,- сказал он Петьке.
- Кто?
- Вон...- Дед кивнул в сторону горницы.- Ничего, говорят, ты не пони-
маешь, старый хрен. А они понимают!
- Не обращай внимания, - посоветовал Петька.
Дед присел к столу, помолчал. Потом опять заговорил.
- Ты, говорят, дурак, из ума выжил...
- Что, так и сказали'
- А?
- Так и сказали на тебя - дурак?
- Усмехаются сидят. Они шибко много понимают! - Дед постепенно "заво-
дился", как выражался Петька.
- Не обращай внимания,- опять посоветовал Петька.
- Приехали... Грамотеи! - Дед встал, покопался у себя в сундуке, взял
деньги и ушел.
Пришел через час пьяный.
- О-о! - удивился Петька (дед редко пил).- Ты чего это?
- Смотрют? - спросил дед,
- Смотрют. Не ходи к ним. Давай я тебя раздену. Зачем напился-то?
Дед грузно опустился на лавку.
- Они понимают, а мы с тобой не понимаем! - громко заговорил он.- Ты,
говорят, дурак, дедушка! Ты ничего в жизни не понимаешь. А они понимают!
Денег много?! - Дед уже кричал.- Если и много, то не подымай нос! А я
честно всю жизнь горбатился!.. И я же теперь сиди помалкивай. А ты сроду
топора в руках не держал! - Дед разговаривал с дверью, за которой смот-
рели телевизор.
Петька растерялся.
- Не надо, не надо, - успокаивал он деда. - Давай я тебя разую. Ну
их!..
- Нет, постой, я ему скажу... - Дед хотел встать, но Петька удержал
его:
- Не надо, деда!
- Финтифлюшки городские. - Дед как будто успокоился, притих.
Петька снял с него один сапог.
Но тут дед опять чего-то вскинул голову.
- Ты мне усмешечки строишь? - Опять глаза его безрассудно заблесте-
ли.- А я тебе одно слово могу сказать!..- Взял сапог и пошел в горницу.
Петька не сумел удержать его.
Вошел дед в горницу, размахнулся и запустил сапогом в телевизор:
- Вот вам!.. И плотникам вашим!
Экран - вдребезги.
Все повскакали с мест. Петькина тетя даже взвизгнула.
- Усмешечки строить! - закричал дед.- А ты когда-нибудь топор держал
в руках?!
Отец Петькин хотел взять деда в охапку, но тот оказал сопротивление.
С грохотом полетели стулья. Петькина тетя опять взвизгнула и вылетела на
улицу.
Петькин отец все-таки одолел деда, заломил ему руки назад и стал свя-
зывать полотенцем.
- Удосужил ты меня, удосужил, родитель,- зло говорил он, накрепко
стягивая руки деда.- Спасибо тебе.
Петька перепугался насмерть, смотрел на все это широко открытыми гла-
зами. Городской человек стоял в сторонке и изредка покачивал головой.
Мать Петьки подбирала с пола стекла.
- Удосужил ты меня... - все приговаривал отец Петьки и нехорошо ска-
лился.
Дед лежал на полу вниз лицом, терся бородой о крашеную половицу и
кричал:
- Ты мне усмешечки, а я тебе - одно слово!.. Слово скажу тебе, и ты
замолкнешь. Если я дурак, как ты говоришь...
- Да разве я так говорил? - спросил городской мужчина.
- Не говорите вы с ним,- сказала мать Петьки.- Он сейчас совсем ог-
лох. Бессовестный.
- Вы меня с собой за стол сажать не хочете - ладно! Но ты мне... Это
- ладно, пускай! - кричал дед.- Но ты мне тогда скажи: ты хоть один сруб
срубил за свою жизнь? А-а!.. А ты мне же говоришь, что я в плотниках не
понимаю! А я половину этой деревни своими руками построил!..
- Удосужил, родимчик тебя возьми, удосужил,- приговаривал отец
Петьки.
И тут вошли Петькина тетя и милиционер, здешний мужик, Ермолай Кибя-
ков.
- Ого-го! - воскликнул Еромолай, широко улыбаясь.- Ты чего это, дядя
Тимофей? А?
- Удосужил меня на радостях-то,- сказал отец Петьки, поднимаясь.
Милиционер хмыкнул, почесал ладонью подбородок и посмотрел на отца
Петьки. Тот согласно кивнул головой и сказал:
- Надо. Пусть там переночует.
Ермолай снял фуражку, аккуратно повесил ее на гвоздик, достал из
планшета лист бумаги, карандаш и присел к столу.
Дед притих.
Отец Петьки стал рассказывать, как все было. Ермолай пригладил заско-
рузлой темной ладонью жидкие волосы на большой голове, кашлянул и стал
писать, навалившись грудью на стол и наклонив голову влево.
"Гражданин Новоскольцев Тимофей Макарыч, одна тысяча..."
- Он с какого года рождения?
- С девяностого.
"...Одна тысяча девяностого года рождения, плотник в бывшем, сейчас
сидит на пенсии. Особых примет нету.
Вышеуказанный Тимофей двадцать пятого сентября сего года заявился до-
мой в состоянии крепкого алкоголя. В это время семья смотрела телевизор.
И гости еще были..."
- Как кинофильм назывался?
- Не знаю. Мы включили, когда там уже шло,- пояснил отец.- Про кол-
хоз. "...Заглавие фильма не помнят, Знают одно: про колхоз.
Тимофей тоже стал смотреть телевизор. Потом он сказал: "Таких плотни-
ков не бывает". Все попросили Тимофея оправиться. Но он продолжал воз-
бужденное состояние. Опять сказал, что таких плотников не бывает,
вранье, дескать. "Руки, говорит, у плотников совсем не такие". И стал
совать свои руки, Его еще раз попросили оправиться. Тогда Тимофей снял с
ноги правый сапог (размер 43-45, яловый) и произвел удар по телевизору.
Само собой, вышеб все на свете, то есть там, где обычно бывает видно.
Старший сержант милиции КИБЯКОВ".
Ермолай встал, сложил протокол вдвое, спрятал в планшет.
- Пошли, дядя Тимофей!
Петька до последнего момента не понимал, что происходит. Но когда Ки-
бяков и отец стали поднимать деда, он понял, что деда сейчас поведут в
каталажку. Он громко заплакал и кинулся защищать его:
- Куда вы его?! Деда, куда они тебя!.. Не надо, тять, не давай!..
Отец оттолкнул Петьку, а Кибяков засмеялся:
- Жалко дедушку-то? Сча-ас мы его в тюрьму посадим. Сча-ас...
Петька заплакал еще громче.
Мать увела его в уголок и стала уговаривать:
- Ничего не будет с ним, что ты плачешь-то? Переночует там ночь и
придет. А завтра стыдно будет. Не плачь, сынок,
Деда обули и повели из избы. Петька заплакал навзрыд. Городская тетя
подошла к ним и тоже стала уговаривать Петьку:
- Что ты, Петенька? В отрезвитель ведь его повели-то, в отрезвитель!
Он же придет скоро, У нас в Москве знаешь сколько водят в отрезвитель!.,
Петька вспомнил, что это она, тетя, привела милиционера, грубо от-
толкнул ее от себя, залез на печку и там долго еще горько плакал, утк-
нувшись лицом в подушку.
Василий Шукшин. Заревой дождь

Был конец апреля. С карнизов домов срывались крупные капли, теплый
ветер сдувал их, они мягко шлепались в стекла окон и медленно стекали
светлыми слезами. Ефим Бедарев лежал в районной больнице, в маленькой
палате, на плоской койке.
Он почернел от болезни. Устал.
Часто заходил врач, молодой парень.
- Ну, как дела?
- Как сажа бела,- с трудом отвечал Ефим; в темных провалившихся гла-
зах его на миг вспыхивала странная веселость.- Подвожу баланс.
- Бросьте вы!..
- Я шутейно,- успокаивал Ефим. Ему нравился доктор: он был до смешно-
го молодой и застенчивый, этот доктор.
- Лекарство пили?
- А как же! Лучше стало - чую.
Доктор пытливо смотрел на больного. Тот спокойно выдерживал его
взгляд.
- Не веришь? Хэх, доктор!.. До чего же ты молодой еще. Прямо завидки
берут.
Доктор краснел:
- Как это не верю! Зачем вы так?..
Ефим легонько хлопал его по руке:
- Все в порядке, сынок: я понимаю. Я не жалуюсь... Мне бы только
дочь...
- Ей послали телеграмму.
- Вот хорошо! - Ефим хотел увидеть единственную дочь Нину. - Это хо-
рошо.
В полдень, когда в палате никого не было, в открытое окно, с улицы,
заглянул человек в белом полушубке. Оглядел палату, снял с огромной го-
ловы мерлушковую шапку и лег грудью на подоконник. В палате запахло та-
лой землей и овчиной.
- Здорово, Ефим.
Больной повернул голову и от удивления округлил глаза. Пошевелился -
хотел приподняться, но человек в полушубке замахал рукой:
- Лежи!
Ефим внимательно смотрел на пришельца.
- Зашел попроведать,- заговорил тот, глядя раскосыми глазами не то на
больного, не то мимо.- Как делишки, Ефим?
Ефим усмехнулся:
- Хорошо.
Большеголовый понимающе кивнул. Вылез из окна, высморкался на землю и
снова влез и лег на подоконник. Некоторое время смотрели друг на друга.
- Значит, как я понимаю, плохо дело,- сказал большеголовый и опять
понимающе кивнул.
- Ты для чего приполз сюда? - спросил Ефим,
- А приехал в гости к зятю,- охотно заговорил большеголовый,- ну, уз-
нал, что ты, значит, прихворнул. Ага. Ну, сидел на крылечке, и так меня
разморило. Вот, думаю, весна, хорошо, солнышко светит. Да-а... А поми-
рать все одно надо.- Он полез в карман полушубка за кисетом.- И опять же
так подумал: вот живем мы, живем - вроде так и надо. О смертыньке-то и
не думаем. А она - раз! - тут как тут. Здрасте, говорит, забыли про ме-
ня? - Большеголовый посмотрел прямо на Ефима.- Взять хоть тебя, Ефим...-
Он долго слюнявил край газетной самокрутки.
- Ну?
- Ну, жил, думаю, человек... активничал там, раскулачивал... э-э... и
все такое.- Большеголовый прикурил, заботливо отмахнул от окна белое об-
лачко дыма.- Крест с церкви тогда своротил. Помнишь?
- Помню, как же.
- Во-от. Я к чему это: там есть бог или нету - это ладно. Не про то
счас. Я хочу узнать: как вобче-то?
- Что?
- Мучаешься?
- Хочешь знать: мучает меня совесть, что я вас раскулачивал? Это, што
ли?
- Ага, вот это самое.
- Нет, Кирилл, не мучает. Нисколько. А бога ты зря приплел. Ты ж сам
не веришь. Хоть бы сейчас-то не вилял душой.
Кирилл усмехнулся:
- Богу не верю - это правда. Ему, как я понимаю, никто не верит,
притворяются только.
- Молодец. Хоть на старости лет за ум взялся.
- Не радуйся шибко-то.- Большеголовый назидательно посерьезнел.- Я
тебя не пужаю, Ефим, но хочу сказать: кто в жизни обижал людей, тот лег-
ко не умирает.
- Ой, как я испугался, прямо трясусь весь. Дурак ты, Кирька, и всегда
дураком был. Хэх, блаженненький явился...
- Это ты передо мной веселишься,- продолжал Кирька.- А самому страш-
но.
- А я не помру. Откуда ты взял, что я помираю?
- Ничего, ничего,- значительно сказал Кирька и затянулся трескучим
самосадом.
Вошел доктор.
- Это еще что такое? - нахмурился он, увидев Кирьку.
- Это... сосед мой, - сказал Ефим. - Пусть постоит.
- Бросьте курить-то! И лучше бы уйти...
- Нет,- запротестовал Ефим,- пусть побудет.
Кирька сполз с подоконника, старательно затоптал окурок.
Врач заставил Ефима выпить лекарство, посидел немного рядом с ним и
ушел.
Кирька снова лег на подоконник.
- Хороший уход здесь,- сказал он.
- "Хороший уход здесь",- передразнил его Ефим, неожиданно почему-то
рассердившись.- Оглоеды.
- Не шуми. Это тебе не сельсовет, а больница.
Помолчали.
- Гляжу я на тебя, Ефим,- заговорил вдруг Кирька задумчиво и негром-
ко,- и не могу понять: ведь сколько ты мне вреда сделал! Хозяйство отоб-
рал, по тайге гонял, как зверя какого, сослал вон куда - к черту на ку-
лички... Так? А зла у меня на тебя нету большого. Не то, что совсем не-
ту: подвернись тогда в тайге, я ба, конечно, хлопнул. Но такого, чтоб
света белого не видеть, такого нету. Один раз, помню, караулил у твоей
избы чуть не до света. Сидел ты с бумажками прямо наспроть окна. Раз де-
сять прицеливался - и не мог. Не поверишь, наверно? В тайге мог ба, а
дома нет. Сижу, ругаю себя последними словами, а стрельнуть не могу.
Ефим скатил по подушке голову в сторону Кирьки, с любопытством слу-
шал.
- Ты какой-то все-таки ненормальный был, Ефим. Не серчай - не по зло-
бе говорю. Я не лаяться пришел. Мне понять охота: почему ты таким винтом
жил - каждой бочке затычка? Ну, прятал я хлеб, допустим. А почему у те-
бя-то душа болела? Он ведь мой, хлеб-то.
- Дурак,- сказал Ефим.
- Опять дурак! - обозлился Кирька.- Ты пойми - я ж сурьезно с тобой
разговариваю. Чего нам с тобой теперь делить-то? Насобачились на свой
век, хватит.
- Чего тебе понять охота?
- Охота понять: чего ты добивался в жизни? - терпеливо пытал Кирька.-
Каждый человек чего-то добивается в жизни. Я, к примеру, богатым хотел
быть. А ты?
- Чтоб дураков было меньше, Вот чего я добивался.
- Тьфу!.. - Кирька полез за кисетом. - Я ему одно, он - другое.
- Богатым он хотел быть!.. За счет кого? Дурак, дурак, а хитрый.
- Сам ты дурак. Трепач. Новая жись!.. Сам не жил как следует и другим
не давал.
Ошибся ты в жизни, Ефим.
Ефим закашлялся. Высохшее тело его долго содрогалось и корчилось от
удушающих приступов. Он смотрел на Кирьку опаляющим взглядом, пытался
что-то сказать. Вошел доктор и бросился к больному.
Кирька слез с окна и пошел из ограды.
К вечеру, когда больничные окна неярко пламенели в лучах уходящего
солнца, Ефиму Бедареву стало хуже.
Он лежал на спине, закинув руки назад. Время от времени тихо стонал,
сжимал непослушными пальцами тонкие прутья кровати, напрягался - хотел
встать. Но болезнь не выпускала его из своих цепких объятий, жгла губи-
тельным огнем; жаром дышала в лицо, жарко, мучительно жарко было под
одеялом, в жарком тумане качались стены и потолок...
Над Ефимом стояли врач и дочь Нина, женщина лет тридцати, только что
приехавшая их города.
- Что сейчас?.. Ночь? - спрашивал Ефим, очнувшись.
- Вечер, солнце заходит.
- Закурить бы...
- Нельзя, что вы!
- Ну, пару раз курнуть, я думаю, можно?
- Да нельзя, нельзя! Как же можно, папа?!
Ефим обиженно умолкал... И снова терял сознание, и снова хотел встать
- упорно и безнадежно. Один раз в беспамятстве ему удалось сесть в кро-
вати. Дочь и доктор хотели уложить его обратно, но он уперся рукой в по-
душку, а другой торопливо рвал ворот рубашки и тихонько, горячо, со
свистом в горле шептал:
- Да к чему же?.. К чему?.. Я же знаю! Я все знаю!..- В сухих, воспа-
ленный глазах его мерцал беспокойный, трепетный свет горькой какой-то
мысли.
Кое-как уложили его... Дочь припала к отцу на грудь, затряслась в ры-
даниях:
- Папа! Папочка мой хороший!.. Папа!..
Доктор увел женщину из палаты и остался с больным один.
Ефим притих.
Врач сидел на кровати, смотрел на него.
- Кирька! - позвал Ефим, не открывая глаз.
- Чего? - откликнулся чей-то голос.
Врач вздрогнул и обернулся - у окна стоял Кирька и глядел на Ефима.
Он давно уж наблюдал за непосильной борьбой человека со смертью,
- Вы что тут?
- Смотрю...
- Это кто? Кирька? - спросил Ефим.
- Я.
- Пришел?
- Ага.
- Ничего, Кирька..,- Ефим жадно дышал.- Я потом с тобой потолкую...
Конечно, жалко малость...
- Ничего, Лежи, Ефим.
Врач ничего не понял из этого странного разговора. Он решил, что Ефим
опять бредит, и сделал знак Кирьке, чтобы тот ушел: больной волновался.
Кирькина голова исчезла.
Ночь кончалась. Заревая сторона неба нахмурилась тучами. Повеяло
затхлым теплом болотистых низин - собирался дождь.
Где-то прогудела машина; несколько кобелей-цепняков простуженно забу-
хали в рассветную ттишину.
Над Ефимом склонились врач и дочь.
- Все? - спросил Ефим одними губами.
У женщины запрыгал подбородок. Врач воскликнул:
- Что это вы, Ефим Назарыч! Глупости какие...
- Открой окно.
- Оно открыто.
- Тяжко... Нина, дочка... ребятешек... м-м...-Ефим повел потускневший
взгляд в сторону, потянулся под одеялом... Лицо покрылось мучнистой
бледностью. Он закашлялся... Изо рта на подушку протянулся тонкий ручеек
сукровицы. Последним усилием рванулся он с койки... сел.
Доктор и дочь подхватили его.
В горле у Ефима кипело. Он хотел что-то сказать, но только мычал. Он
плохо держал голову... пачкал белый халат дочери теплой кровью и мычал -
хотел что-то сказать.
- Что, Ефим, плохо? - с искренней участливостью спросил вдруг посто-
ронний голос - это Кирька опять стоял у окна. Ему никто не ответил. Его
даже, наверно, не услышали.
Ефим сразу отяжелел в руках дочери, обвис... Его бережно положили на
койку. Стало тихо.
Женщина окаменела у койки. Смотрела на отца большими глазами. В стек-
ла окон сыпанули первые крупные капли дождя; деревья в больничном саду
встрепенулись, закачали ветвями, зашумели.
Порывом ветра в окно палаты закинуло клочок бумаги; он упал к ногам
женщины, тихо шаркнув по полу. Она вздрогнула, опустилась перед отцом на
колени... Кирька медленно пошел прочь от больницы. Шапку забыл надеть -
нес в руках. Теплый обильный дождь полоскал голову, стекал по лицу, по
шее, за ворот, барабанил по полушубку. Это был желанный дождь - первый в
этом году,
Шел Кирька и грустно смотрел в землю. Жалко было Ефима Бедарева. Сей-
час он даже не хотел понять: почему жалко? Грустно было и жалко, и все.
Дождь шумел, отплясывал на дороге тысячью длинных сверкающих ножек.
Кипело, булькало в канавках и в лужицах... Хлюпало
Василий Шукшин. Горе

Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно. Особенно по-
чему-то ночами. Луна светит тихо. Неспокойно на душе, томительно. И ду-
мается в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко.
Это даже - не думается, что-то другое: чудится, ждется, что ли. Прита-
ишься где-нибудь на задах огородов, в лопухах,- сердце замирает от не-
объяснимой тайной радости. Жалко, мало у нас в жизни таких ночей.
Одна такая ночь запомнилась мне на всю жизнь.
Было мне лет двенадцать. Сидел я в огороде, обхватив руками колени,
упорно, до слез смотрел на луну. Вдруг услышал: кто-то невдалеке тихо
плачет. Я оглянулся и увидел старика Нечая, соседа нашего.
Это он шел, маленький, худой, в длинной холщовой рубахе. Плакал и
что-то бормотал неразборчиво.
У дедушки Нечаева три дня назад умерла жена, тихая, безответная ста-
рушка. Жили они вдвоем, дети разъехались.
Старушка Нечаева, бабка Нечаиха, жила незаметно и умерла незаметно.
Узнали поутру: "Нечаиха-то... гляди-ко, сердешная",-сказали люди. Вырыли
могилку, опустили бабку Нечаиху, зарыли - и все. Я забыл сейчас, как она
выглядела. Ходила по ограде, созывала кур: "Цып-цып-цып". Ни с кем не
ругалась, не заполошничала по деревне. Была - и нету, ушла.
...Узнал я в ту светлую, хорошую ночь, как тяжко бывает одинокому че-
ловеку. Даже когда так прекрасно вокруг, и такая теплая, родная земля, и
совсем не страшно на ней.
Я притаился.
Длинная, ниже колен, рубаха старика ослепительно белела под луной. Он
шел медленно, вытирал широким рукавом глаза. Мне его было хорошо видно.
Он сел неподалеку.
- Ничо... счас маленько уймусь... мирно побеседуем, - тихо говорил
старик и все не мог унять слезы.- Третий день маюсь - не знаю, куда себя
деть. Руки опустились... хошь што делай.
Помаленьку он успокоился.
- Шибко горько, Парасковья: пошто напоследок-то ничо не сказала? Оби-
ду, што ль, затаила какую? Сказала бы - и то легше. А то-думай теперь...
Охо-хо... - Помолчал. - Ну, обмыли тебя, нарядили - все, как у добрых
людей. Кум Сергей гроб сколотил. Поплакали, Народу, правда, не шибко
много было. Кутью варили. А положили тебя с краешку, возле Давыдовны.
Место хорошее, сухое. Я и себе там приглядел. Не знаю вот, што теперь
одному-то делать? Может, уж заколотить избенку да к Петьке уехать?..
Опасно: он сам ничо бы, да бабенка-то у его... сама знаешь: и сказать не
скажет, а кусок в горле застрянет. Вот беда-то!.. Чего посоветуешь?
Молчание.
Я струсил. Я ждал, вот-вот заговорит бабка Нечаиха своим ласковым,
терпеливым голосом.
- Вот гадаю,- продолжал дед Нечай,- куда приткнуться? Прям хошь петлю
накидывай. А это вчерашней ночью здремнул маленько, вижу: ты вроде идешь
по ограде, яички в сите несешь. Я пригляделся, а это не яички, и цыпляты
живые, маленькие ишо, И ты вроде начала их по одному исть. Ешь да ишо
прихваливаешь... Страсть господня! Проснулся... Хотел тебя разбудить, а
забыл, что тебя- нету. Парасковьюшка... язви тя в душу!..- Дед Нечай
опять заплакал. Громко. Меня мороз по коже продрал - завыл как-то,
как-то застонал протяжно: - Э-э-э... у-у... Ушла?.. А не подумала: куда
я теперь? Хошь бы сказала: я бы доктора из города привез... вылечиваются
люди. А то ни слова, ни полслова - вытянулась! Так и я сумею...- Нечай
высморкался, вытер слезы, вздохнул.- Чижало там, Парасковьюшка? Охота,
поди, сюда? Снишься-то. Снись хошь почаще... только нормально. А то цып-
ляты какие-то... черт те чего. А тут...- Нечай заговорил шепотом, я по-
ловину не расслышал, - Грешным делом хотел уж... А чего? Бывает, закапы-
вают, я слыхал. Закопали бабу в Краюшкино... стонала. Выкопали... Эти
две ночи ходил, слушал: вроде тихо. А то уж хотел... Сон, говорят, нава-
ливается какой-то страшенный - и все думают, што помер человек, а он не
помер, а - сонный...
Тут мне совсем жутко стало, Я ползком - да из огорода. Прибежал к де-
ду своему, рассказал все. Дед оделся, и мы пошли с ним на зады.
- Он сам с собой или вроде как с ней разговаривает? - расспрашивал
дед.
- С ей. Советуется, как теперь быть...
- Тронется ишо, козел старый. Правда пойдет выкопает. Может, пьяный?
- Нет, он пьяный поет и про бога рассказывает.- Я знал это.
Нечай, заслышав наши шаги, замолчал.
- Кто тут? - строго спросил дед.
Нечай долго не отвечал.
- Кто здесь, я спрашиваю?
- А чего тебе?
- Ты, Нечай?
- Но...
Мы подошли. Дедушка Нечай сидел, по-татарски скрестив ноги, смотрел
снизу на нас - был очень недоволен.
- А ишо кто тут был?
- Иде?
- Тут... Я слышал, ты с кем-то разговаривал.
- Не твое дело.
- Я вот счас возьму палку хорошую и погоню домой, чтоб бежал и не ог-
лядывался.
Старый человек, а с ума сходишь... Не стыдно?
- Я говорю с ей и никому не мешаю,
- С кем говоришь? Нету ее, не с кем говорить! Помер человек - в зем-
ле.
- Она разговаривает со мной, я слышу,- упрямился Нечай.- И нечего нам
мешать.
Ходют тут, подслушивают...
- Ну-ка, пошли,- Дед легко поднял Нечая с земли.- Пойдем ко мне, у
меня бутылка самогонки есть, счас выпьем - полегчает.
Дедушка Нечай не противился.
- Чижало, кум,- силов нету.
Он шел впереди, спотыкался и все вытирал рукавом слезы.
Я смотрел сзади на него, маленького, убитого горем, и тоже плакал -
неслышно, чтоб дед подзатыльника не дал. Жалко было дедушку Нечая.
- А кому легко? - успокаивал дед.- Кому же легко родного человека в
землю зарывать? Дак если бы все ложились с ими рядом от горя, што было
бы? Мне уж теперь сколько раз надо бы ложиться? Терпи. Скрепись и терпи.
- Жалко.
- Конешно, жалко... кто говорит. Но вить ничем теперь не поможешь.
Изведешься, и все. И сам ноги протянешь. Терпи.
- Вроде соображаю, а... запеклось вот здесь все - ничем не размочишь.
Уж пробовал - пил: не берет.
- Возьмет. Петька-то чего не приехал? Ну, тем вроде далеко, а
этот-то?..
- В командировку уехал. Ох, чижало, кум!.. Сроду не думал...
- Мы всегда так: живет человек - вроде так и надо. А помрет - жалко.
Но с ума от горя сходить - это тоже... дурость.
Не было для меня в эту минуту ни ясной, тихой ночи, ни мыслей ника-
ких, и радость непонятная, светлая умерла.
Горе маленького старика заслонило прекрасный мир. Только помню; все
так же резко, горько пахло полынью.
Дед оставил Нечая у нас.
Они легли ни полу, накрылись тулупом.
- Я тебе одну историю расскажу,- негромко стал рассказывать мой дед.-
Ты вот не воевал - не знаешь, как там было... Там, брат... похуже дела
были. Вот какая история: я санитаром служил, раненых в тыл отвозили.
Едем раз. А студебеккер наш битком набитый. Стонают, просют потише... А
шофер, Миколай Игринев, годок мне, и так уж старается поровней ехать,
медлить шибко тоже нельзя: отступаем, Ну, подъезжаем к одному развилку,
впереди легковуха. Офицер машет: стой, мол. А у нас приказ строго-наст-
рого: не останавливаться, хоть сам черт с рогами останавливай. Оно пра-
вильно: там сколько ишо их, сердешных, лежат, ждут. Да хоть бы наступа-
ли, а то отступаем. Ну, проехали, Легковуха обгоняет нас, офицер поперек
дороги - с наганом. Делать нечего, остановились. Оказалось, офицер у их
чижалораненый, а им надо в другую сторону. Ну, мы с тем офицером, кото-
рый наганом-то махал, кое-как втиснули в кузов раненого, Миколай в ка-
бинке сидел: с им там тоже капитан был - совсем тоже плохой, почесть ле-
жал; Миколай-то одной рукой придерживал его, другой рулил. Ну, умести-
лись кое-как. А тот, какого подсадили-то, часует, бедный. Голова в кро-
ве, все позасохло. Подумал ишо тогда: не довезем. А парень молодой, лей-
тенант, только бриться, наверно, начал. Я голову его на коленки к себе
взял - хоть поддержать маленько, да кого там!.. Доехали до госпиталя,
стали снимать раненых... - Дед крякнул, помолчал. Закурил, - Миколай то-
же стал помогать... Помогать... Подал я ему лейтенанта-то... "Все, гово-
рю, кончился". А Миколай посмотрел на лейтенанта, в лицо-то... Кхэх...-
Опять молчание. Долго молчали.
- Неужто сын? - тихо спросил дед Нечай.
- Сын.
- Ох ты, господи!
- Кхм... - Мой дед швыркнул носом. Затянулся вчастую раз пять подряд.
- А потом-то што?
- Схоронили... Командир Миколаю отпуск на неделю домой дал. Ездил. А
жене не сказал, што сына схоронил. Документы да ордена спрятал, пожил
неделю и уехал.
- Пошто не сказал-то?
- Скажи!.. Так хоть какая-то надежа есть - без вести и без вести, а
так... совсем.
Не мог сказать. Сколько раз, говорит, хотел и не мог,
- Господи, господи,- опять вздохнул дед Нечай.- Сам-то хоть живой ос-
тался?
- Микола? Не знаю, нас раскидало потом по разным местам... Вот какая
история. Сына! - легко сказать. Да молодого такого...
Старики замолчали.
В окна все лился и лился мертвый торжественный свет луны. Сияет!..
Радость ли, горе ли тут - сияет!
Василий Шукшин. Хозяин бани и огорода

В субботу, под вечерок, на скамейке перед домом сидели два мужика,
два соседа, ждали баню. Один к другому пришел помыться, потому что свою
баню ремонтировал. Курили. Было тепло, тихо. По деревне топились бани:
пахло горьковатым банным дымком.
- Кизяки нынче не думаешь топтать? - спросил тот, который пришел по-
мыться, помоложе, сухой, скуластый, смуглый.
- На кой они мне...- лениво, не сразу ответил тот, который постарше.
Он смотрел в улицу, но ничего там не высматривал, а как будто о чем-то
думал, может, вспоминал.
- А я не знаю, что делать. Топтать, что ли...
- Наплавь из острова да топи.
- Не знаю, что делать... Может, правда, наплавить.
- Конечно,
- Ты будешь плавить?
- Я, может, угля куплю. Посмотрю.
- Наверно, наплавлю. Неохота этими кизяками заниматься.
Тот, что постарше, спокойный, грузный, бросил под ногу окурок, затоп-
тал. Посмотрел задумчиво в землю и поднял голову...
- Хошь расскажу, как меня хоронить будут? - Чуть сощурил глаза в ус-
мешке.
- О! - удивился сухой, смуглый.- Ты что?
- Хошь?
- А чего ты... помирать-то собрался?
- Да не собрался. Я туда не тороплюсь. Но я в точности знаю, как меня
хоронить будут. Рассказать?
- Во, елки зеленые! Мысли у тебя. Чего ты? - еще спросил тот, помоло-
же.
- Значит, будет так: помер. Ну, обмыли - то-се, лежу в горнице, руки
вот так...- Рассказчик показал, как будут руки. Он говорил спокойно, в
маленьких умных глазах его мерцала веселинка.- Жена плачет, детишки то-
же... Люди стоят. Ты, например, стоишь и думаешь: "Интересно, позовут на
поминки или нет?"
- Ну, слушай! - обиделся смуглый.- Чего уж так?
- Я в шутку,- сказал рассказчик. И продолжал опять серьезно: - Ты бу-
дешь стоять и думать: "Чего это Колька загнулся? Когда-нибудь и я тоже
так..."
- Так все думают.
- Жена будет причитать: "Да родимый ты наш, да на кого же ты нас ос-
тавил?! Да ненаглядный ты наш, да сокол ты наш ясный". Сроду таких слов
не говорят, а как помрет человек, так начинают: "сокол", "голубь".,, По-
чему так?
- Ну, напоследок-то не жалко. А еще приговаривают: "ноженьки", "ру-
ченьки", "головушка". "Ох, да отходил ты своими ноженьками по этой го-
ренке". А у кого есть сорок пятый размер - тоже ноженьки!
- Это потому, что в этот момент жалко. Кого жалеют, тот кажется ма-
леньким.
- Ну а дальше?
- Дальше понесли хоронить. Оркестр в городе наняли за шестьдесят руб-
лей. Тут, значит, скинутся: тридцать рублей сама заплатит, тридцать - с
моих выжмет, А на кой он мне черт нужен, оркестр? Я же его все равно не
слышу.
- Друг перед другом выхваляются. Одни схоронили с оркестром, другие,
глядя на них, тоже. Лучше бы эти деньги на поминки пустить...
- Во, я и говорю: кто про что, а ты про поминки.- Рассказчик засмеял-
ся негромко. Молодой не засмеялся.
- Но когда сядут и хорошо помянут - поговорят про покойного, повспо-
минают - это же дороже, чем один раз пройдут поиграют. Ну и что поигра-
ли? Ты же сам говоришь: "На кой он мне?"
- Тут дело не в покойнике, а в живых. Им же тоже надо показать, что
они... уважали покойного, ценили. Значит, им никаких денег не жалко...
- Не жалко! Что, у твоей жены шестидесяти рублей не найдется?
- Найдется. Ну и что?
- Чего же она будет с твоей родни тридцать рублей выжимать на ор-
кестр? Заплати сама, и все, раз уважаешь. Чего тут скидываться-то?
- Я же не скажу ей из гроба: "Заплати сама!"
- Из гроба... Они при живых-то что хотят, то и делают. Власть дали!
Моей девчонке надо глаза закапывать, глаза что-то разболелись... Ну, та
плачет, конечно, когда ей капают,- больно. А моя дура орет на нее. Я
осадил разок, она на меня, А у меня вся душа переворачивается, когда
девчонка плачет, я не могу.
- Но капать-то надо.
- Да капать-то капай, зачем ругаться-то на нее? Ей и так больно, а
эта орет стоит "не плачь!". Как же не плакать?
- Да...- Николаю, рассказчику, охота дальше рассказывать, как его бу-
дут хоронить.- Ну, слушай. Принесли на могилки, ямка уже готова...
- Ямку-то я копать буду. Я всем копаю.
- Наверно...
- Я Стародубову Ефиму копал... Да не просто одну могилку, а сбоку еще
для старухи его подкапывал. А они меня даже на поминки не позвали. Глав-
ное, я же сам напросился копать-то: я любил старика. И не позвали. По-
нял?
- Ну, они издалека приехали, сын-то с дочерью, чего они тут знают:
кто копал, кто не копал...
- Те не знали, а что, некому подсказать было? Старуха знала... Нет,
это уж такие люди. Два рубля суют мне... Хотел матом послать, но, думаю,
горе у людей...
- А кто совал-то?
- Племянница какая-то Ефимова. Тоже где-то в городе живет. Ну, распо-
ряжалась тут похоронами. Подавись ты, думаю, своими двумя рублями, я
лучше сам возьму пойду красненькой бутылку да помяну один. Я уважал ста-
рика...
- Так, а чего ты? Взял эти два рубля да пошел купил себе...
- Да я же не за деньги копал! Я говорю: уважал старика, мы вместе
один раз тонули. Я пас колхозных коров, а он своих двух телков пригнал.
И надумали мы их в Сухой остров перегнать - там трава большая в кустах и
не жарко. Погнали, а его телка-то сшибло водой. Он за телком, да сам
хлебнул. Я кой старика-то вытаскивал, телка нашего на дресву оттащило.
Из старика вода полилась, очухался, он и маячит мне: телка, мол, спасай,
я ничего...
- Спасли? Телка-то.
- Спасли. Хороший был старик. Добрый. Мне жалко его.
- Я его мало знал. Знал, но так... Он долго хворал?
- Нет. У него сперва отнялись ноги... Его в больницу. А он застеснял-
ся, что там надо нянечку каждый раз просить... Заталдычил; "Везите до-
мой, дома помру". Интеллигент нашелся - няньку стыдно просить. Она за
это деньги получает, оклад.
- Ну, каждый раз убирать за имя - это тоже...
- А как же теперь? Он и так уж старался поменьше исть, молоком
больше... Но ведь все же живой пока человек. Как же теперь?
- Оно, конечно.
- Может, полежал бы в больнице, пожил бы еще...
- Его без оркестра хоронили?
- Какой оркестр! Жадные все, как... Сын-то инженером работает, мог
бы... Ну, копейка на учете.
- Да старику-то, если разобраться, на кой он, оркестр-то? - сказал
рассказчик, хозяин бани.
- А тебе?
- Чего?
- Тебе нужен?
- И мне не нужен.
- Никому не нужен, но все же хоронют с оркестром. Не покойник же его
заказывает, живые, сам говоришь. Любили бы отца, заказали бы. Жадные.
- Бережливые,- поправил хозяин бани.
Смуглый посмотрел на рассказчика... Понимающе кивнул головой.
- Вот и про себя скажи: я не жадный, а бережливый. А то - "не надо
оркестра, я его все равно не слышу". Скажи уж: денег жалко. Чего рассу-
соливать-то? Я же вас знаю, что ты, что Кланька твоя - два сапога пара.
Снегу зимой не выпросишь.
Рассказчик помолчал на это... Игранул скулами. Заговорил негромко, с
напором:
- Легко тебе живется, Иван. Развалилась баня, ты недолго думая пошел
к соседу мыться. Я бы сроду ни к кому не пошел, пока свою бы не почи-
нил... И ты же ходишь прославляешь людей по деревне: этот жадный, тот
жадный, Какой же я жадный: ты пришел ко мне в баню, я тебе ни слова не
говорю: иди мойся. И я же жадный! Привыкли люди на чужбинку жить...
Иван достал пачку "Памира". Закурил. Усмехнулся своим мыслям, покачал
головой:
- Вот видишь, из тебя и полезло, Баню пожалел...
- Не баню пожалел, а... свою надо починить. Что же вы, так и будете
по чужим баням ходить?
- Ты же знаешь, мне не на че пока тесу купить,
- Да у тебя сроду не на че! У тебя сроду денег нет. Как же у дру-
гих-то есть? Потому что берегут ее, копейку-то. А у тебя чуть завелось
лишка, ты их скорей торописся загнать куда-нибудь. Баян сыну купил!..
Хэх!
- А что тут плохого? Пускай играет.
- Видишь, ты хочешь перед людями выщелкнуться, а я, жадный, должен
для тебя баню топить, На баян он нашел денег, а на тес - нету.
- Мда-а,,. Тьфу! Не нужна мне твоя баня, гори она синим огнем! - Иван
поднялся.- Я только хочу тебе сказать, куркуль: вырастут твои дети, они
тебе спасибо не скажут, Я проживу в бедности, но своих детей выучу, вы-
веду в люди... Понял?
"Куркуль" не пошевелился, только кивнул головой, как бы давая знать,
что он понял, принял, так сказать, к сведению.
- Петька твой начал уж потихоньку выходить в люди. Сперва пока в ого-
роды.
- Как это?
- Морковка у меня в огороде хорошая - ему глянется...
- Врешь ведь? - не поверил Иван.
- А спроси у него. Еще спроси: как ему та хворостина? Глянется, нет?
И скажи: в другой раз не хворостину, а бич конский возьму...- Сидящий
снизу нехорошо, зло глянул на стоящего,- А то вы, я смотрю, добрые-то за
чужой счет в основном. А чужая кобыла, знаешь, лягается. Так и передай
своему баянисту,
Иван, изумленный силой взгляда, каким одарил его хозяин бани и огоро-
да, некоторое время молчал.
- Да-а,- сказал он,- такой правда за две морковки изувечит.
- Свою надо иметь. Мои на баяне не усеют, зато в чужой огород не по-
лезут.
- А ты сам в детстве не лазил?
- Нет. Меня отец на баяне не учил, а за воровство руки выламывал.
- Ну и зверье же!
- Зверье не зверье, а парнишке скажи: бич возьму. Так уделаю, что ле-
жать будет. Жалуйтесь потом...
- Тьфу! - Иван повернулся и пошел домой. Изрядно отшагал уже, обер-
нулся и сказал громко: - Вот тебе-то я ее не буду копать! И помянуть не
приду...
Хозяин бани и огорода смотрел на соседа спокойными презрительными
глазами. Видно, думал, как покрепче сказать: Сказал:
- Придешь. Там же выпить дадут... как же ты не придешь. Только позва-
ли бы - придешь.
- Нет, не приду! - серьезно, с угрозой сказал Иван.
- А чего ты решил, что я помираю? Я еще тебя переживу. Переживу, Ва-
ня, не горюй.
- Куркуль.
- Иди музыку слушай. Вальс "Почему деньги не ведутся".- Хозяин бани и
огорода засмеялся. Бросил окурок, поднялся и пошел к себе в ограду.
Василий Шукшин. Космос, нервная система и шмат сала

Старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья. Лежал на печке, стонал. Раз
в месяц - с пенсии - Евстигнеич аккуратно напивался и после этого три
дня лежал в лежку. Матерился в бога.
- Как черти копытьями толкут, в господа мать. Кончаюсь...
За столом, обложенным учебниками, сидел восьмиклассник Юрка, кварти-
рант Евстигнеича, учил уроки.
- Кончаюсь, Юрка, в крестителя, в бога душу мать!..
- Не надо было напиваться.
- Молодой ишо рассуждать про это.
Пауза. Юрка поскрипывает пером.
Старику охота поговорить - все малость полегче.
- А чо же мне делать, если не напиться? Должен я хоть раз в месяц от-
метиться...
- Зачем?
- Што я не человек, што ли?
- Хм... Рассуждения, как при крепостном праве.- Юрка откинулся на
спинку венского стула, насмешливо посмотрел на хозяина.- Это тогда счи-
талось, что человек должен обязательно пить.
- А ты откуда знаешь про крепостное время-то? - Старик смотрит сверху
страдальчески и с любопытством. Юрка иногда удивляет его своими познани-
ями, и он хоть и не сдается, но слушать парнишку любит,- Откуда ты зна-
ешь-то? Тебе всего-то от горшка два вершка.
- Проходили,
- Учителя, што ли, рассказывали?
- Но.
- А они откуда знают? Там у вас ни одного старика нету.
- В книгах.
- В книгах... А они случайно не знают, отчего человек с похмелья хво-
рает?
- Травление организма: сивушное масло.
- Где масло? В водке?
- Но.
Евстигнеичу хоть тошно, но он невольно усмехается:
- Доучились.
- Хочешь, я тебе формулу покажу? Сейчас я тебе наглядно докажу...-
Юрка взял было учебник химии, но старик застонал, обхватил руками голо-
ву.
- О-о... опять накатило! Все, конец...
- Ну, похмелись тогда, чего так мучиться-то?
Старик никак не реагирует на это предложение. Он бы похмелился, но
жалко денег, Он вообще скряга отменный. Живет справно, пенсия неплохая,
сыновья и дочь помогают из города. В погребе у него чего только нет -
сало еще прошлогоднее, соленые огурцы, капуста, арбузы, грузди... Кадки,
кадушки, туески, бочонки - целый склад, В кладовке полтора куля доброй
муки, окорок висит пуда на полтора. В огороде - яма картошки, тоже еще
прошлогодней, он скармливает ее боровам, уткам и курицам. Когда он не
хворает, он встает до света и весь день, до темноты, возится по хо-
зяйству. Часто спускается в погреб, сядет на приступку и подолгу задум-
чиво сидит. "Черти драные. Тут ли счас не жить" - думает он и вылезает
на свет белый. Это он о сыновьях и дочери. Он ненавидит их за то, что
они уехали в город.
У Юрки другое положение. Живет он в соседней деревне, где нет десяти-
летки. Отца нет. А у матери кроме него еще трое. Отец утонул на лесосп-
лаве. Те трое ребятишек моложе Юрки. Мать бьется из последних сил, хо-
чет, чтоб Юрка окончил десятилетку. Юрка тоже хочет окончить десятилет-
ку. Больше того, он мечтает потом поступить в институт. В медицинский.
Старик вроде не замечает Юркиной бедности, берет с него пять рублей в
месяц. А варят - старик себе отдельно, Юрка себе. Иногда, к концу меся-
ца, у Юрки кончаются продукты. Старик долго косится на Юрку, когда тот
всухомятку ест хлеб. Потом спрашивает:
- Все вышло?
- Ага.
- Я дам... апосля привезешь.
- Давай.
Старик отвешивает на безмене килограмм-два пшена, и Юрка варит себе
кашу. По утрам беседуют у печки.
- Все же охота доучиться?
- Охота. Хирургом буду.
- Сколько ишо?
- Восемь. Потому что в медицинском - шесть, а не пять, как в ос-
тальных.
- Ноги вытянешь, пока дойдешь до хирурга-то. Откуда она, мать, де-
нег-то возьмет сэстоль?
- На стипендию. Учатся ребята... У нас из деревни двое так учатся.
Старик молчит, глядя на огонь. Видно, вспомнил своих детей.
- Чо эт вас так шибко в город-то тянет?
- Учиться... "Что тянет". А хирургом можно потом и в деревне рабо-
тать. Мне даже больше глянется в деревне.
- Што, они много шибко получают, што ль?
- Кто? Хирурги?
- Но.
- Наоборот, им мало плотят. Меньше всех. Сейчас прибавили, правда, но
все равно...
- Дак на кой же шут тогда жилы из себя тянуть столько лет? Иди на шо-
фера выучись да работай. Они вон по скольку зашибают! Да ишо приворовы-
вают: где лесишко кому подкинет, где сена привезет совхозного - деньги.
И матери бы помог. У ей вить ишо трое на руках.
Юрка молчит некоторое время. Упоминание о матери и младших братьях
больно отзывается в сердце. Конечно, трудно матери... Накипает раздраже-
ние против старика.
- Проживем,- резко говорит он.- Никому до этого не касается,
- Знамо дело,- соглашается старик.- Сбили вас с толку этим ученьем -
вот и мотаетесь по белому свету, как...- Он не подберет подходящего сло-
ва - как кто.- Жили раньше без всякого ученья - ничего, бог миловал: без
хлебушка не сидели.
- У вас только одно на уме: раньше!
- А то... ирапланов понаделали-дерьма-то.
- А тебе больше глянется на телеге?
- А чем плохо на телеге? Я если поехал, так знаю: худо-бедно - доеду.
А ты навернесся с этого свово ираплана - костей не соберут.
И так подолгу они беседуют каждое утро, пока Юрка не уйдет в школу.
Старику необходимо выговориться - он потом целый день молчит; Юрка же,
хоть и раздражает его занудливое ворчание старика, испытывает удовлетво-
рение оттого, что вступается за Новое - за аэропланы, учение, город,
книги, кино...
Странно, но старик в бога тоже не верит.
- Делать нечего - и начинают заполошничать, кликуши,- говорит он про
верующих.- Робить надо, вот и благодать настанет.
Но работать - это значит только для себя, на своей пашне, на своем
огороде. Как раньше. В колхозе он давно не работает, хотя старики в его
годы еще колупаются помаленьку - кто на пасеке, кто объездным на полях,
кто в сторожах.
- У тебя какой-то кулацкий уклон, дед,- сказал однажды Юрка в серд-
цах. Старик долго молчал на это. Потом сказал непонятно:
- Ставай, пролятый заклеменный!.. - И высморкался смачно сперва из
одной ноздри, потом из другой. Вытер нос подолом рубахи и заключил: - Ты
ба, наверно, комиссаром у их был. Тогда молодые были комиссарами.
Юрке это польстило.
- Не пролятый, а - проклятьем,- поправил он.
- Насчет уклона-то... смотри не вякни где. А то придут, огород уре-
жут. У меня там сотки четыре лишка есть.
- Нужно мне.
Частенько возвращались к теме о боге,
- Чего у вас говорят про его?
- Про кого?
- Про бога-то,
- Да ничего не говорят - нету его.
- А почему тогда столько людей молятся?
- А почему ты то и дело поминаешь его? Ты же не веришь.
- Сравнил! Я - матерюсь.
- Все равно - в бога.
Старик в затруднении.
- Я, што ли, один так лаюсь? Раз его все споминают, стало быть, и мне
можно.
- Глупо. А в таком возрасте вообще стыдно.
- Отлегло малость, в креста мать,- говорит старик.- Прямо в голове
все помутнело.
Юрка не хочет больше разговаривать - надо выучить уроки.
- Про кого счас проходишь?
- Астрономию,- коротко и суховато отвечает Юрка, давая тем самым по-
нять, что разговаривать не намерен.
- Это про што?
- Космос. Куда наши космонавты летают.
- Гагарин-то?
- Не один Гагарин... Много уж.
- А чего они туда летают? Зачем?
- Привет! - воскликнул Юрка и опять откинулся на спинку стула.- Ну,
ты даешь. А что они, будут лучше на печке лежать?
- Што ты привязался с этой печкой? - обиделся старик.- Доживи до моих
годов, тогда вякай.
- Я же не в обиду тебе говорю. Но спрашивать: зачем люди в космос ле-
тают? - это я тебе скажу...
- Ну и растолкуй. Для чего же тебя учат? Штоб ты на стариков злился?
- Ну во-первых: освоение космоса-это... надо. Придет время, люди ся-
дут на Луну. А еще придет время - долетят до Венеры. А на Венере, может,
тоже люди живут. Разве не интересно доглядеть на них?..
- Они такие же, как мы?
- Этого я точно не знаю. Может, маленько пострашней, потому что там
атмосфера не такая - больше давит.
- Ишо драться кинутся,
- За что?
- Ну, скажут: зачем прилетели? - Старик заинтересован рассказом.Неп-
рошеный гость хуже татарина.
- Не кинутся. Они тоже обрадуются. Еще неизвестно, кто из нас умнее -
может, они. Тогда мы у них будем учиться. А потом, когда техника ра-
зовьется, дальше полетим...- Юрку самого захватила такая перспектива че-
ловечества. Он встал и начал ходить по избе.- Мы же еще не знаем,
сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде
живут существа. И мы будем летать друг к другу... И получится такое...
мировое человечество. Все будем одинаковые.
- Жениться, што ли, друг на дружке будете?
- Я говорю - в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие чело-
векоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно отк-
рыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое
царство божие, которое религия называет - рай. Или ты, допустим, захотел
своих сыновей повидать прямо с печки - пожалуйста, включил видеоприем-
ник, настроился на определенную волну - они здесь, разговаривай. Захоте-
лось слетать к дочери, внука понянчить - лезешь на крышу, заводишь не-
большой вертолет - и через какое-то время икс ты у дочери... А внук...
ему сколько?
- Восьмой, однако,
- Внук тебе почитает "Войну и мир", потому что развитие будет уско-
ренное. А медицина будет такая, что люди будут до ста - ста двадцати лет
жить.
- Ну, это уж ты... приврал.
- Почему?! Уже сейчас эта проблема решается. Сто двадцать лет-это
нормальный срок считается. Мы только не располагаем данными. Но мы
возьмем их у соседей по Галактике.
- А сами-то не можете - чтоб на сто двадцать?
- Сами пока не можем. Это медленный процесс. Может, и докатимся ког-
да-нибудь, что будем сто двадцать лет жить, но это еще не скоро. Быстрее
будет построить такой космический корабль, который долетит до Галактики.
И возможно, там этот процесс уже решен: открыто какое-нибудь ле-
карство...
- Сто двадцать лет сам не захочешь. Надоест.
- Ты не захочешь, а другие - с радостью. Будет такое средство...
- "Средство".,. Открыли бы с похмелья какое-нибудь средство - и то
ладно. А то башка, как этот... как бачок из-под самогона,
- Не надо пить.
- Пошел ты!..
Замолчали.
Юрка сел за учебники.
- У вас только одно на языке: "будет! будет!.." - опять начал ста-
рик,Трепачи. Ты вот - шешнадцать лет будешь учиться, а начнет человек
помирать, чего ты ему сделаешь?
- Вырежу чего-нибудь.
- Дак если ему срок подошел помирать, чего ты ему вырежешь?
- Я на такие... дремучие вопросы не отвечаю.
- Нечего отвечать, вот и не отвечаете.
- Нечего?.. А вот эти люди!..- сгреб кучу книг и показал,- Вот этим
людям тоже нечего отвечать?! Ты хоть одну прочитал?
- Там читать нечего - вранье одно.
- Ладно! - Юрка вскочил и опять начал ходить по избе.- Чума раньше
была?
- Холера?
- Ну, холера.
- Была. У нас в двадцать...
- Где она сейчас? Есть?
- Не приведи господи! Может, будет ишо...
- В том-то и дело, что не будет. С ней научились бороться. Дальше:
если бы тебя раньше бешеная собака укусила, что бы с тобой было?
- Сбесился бы.
- И помер. А сейчас - сорок уколов, и вер. Человек живет. Туберкулез
был неизлечим? Сейчас, пожалуйста: полгода - и человек как огурчик! А
кто это все придумал? Ученые! "Вранье"... Хоть бы уж помалкивали, если
не понимаете.
Старика раззадорил тоже этот Юркин наскок.
- Так. Допустим. Собака - это ладно, А вот змея укусит?.. Иде они бы-
ли, доктора-то, раньше? Не было. А бабка, бывало, пошепчет - и как рукой
сымет. А вить она институтов никаких не кончала.
- Укус был не смертельный. Вот и все.
- Иди подставь: пусть она разок чикнет куда-нибудь... .
- Пожалуйста! Я до этого укол сделаю, и пусть кусает сколько влезет -
я только улыбнусть.
- Хвастунишка.
- Да вот же они, во-от! - Юрка опять показал книги.- Люди на себе
проверяли! А знаешь ты, что когда академик Павлов помирал, то он созвал
студентов и стал им диктовать, как он помирает,
- Как это?
- Так. "Вот,- говорит,- сейчас у меня холодеют ноги - записывайте".
Они записывали. Потом руки отнялись. Он говорит: "Руки отнялись".
- Они пишут?
- Пишут, Потом сердце стало останавливаться, он говорит: "Пишите".
Они плакали и писали,- У Юрки у самого защипало глаза от слез. На стари-
ка рассказ тоже произвел сильное действие.
- Ну?..
- И помер. И до последней минуты все рассказывал, потому что это надо
было для науки. А вы с этими вашими бабками еще бы тыщу лет в темноте
жили... "Раньше было! Раньше было!.." Вот так было раньше?! - Юрка подо-
шел к розетке, включил радио. Пела певица.- Где она? Ее же нет здесь!
- Кого?
- Этой... кто поет-то.
- Дак это по проводам...
- Это - радиоволны! "По проводам". По проводам - это у нас здесь, в
деревне, только. А она, может, где-нибудь на Сахалине поет - что, туда
провода протянуты?
- Провода. Я в прошлом годе ездил к Ваньке, видал: вдоль железной до-
роги провода висят.
Юрка махнул рукой:
- Тебе не втолковать. Мне надо уроки учить. Все.
- Ну и учи.
- А ты меня отрываешь.- Юрка сел за стол, зажал ладонями уши и стал
читать.
Долго в избе было тихо.
- Он есть на карточке? - спросил старик.
- Кто?
- Тот ученый, помирал-то который.
- Академик Павлов? Вот он,
Юрка подал старику книгу и показал Павлова. Старик долго и серьезно
разглядывал изображение ученого.
- Старенький уж был.
- Он был до старости лет бодрый и не напивался, как... некоторые.-
Юрка отнял книгу.- И не валялся потом на печке, не матерился. Он в го-
родки играл до самого последнего момента, пока не свалился. А сколько он
собак прирезал, чтобы рефлексы доказать!.. Нервная система - это же его
учение. Почему ты сейчас хвораешь?
- С похмелья, я без Павлова знаю.
- С похмелья-то с похмелья, но ты же вчера оглушил свою нервную сис-
тему, затормозил, а сегодня она... распрямляется. А у тебя уж условный
рефлекс выработался: как пенсия, так обязательно пол-литра. Ты уже не
можешь без этого,- Юрка ощутил вдруг некое приятное чувство, что он мо-
жет спокойно и убедительно доказывать старику весь вред и все пос-
ледствия его выпивок. Старик слушал.- Значит, что требуется? Перебороть
этот рефлекс. Получил пенсию на почте. Пошел домой... И ноги у тебя сами
поворачивают в сельмаг. А ты возьми пройди мимо. Или совсем другим пере-
улком пройди.
- Я хуже маяться буду.
- Раз помаешься, два, три - потом привыкнешь. Будешь спокойно идти
мимо сельмага и посмеиваться.
Старик привстал, свернул трясущимися пальцами цигарку, прикурил. За-
тянулся и закашлялся.
- Ох, мать твою... Кхох!.. Аж выворачивает всего. Это ж надо так!
Юрка сел опять за учебники.
Старик кряхтя слез с печки, надел пимы, полушубок, взял нож и вышел в
сенцы. "Куда это он?"- подумал Юрка.
Старика долго не было. Юрка хотел уж было идти посмотреть, куда он
пошел с ножом. Но тот пришел сам, нес в руках шмат сала в ладонь величи-
ной.
- Хлеб-то есть? - спросил строго.
- Есть. А что?
- На, поешь с салом, а то загнесся загодя со своими академиками...
пока их изучишь всех.
Юрка даже растерялся.
- Мне же нечем отдавать будет - у нас нету...
- Ешь. Там чайник в печке - ишо горячий, наверно... Поешь.
Юрка достал чайник из печки, налил в кружку теплого еще чая, нарезал
хлеба, ветчины и стал есть. Старик с трудом залез опять на печь и смот-
рел оттуда на Юрку.
- Как сало-то?
- Вери вел! Первый сорт.
- Кормить ее надо уметь, свинью-то. Одни сдуру начинают ее напички-
вать осенью - получается одно сало, мяса совсем нет. Другие наоборот -
маринуют: дескать, мясистее будет. Одно сало-то не все любят. Заколют:
ни мяса, ни сала. А ее надо так: недельку покормить как следовает, потом
подержать впроголодь, опять недельку покормить, опять помариновать...
Вот оно тогда будет слоями: слой сала, слой мяса. Солить тоже надо
уметь...
Юрка слушал и с удовольствием уписывал мерзлое душистое сало,
действительно на редкость вкусное.
- Ох, здорово! Спасибо.
- Наелся?
- Ага.- Юрка убрал со стола хлеб, чайник. Сало еще осталось.- А это
куда?
- Вынеси в сени, на кадушку. Вечером ишо поешь.
Юрка вынес сало в сенцы. Вернулся, похлопал себя по животу, сказал
весело:
- Теперь голова лучше будет соображать... А то... это... сидишь - ма-
ленько кружится.
- Ну вот,- сказал довольный дед, укладываясь опять на спину.- Ох,
мать твою в душеньку!.. Как ляжешь, так опять подступает.
- Может, я пойду куплю четвертинку! - предложил Юрка.
Дед помолчал.
- Ладно... пройдет так. Потом, попозже, курям посыплешь да коровенке
на ночь пару навильников дашь. Воротчики только закрыть не забудь!
- Ладно. Значит, так: что у нас еще осталось? География. Сейчас мы
ее... галопом.- Юрке сделалось весело: поел хорошо, уроки почти готовы -
вечером можно на лыжах покататься.
- А у его чего же родных-то никого, што ли, не было? - спросил вдруг
старик.
- У кого? - не понял Юрка.
- У того академика-то. Одни студенты стояли?
- У Павлова-то? Были, наверно. Я точно не знаю. Завтра спрошу в шко-
ле.
- Дети-то были, поди?
- Наверно. Завтра узнаю.
- Были, конешно. Никого если бы не было родных-то, не много надикту-
ешь. Одному-то плохо,
Юрка не стал возражать. Можно было сказать: а студенты-то! Но он не
стал говорить.
- Конечно,- согласился он.- Одному плохо.
Василий Шукшин. Крепкий мужик

В третьей бригаде колхоза "Гигант" сдали в эксплуатацию новое складс-
кое помещение. Из старого склада - из церкви - вывезли пустую вонючую
бочкотару, мешки с цементом, сельповские кули с сахаром-песком, с солью,
вороха рогожи, сбрую (коней в бригаде всего пять, а сбруи нашито на доб-
рых полтора десятка; оно бы ничего, запас карман не трет, да мыши окаян-
ные... И дегтярилн, и химией обсыпали сбрую - грызут), метла, грабли,
лопаты... И осталась она пустая, церковь, вовсе теперь никому не нужная.
Она хоть небольшая, церковка, а оживляла деревню (некогда сельцо), соби-
рала ее вокруг себя, далеко выставляла напоказ.
Бригадир Шурыгин Николай Сергеевич постоял перед ней, подумал... По-
дошел к стене, поколупал кирпичи подвернувшимся ломиком, закурил и пошел
домой. Встретившись через два дня с председателем колхоза, Шурыгин ска-
зал:
- Церква-то освободилась теперь...
- Ну.
- Чего с ней делать-то?
- Закрой, да пусть стоит. А что?
- Там кирпич добрый, я бы его на свинарник пустил, чем с завода-то
возить.
- Это ее разбирать - надо пятерым полмесяца возиться. Там не кладка,
а литье. Черт их знает, как они так клали!
- Я ее свалю.
- Как?
- Так. Тремя тракторами зацеплю - слетит как миленькая,
- Попробуй.
В воскресенье Шурыгин стал пробовать. Подогнал три могучих тракто-
ра... На разной высоте обвели церковку тремя толстыми тросами, под тросы
- на углах и посреди стены - девять бревен...
Сперва Шурыгин распоряжался этим делом, как всяким делом,- крикливо,
с матерщиной. Но когда стал сбегаться народ, когда кругом стали ахать и
охать, стали жалеть церковь, Шурыгин вдруг почувствовал себя важным дея-
телем с неограниченными полномочиями. Перестал материться и не смотрел
на людей - вроде и не слышал их и не видел.
- Николай, да тебе велели али как? - спрашивали.- Не сам ли уж наду-
мал?
- Мешала она тебе?!
Подвыпивший кладовщик, Михаиле Беляков, полез под тросами к Шурыгину.
- Колька, ты зачем это?
Шурыгин всерьез затрясся, побелел:
- Вон отсудова, пьяная харя!
Михаиле удивился и попятился от бригадира. И вокруг все удивились и
примолкли. Шурыгин сам выпивать горазд и никогда не обзывался "пьяной
харей", Что с ним?
Между тем бревна закрепили, тросы подровняли... Сейчас взревут трак-
торы, и произойдет нечто небывалое в деревне - упадет церковь. Люди пос-
тарше все крещены в ней, в пей отпевали усопших дедов и прадедов, как
небо привыкли видеть каждый день, так и ее...
Опять стали раздаваться голоса:
- Николай, кто велел-то?
- Да сам он!.. Вишь, морду воротит, черт.
- Шурыгин, прекрати своевольничать!
Шурыгин - ноль внимания. И все то же сосредоточенное выражение на ли-
це, та же неподкупная строгость во взгляде. Подтолкнули из рядов жену
Шурыгина, Кланьку... Кланька несмело - видела: что-то непонятное творит-
ся с мужем - подошла.
- Коль, зачем свалить-то хочешь?
- Вон отсудова! - велел и ей Шурыгин. - И не лезь!
Подошли к трактористам, чтобы хоть оттянуть время - побежали звонить
в район и домой к учителю. Но трактористам Шурыгин посулил по бутылке на
брата и наряд "на исполнение работ".
Прибежал учитель, молодой еще человек, уважаемый в деревне.
- Немедленно прекратите! Чье это распоряжение? Это семнадцатый век!..
- Не суйтесь не в свое дело,- сказал Шурыгин.
- Это мое дело! Это народное дело!..- Учитель волновался, поэтому не
мог найти сильные, убедительные слова, только покраснел и кричал: - Вы
не имеете права! Варвар! Я буду писать!..
Шурыгин махнул трактористам... Моторы взревели. Тросы стали натяги-
ваться. Толпа негромко, с ужасом вздохнула. Учитель вдруг сорвался с
места, забежал с той стороны церкви, куда она должна была упасть, стал
под стеной.
- Ответишь за убийство! Идиот...
Тракторы остановились.
- Уйди-и! - заревел Шурыгин. И на шее у него вспухли толстые жилы.
- Не смей трогать церковь! Не смей!
Шурыгин подбежал к учителю, схватил его в беремя и понес прочь от
церкви. Щуплый учитель вырывался как мог, но руки у Шурыгина крепкие.
- Давай! - крикнул он трактористам,
- Становитесь все под стену! - кричал учитель всем.- Становитесь!..
Они не посмеют! Я поеду в область, ему запретят!..
- Давай, какого!.. - заорал Шурыгин трактористам.
Трактористы усунулись в кабины, взялись за рычаги.
- Становитесь под стену! Становитесь все!..
Но все не двигались с места. Всех парализовало неистовство Шурыгина.
Все молчали. Ждали,
Тросы натянулись, заскрипели, затрещали, зазвенели... Хрустнуло одно
бревно, трос, врезавшись в угол, запел балалаечной струной. Странно, что
все это было хорошо слышно - ревели же три трактора, напрягая свои же-
лезные силы. Дрогнул верх церкви... Стена, противоположная той, на какую
сваливали, вдруг разодралась по всей ширине... Страшная, черная в глуби-
не, рваная щель на белой стене пошла раскрываться. Верх церкви с маков-
кой поклонился, поклонился и ухнул вниз.
Шурыгин отпустил учителя, и тот, ни слова не говоря, пошел прочь от
церкви, Два трактора еще продолжали скрести гусеницами землю. Средний по
высоте трос прорезал угол и теперь без толку крошил кирпичи двух стен,
все глубже врезаясь в них. Шурыгин остановил тракторы. Начали по-новой
заводить тросы. Народ стал расходиться. Остались самые любопытные и ре-
бятишки. Через три часа все было кончено. От церкви остался только невы-
сокий, с неровными краями остов. Церковь лежала бесформенной грудой,
прахом. Тракторы уехали.
Потный, весь в пыли и известке, Шурыгин пошел звонить из магазина
председателю колхоза.
- Все, угорела! - весело закричал в трубку.
Председатель, видно, не понял, кто угорел.
- Да церква-то! Все, мол, угорела! Ага. Все в порядке. Учитель тут
пошумел малость... Но! Учитель, а хуже старухи. Да нет, все в порядке.
Гробанулась здорово! Покрошилось много, ага. Причем они так: по три, по
четыре кирпича - кусками. Не знаю, как их потом долбать... Попробовал
ломиком - крепкая, зараза. Действительно, литье! Но! Будь здоров! Ниче-
го.
Шурыгин положил трубку. Подошел к продавщице, которую не однажды по-
дымал ночами с постели - кто-нибудь приезжал из района рыбачить, засижи-
вались после рыбалки у бригадира до вторых петухов.
- Видела, как мы церкву уговорили? - Шурыгин улыбался, довольный,
- Дурацкое дело нехитрое,- не скрывая злости, сказала продавщица.
- Почему дурацкое? - Шурыгин перестал улыбаться,
- Мешала она тебе, стояла?
- А чего ей зря стоять? Хоть кирпич добудем...
- А то тебе, бедному, негде кирпич достать! Идиот!
- Халява! - тоже обозлился Шурыгин. - Не понимаешь, значит, помалки-
вай.
- Разбуди меня еще раз посередь ночи, разбуди, я те разбужу! Халя-
ва... За халяву-то можно и по морде получить, Дам вот счас гирькой по
кумполу, узнаешь халяву.
Шурыгин хотел еще как-нибудь обозвать дуру продавщицу, но подошли
вездесущие бабы.
- Дай бутылку.
- Иди промочи горло-то,-заговорили сзади.- Пересохло.
- Как же - пыльно!
- Руки чесались у дьявола...
Шурыгин пооглядывался строго на баб, но их много, не перекричать. Да
и злость их - какая-то необычная: всерьез ненавидят. Взял бутылку, пошел
из магазина. На пороге обернулся, сказал:
- Я вам прижму хвосты-то!
И скорей ушел.
Шел, злился: "Ведь все равно же не молились, паразитки, а теперь хай
устраивают. Стояла - никому дела не было, а теперь хай подняли".
Проходя мимо бывшей церкви, Шурыгин остановился, долго смотрел на ре-
бятишек, копавшихся в кирпичах. Смотрел и успокаивался. "Вырастут, будут
помнить: при нас церкву свалили. Я вон помню, как Васька Духанин с нее
крест своротил. А тут - вся грохнулась. Конечно, запомнят. Будут своим
детишкам рассказывать: дядя Коля Шурыгин зацепил тросами и...- Вспомни-
лась некстати продавщица, и Шурыгин подумал зло и непреклонно: - И нече-
го ей стоять, глаза мозолить".
Дома Шурыгина встретили форменным бунтом: жена, не приготовив ужина,
ушла к соседкам, хворая мать заругалась с печки:
- Колька, идол ты окаянный, грех-то какой взял на душу!.. И молчал,
ходил молчал, дьяволина... Хоть бы заикнулся раз - тебя бы, может, обра-
зумили добрые люди. Ох горе ты мое горькое, теперь хоть глаз не кажи на
люди. Проклянут ведь тебя, прокляну-ут! И знать не будешь, откуда напас-
ти ждать: то ли дома окочурисся в одночасье, то ли где лесиной прижмет
невзначай...
- Чего эт меня проклинать-то возьмутся? От нечего делать?
- Да грех-то какой!
- Ваську Духанина прокляли - он крест своротил? Наоборот, большим че-
ловеком стал...
- Тада время было другое. Кто тебя счас-то подталкивал - рушить ее?
Кто? Дьявол зудил руки... Погоди, тебя ишо сама власть взгреет за это.
Он вот, учитель-то, пишет, сказывали, он вот напишет куда следоват - уз-
наешь. Гляди-ко, тогда устояла, матушка, так он теперь нашелся. Идол ты
лупоглазый,
- Ладно, лежи хворай.
- Глаз теперь не кажи на люди...
- Хоть бы молиться ходили! А то стояла - никто не замечал...
- Почто это не замечали! Да, бывало, откуда ни идешь, а ее уж видишь.
И как ни пристанешь, а увидишь ее - вроде уж дома. Она сил прибавляла...
- Сил прибавляла... Ходят они теперь пешком-то! Атомный век, понима-
ешь, они хватились церкву жалеть. Клуба вон нету в деревне - ни один
черт ни охнет, а тут - загоревали. Переживут!
- Ты-то переживи теперь! Со стыда теперь усохнешь...
Шурыгин, чтобы не слышать ее ворчанья, ушел в горницу, сел к столу,
налил сразу полный стакан водки, выпил. Закурил. "К кирпичам, конечно,
ни один дьявол не притронется,- подумал.- Ну и хрен с ними! Сгребу
бульдозером в кучу и пусть крапивой зарастает".
Жена пришла поздно. Шурыгин уже допил бутылку, хотелось выпить еще,
но идти и видеть злую продавщицу не хотелось - не мог. Попросил жену:
- Сходи возьми бутылку.
- Пошел к черту! Он теперь дружок тебе,
- Сходи, прошу...
- Тебя просили, ты послушал? Не проси теперь и других. Идиот.
- Заткнись, Туда же...
- Туда же! Туда же, куда все добрые люди! Неужели туда же, куда ты,
харя необразованная? Просили, всем миром просили - нет! Вылупил шары-то
свои...
- Замолчи! А то опояшу разок...
- Опояшь! Тронь только, харя твоя бесстыжая!.. Только тронь!
"Нет, это, пожалуй, на всю ночь. С ума посходили все".
Шурыгин вышел во двор, завел мотоцикл... До района восемнадцать кило-
метров, там магазин, там председатель колхоза. Можно выпить, поговорить.
Кстати, рассказать, какой ему тут скандал устроили... Хоть посмеяться.
На повороте из переулка свет фары выхватил из тьмы безобразную груду
кирпича, пахнуло затхлым духом потревоженного подвала.
"Семнадцатый век, - вспомнил Шурыгин.- Вот он, твой семнадцатый век!
Писать он, видите ли, будет. Пиши, пиши".
Шурыгин наддал газку... и пропел громко, чтобы все знали, что у него
- от всех этих проклятий-прекрасное настроение:

Что ты, что ты, что ты, что ты!
Я солдат девятой роты,
Тридцать первого полка...
Оп, тирдар-пупия!

Мотоцикл вырулил из деревни, воткнул в ночь сверкающее лезвие света и
помчался по накатанной ровной дороге в сторону райцентра. Шурыгин уважал
быструю езду.
Василий Шукшин. Шире шаг, Маэстро

Притворяшка Солодовников опять опаздывал на работу. Опаздывал он поч-
ти каждый день. Главврач, толстая Анна Афанасьевна, говорила:
- Солодовников, напишу маме!
Солодовников смущался; Анна Афанасьевна (Анфас - называл ее Солодов-
ников в письмах к бывшим сокурсникам своим, которых судьба тоже растол-
кала по таким же углам; они еще писали друг другу, жаловались и острили)
приходила в мелкое движение - смеялась. Молча. Ей нравилось быть настав-
ником и покровителем молодой врача, молодого дон-жуана. Солодовников же,
наигрывая смущение, жалел, что редкое дарование его - нравиться людям -
пропадает зря: Анфас не могла сыграть в его судьбе сколько-нибудь су-
щественную роль; дай бог ей впредь и всегда добывать для больницы спирт,
камфару, листовое железо, радиаторы для парового отопления. Это она уме-
ла. Еще она умела выковыривать аппендицит, Солодовникову случалось де-
лать кое-что посложнее, и он опять жалел, что никто этого не видит. "Я
тут чуть было не соблазнился на аутотрансплантацию,- писал он как-то то-
варищу своему.- Хотел большую подкожную загнать в руку - начитался нови-
нок, вспомнил нашего старика. Но... и но: струсил. Нет, не то: зрителей
нет, вот что. Хучь бей меня, хучь режь меня - я актер. А моя драгоценная
Анфас - не аудитория. Нет".
Солодовников спешил. Мысленно он уже проиграл утреннюю сцену с Анной
Афанасьевной: он нахмурится виновато, сунется к часам... Вообще он после
таких сценок иногда чувствовал себя довольно погано. "Гадкая натура, -
думал. - Главное, зачем! Ведь даже не во спасение, ведь не требуется!"
Но при этом испытывал и некое приятное чувство, этакое дорогое сердцу
успокоение, что - все в порядке, все понятно, дело мужское, неженатое.
Солодовников взбежал на крыльцо, открыл тяжелую дверь на пружине,
придержал ее, чтоб не грохнула... И, раздеваясь на ходу, поспешил к ве-
шалке в коридоре, И когда раздевался, увидел на белой стене, противопо-
ложной окну, большой - в окно - желтый квадрат. Свет. Солнце... И как-то
он сразу вдруг вспыхнул в сознании, этот квадратный желтый пожар,- вес-
на! На дворе желанная, милая весна, Летел по улице, хрустел ледком, ду-
мал черт знает о чем, не заметил, что - весна. А теперь... даже остано-
вился с пальто в руках, засмотрелся на желтый квадрат. И радость, особая
радость - какая-то тоже ясная, надежная, сулящая и вперед тоже тепло и
радость - толкнулась в грудь Солодовникова. В той груди билось жадное до
радости молодое сердце. Солодовников даже удивился и поскорей захотел
собрать воедино все мысли, сосредоточить их на одном; вот - весна, надо
теперь подумать и решить нечто главное. Предчувствие чего-то хорошего
охватило его. Надо только, думал он, собраться, крепко подумать. Всего
двадцать четыре года, впереди целая жизнь, надо что-то такое решить те-
перь же, когда и сила есть, много, и радостно, И весна. Надо начать жить
крупно.
Солодовников прошел в свой кабинетик (у него стараниями все той же
добрейшей Анны Афанасьевны зачем-то был свой кабинетик), сел к столу и
задумался, Не пошел к Анне Афанасьевне. Она сейчас сама придет.
Ни о чем определенном он не думал, а все жила в нем эта радость, ка-
кая вломилась сейчас - с весной, светом - в душу, все вникал он в нее, в
радость, вслушивался в себя... И невольно стал вслушиваться и в звуки за
окном: на жесть подоконника с сосулек, уже обогретых солнцем, падали
капли, и мокрый шлепающий звук их, такой неожиданный, странный в это яс-
ное, солнечное утро с легким морозцем, стал отзываться в сердце - каждым
громким шлепком - радостью же. Нет, надо все сначала, думал Солодовни-
ков. Хватит, Хорошо еще, что институт закончил, пока валял дурака, у
других хуже бывает. Он верил, что начнет теперь жить крупно - самое вре-
мя, весна: начало всех начал. Отныне берем все в свои руки, хватит.
Двадцать пять плюс двадцать пять - пятьдесят. К пятидесяти годам надо
иметь... кафедру в Москве, свору учеников и огромное число работ. Не к
пятидесяти, а к сорока пяти. Придется, конечно, поработать, но... почему
бы не поработать!
Солодовников встал, прошелся по кабинетику. Остановился у окна. Ра-
дость все не унималась. Огромная земля... Огромная жизнь. Но - шаг поши-
ре, пошире шаг, маэстро! Надо успеть отшагать далеко. И начнется этот
славный поход - вот отсюда, от этой весны.
Солодовников опять подсел к столу, достал ручку, поискал бумагу в
столе, не нашел, вынул из кармана записную книжку и написал на чистой
страничке:

Отныне буду так:
Холодный блеск ума,
Как беспощадный блеск кинжала:
Удар - закон.
Удар - конец.
Удар - и все сначала.

Прочитал, бросил ручку и опять стал ходить по кабинетику. Закурил.
Его поразило, что он написал стихи. Он никогда не писал стихов. Он даже
не подозревал, что может их писать. Вот это да1 Он подошел к столу, пе-
речитал стихи... Хм. Может, они, конечно, того... нагловатые. Но дело в
том, что это и не стихи, это своеобразная программа, что ли, сформулиро-
валась такими вот словами. Он еще прошелся по кабинетику... Вдруг засме-
ялся вслух. Стихи хирурга: "Удар-конец. Удар-и все сначала". Что снача-
ла: новый язвенник? Ничего... Он порадовался тому, что не ошалел от ра-
дости, написав стихи, а нашел мудрость обнаружить их смешную слабость.
Но их надо сохранить: так - смешно и наивно - начиналась большая жизнь.
Солодовников спрятал книжечку. Если к пятидесяти годам не устать, как...
лошади, и сохранить чувство юмора, то их можно потом и вспомнить.
А за окном все шлепало и шлепало в подоконник. И заметно согревалось
окно, Весна работала. Солодовников почувствовал острое желание действо-
вать.
Он вышел в коридор, прошел опять мимо желтого пятна на стене, подмиг-
нул ему и мысленно сказал себе: "Шире шаг, маэстро!"
Анна Афанасьевна, конечно, говорила по телефону и, конечно, о листо-
вом железе.
Они кивнули друг другу.
- Я понимаю, Николай Васильевич,- любезно говорила Анна Афанасьевна в
трубку, - я вас прекрасно понимаю... Да. Да!.. Пятнадцать листов.
"Мы все прекрасно понимаем, Николай Васильевич",- съязвил про себя
Солодовников, присаживаясь на белую табуретку.
Не зло съязвил, легко - от избытка доброй силы. Не терпелось скорей
заговорить с Анной Афанасьевной.
- Я вас прекрасно понимаю, Николай Васильевич!.. Хорошо. Бу сделано!
- Анна Афанасьевна пришла в мелкое движение - засмеялась беззвучно.- Я в
долгу не останусь. До свиданья! Нет, не у нас, не у нас... Что вы все
боитесь нас, как... не знаю... До свиданья - на нейтральной почве! В
ресторане? - Анфас опять вся заколебалась.- Ну, посмотрим. Ну, лады!
Всего,
"Господи-весь юмор: "бу сделано", "лады", - удивился Солодовников. -
И не жалко времени - болтать! Тут теперь каждая минута дорога".
- Ну-с, Георгий Николаевич...- Анна Афанасьевна весело и значительно
посмотрела на Солодовникова.
- Да здравствует листовое железо! - тоже весело сказал Солодовников
без всякого смущения, даже притворного. Он прямо смотрел Анне Афанасьев-
не в глаза.
- В смысле? - спросила та.
- В смысле: у нас будет самодельный холодильник.- Солодовников встал,
подошел к окну, постоял, руки в карманы, чувствуя за собой удивленный
взгляд главврача... Качнулся с носков на пятки. И соврал. Крупно. Неожи-
данно.
- Начал писать работу, Анна Афанасьевна. "Письма из глубинки. Записки
врача". Это как-то случилось само собой-эти "Письма из глубинки". И Со-
лодовникова опять поразило: это же ведь то, что нужно! С этого же и надо
начинать. Неужели начался неосознанный акт творчества? Если, конечно,
это не "удар-закон". Нет, это реально, умно, точно: это описание инте-
ресных случаев операционной практики в условиях сельской больницы. В
форме писем к Другу "Н". Тут и легкая ирония по поводу этих самых усло-
вий, описание самодельного холодильника - глубокой землянки, обшитой из-
нутри листовым железом,- и легко, вскользь - весна... Но конечно же
главным образом работа, работа, работа. Изнуряющая. Радостная. Смелая.
Подвижническая. Любовь населения... Уважение. Ночные поездки. Аутот-
рансплантация. Прободная в условиях полевого стана. Благодарность ста-
рушки, ее смешная, искренняя молитва за молоденького неверующего вра-
ча... Все это сообразилось в один миг, вдруг, отчетливо, с радостью. Со-
лодовников повернулся к Анне Афанасьевне... Да, тут, конечно, и заботли-
вая, недалекая хлопотунья Анна Афанасьевна, главврач... Которая, прочи-
тав "Записки" в рукописи, скажет, удивленная: "Прямо как роман!" - "Лад-
но, а как врачу вам это интересно?" - "Очень! Тут же есть просто уни-
кальные случаи!" - "А за себя... не в обиде на автора?" - "Да нет, чего
обижаться? Все правда".
- Что, Анна Афанасьевна?
- Уже начали писать? - спросила Анна Афанасьевна.- Записки-то. Поэто-
му и опоздали?
- Поэтому и опоздал,- Солодовников обиделся на главврача: солдафон в
юбке, одно листовое железо в голове.- Извините,- сухо добавил он,-
больше этого не случится.- Смотреть на часы и огорчаться притворно он не
стал. "Все,- подумал он.- Хватит. Пора кончать эти... ужимки и прыжки".
Вспомнил свое стихотворение.
- Какой-то вы сегодня странный.
- Что с этим язвенником, с трактористом? - спросил Солодовников.- Бу-
дем оперировать?
Анна Афанасьевна больше того удивилась:
- Зубова? Здрасте, я ваша тетя: я его два дня назад в район отправи-
ла. Вы что?
- Почему?
- Потому что вы сами просили об этом, поэтому. Что с вами?
- Да, да,- вспомнил Солодовников.- А эта девушка с мениском?
- С мениском лежит... Хотите оперировать?
- Да,- твердо сказал Солодовников.- Сегодня же.
Анна Афанасьевна посмотрела на своего помощника долгим взглядом. Со-
лодовников тоже посмотрел на нее - как-то несколько задумчиво, чуть при-
щурив глаза.
- Так,- молвила Анна Афанасьевна.- Ну, что же... Только вот какое де-
ло, Георгий Николаевич: сегодня операцию отложим. Сегодня вы мне поможе-
те, Георгий Николаевич. Меня вызывают в райздрав, а я договорилась с ди-
ректором совхоза насчет железа... Причем, это такой человек, что его на-
до ловить на слове: завтра железа у него не будет, надо брать, пока оно,
так сказать, горячо. Я прошу вас получить сегодня это железо. Завхоз
наш, как вам известно, в отпуске. Солодовников было огорчился, но, поду-
мав, легко согласился:
- Хорошо.
Первая глава в "Записках" будет... о листовом железе. Это сразу вве-
дет в обстоятельства и условия, в каких приходилось работать молодому
врачу.
- Что все-таки с вами такое? - опять не выдержала Анна Афанасьевна.
Ей чисто по-женски интересно было узнать, отчего молодые люди могут за
одну ночь так измениться.- Серьезная любовь?
Солодовников в свою очередь с любопытством посмотрел на главврача:
- Вы ничего не замечаете? Что происходит на земле...
Анна Афанасьевна даже выглянула в окно.
- Что происходит? Не понимаю...
- Не во дворе у нас, вообще на земле.
- Война во Вьетнаме...
- Нет, я не про то. Лады, Анна Афанасьевна, иду добывать железо! Куда
надо идти?
- Надо ехать в Образцовку к директору совхоза. Ненароков Николай Ва-
сильевич. Но раньше надо взять у нас в сельсовете подводу и одного рабо-
чего, там дадут, я договорилась. Скажите Ненарокову, что мы, я или вы,
на днях прочитаем у них в клубе лекцию о вреде алкоголя. Это действи-
тельно надо сделать, я давно обещала. Вы мне сегодня положительно нрави-
тесь, Георгий Николаевич. Любовь, да?
- Разрешите идти? - Солодовников прищелкнул каблуками, улыбнулся сво-
ей доверчивой, как он ее сам называл, улыбкой.
- Разрешаю.
Солодовников вышел к коридор... Пятно света наполовину сползло со
стены на пол. Солодовников нарочно наступил на пятно, постоял... "Время
идет",подумал он. Без сожаления, однако, подумал, а с радостью, как если
бы это обозначало: "Началось мое время. Сдвинулось!"
В кабинетике он опять достал записную книжку и записал:
"Сегодня утром я спросил мою уважаемую Анфас: "Что происходит на зем-
ле?" Анфас честно выглянула в окно... Подумала и сказала: "Война во
Вьетнаме"."А еще?" Она не знала. А на земле была Весна".
Это-начало первой главы "Записок". Солодовникову оно понравилось. С
прозой он, очевидно, в лучших отношениях. Да, с этого дня, с этого утра
время работает на него. На книге, которую он подарит Анне Афанасьевне,
он напишет: "Фоме неверующему-за добро и науку. Автор".
Вот и все. Ну, а теперь-листовое железо!
В сельсовете Солодовникову дали подводу, но того, кто должен был
ехать с ним, там не было.
- Вы, это, заехайте за ним, он живет... вот так вот улица повернет от
сельпо в горку, а вы...
Солодовников поехал один в Образцовку. "Черт с ним, с рабочим, один
погружу". Ехать до Образцовки не так уж долго, но конек попался груст-
ный, не спешил, да Солодовников и не торопил его. Санная езда кончалась;
как выехали на тракт, так потащились совсем тихо и тяжело. Полозья омер-
зительно скрежетали по камням; от копыт лошади, когда она пробовала бе-
жать рысью, летели ошметья талого грязного снега. В санях было голо, Со-
лодовников не догадался попросить охапку сена, чтоб раскинуть ее и раз-
валиться бы на ней, как, он видел, делают мужики.
На выезде из села, у крайних домов, Солодовников увидел початый сто-
жок сена. Стожок был огорожен пряслом, но к нему вела утоптанная тропка.
Солодовников остановил коня и побежал к стожку. Перелез через прясло и
уже запустил руки в пахучую хрустящую благодать, стараясь захватить по-
больше... И тут услышал сзади злой окрик:
- Эт-то что за елкина мать?! Кто разрешил?
Солодовников вздрогнул испуганно и. выдернул руки из сена. К нему по
тропке быстро шел здоровый молодой мужик в синей рубахе, без шапки. Нес
в руке березовый колышек.
- Я хотел под бок себе...- поспешно сказал Солодовников и сам по-
чувствовал, что говорит трусливо и униженно.- Немного - вот столько -
под бок хотел положить...
- А по бокам не хотел? Стяжком вот этим вот... Под бок он хотел! Опо-
яшу вот разок-другой...
- Я врач ваш! - совсем испуганно воскликнул Солодовников.- Мне немно-
го надо-то было... Господи, из-за чего шум?
- Врач...- Мужик присмотрелся к Солодовникову и, должно быть, узнал
врача.- Надо же спросить сперва. Если каждый будет по охапке под бок се-
бе дергать, мне и коровенку докормить нечем будет. Спросить же надо. Тут
много всяких ездиют...
Мужик явно теперь узнал врача, но оттого, что он тем не менее отчитал
его, как школяра, Солодовников очень обиделся.
- Да не надо мне вашего сена, господи! Я немного и хотел-то... под
бок немного... Не надо мне его! - Солодовников повернулся и пошел по це-
лику прямо, проваливаясь по колена в жесткий ноздреватый снег, больно
царапая лодыжки. Он понимал, что - со стороны посмотреть - вовсе глупо:
шагать целиком, когда есть тропинка. Но на тропинке стоял мужик, и его
надо было бы обойти.
- Возьми сена-то! - крикнул мужик.- Чего же пустой пошел?
- Да не надо мне вашего сена! - чуть не со слезами крикнул Солодовни-
ков, резко оглянувшись.- Вы же убьете, чего доброго, из-за охапки сена!
Мужик молча глядел на него.
Солодовников дошел до саней, больно стегнул вожжами кобылу и поехал,
В какойто статье он прочитал у какого-то писателя, что "идиотизма дере-
венской жизни" никогда не было и конечно же нет и теперь. "Сам идиот,
поэтому и идиотизма нет и не было", - зло подумал он про писателя.
Ноги Солодовников поцарапал сильно, теперь саднило, и он решил вер-
нуться в больницу и на всякий случай обезвредить ссадины. Но остановил-
ся, постоял и раздумал, решил, что в совхозе попросит спирту и протрет
ноги.
Он потихоньку ехал дальше и успокоился. Вообще неплохое продолжение
первой главы "Записок". Только с юмором надо как-то... осторожнее, что
ли. При чем тут юмор и ирония? Это должна быть трезвая, деловая вещь,
без всяких этих штучек. В том-то и дело, что не развлекать он собрался,
а поведать о трудной, повседневной, нормальной, если хотите, жизни
сельского врача. Солодовников совсем успокоился, только очень неуютно,
неудобно было в жестких, холодных санях.
Николай Васильевич Ненароков, человек нестарый, сорокалетний, но мед-
лительный (нарочно, показалось Солодовникову), рассудительный... Долго
беседовал с Солодовниковым, присматривался. Узнал, где учился молодой
человек, как попал в эти края (по распределению?), собирается ли оста-
ваться здесь после обязательных трех лет... Солодовникову директор очень
не понравился. Под конец он прямо и невежливо спросил:
- Вы дадите железо?
- А как же? Вы что, обиделись, что расспрашиваю вас? Мне просто инте-
ресно... У меня сынишка подрастает, тоже хочет в медицинский, вот я и
прощупываю, так сказать, почву. Конкурс большой?
- Да, с каждым годом больше.
- Вот,- решил директор.- Нечего и соваться. Есть сельскохозяйственный
- прямая дорога. Верно? Специалисты позарез нужны, без работы не будет.
Солодовников пожал плечами:
- Но если человек хочет...
- Мало ли чего мы хочем! Я, может, хочу... - Директор посмотрел на
молодого врача, не стал говорить, чего он, "может, хочет". Написал на
листке бумаги записку кладовщику, подал Солодовникову:
- Вот - на складе Морозову отдайте. Лупоглазый такой, узнаете. Он не-
бось с похмелья.
- Насчет лекции... Анна Афанасьевна просила передать...
Директор махнул рукой:
- Толку-то от этих лекций! Приезжайте, поговорите. Вот картину ка-
кую-нибудь интересную привезут, я позвоню - приезжайте.
- Зачем? - не понял Солодовников.
- Ну, лекцию-то читать.
- А при чем тут картина?
- А как людей собрать? Перед картиной и прочитаете. Иначе же их не
соберешь, Что?
- Ничего. Я думал, соберутся специально на лекцию.
- Не соберутся,- просто, без всякого выражения сказал директор.- Зна-
чит, Морозова спросите, завскладом.
Морозов внимательно прочитал записку директора и вдруг заявил про-
тест:
- Пятнадцать листов?! А где? У меня их нету. - Он вернул записку. И
при этом пытливо посмотрел на врача. - Откуда они у меня?
- Как же?-растерялся Солодовников.-Они же договорились...
- Кто?
- Главврач и ваш директор.
- Так вот, если они договорились, пусть они вам и выдают. У меня же-
леза нет.- Морозов сунул руки в карманы и отвернулся. Но не отходил. Че-
го-то он ждал от врача, а чего, Солодовников никак не мог понять.- А то
они шибко скорые: Морозов, выдай, Морозов отпусти... А у Морозова на
складе - шаром покати. Тоже мне, понимаешь...
- Как же быть? - спросил Солодовников.
- Не знаю, не знаю, дорогой товарищ. У меня железо приготовлено для
колхоза "Заря", они приедут за ним.- Морозов простуженно, со свистом по-
кашлял в кулак... И опять глянул на врача.- Простыл, к черту,довери-
тельно, совсем не сердито сказал он.- Крутишься день-деньской на ули-
це... Впору к вам ехать - лечиться. Только теперь сообразил Солодовни-
ков, что Морозов хочет опохмелиться,
- Нет железа?
- Есть. Для других. Для вас - нету.
- А телефон тут есть где-нибудь?
- Зачем?
- Я позвоню директору. Что это такое, в конце концов: я бросил
больных, еду сюда, а тут стоит... некий субъект и корчит из себя черт
знает что! Где телефон?
Морозов вынул руки из карманов, нехорошо сузил глаза на врача-молоко-
соса:
- А полегче, например,- это как, можно? Без гонора. Мм?
- Где телефон?! - крикнул Солодовников, сам удивляясь своей нахрапис-
тости.- Я вам покажу гонор. И кое-что еще! Мы найдем железо... Я сейчас
не директору, а в райком буду звонить. Где телефон?
Морозов пошел под навес, сдернул со штабеля толь - там было листовое
железо.
- Отсчитывайте пятнадцать листов,- спокойно сказал Морозов,- а мне,
пожалуйста, сообщите вашу фамилию.
- Солодовников Георгий Николаевич.
Морозов записал.
- За субъекта... как вы выразились, придется ответить.
- Отвечу,
- Если всякие молокососы будут приезжать и обзываться...
- За молокососа тоже придется ответить. Вы на что намекаете? Что у
нас молокососам жизни человеческие доверяют?
- Ничего, ничего,- сказал Морозов. Но такой поворот дела его явно не
устраивал. Солодовников подъехал с санями к штабелю и стал кидать листы
в сани. Морозов стоял рядом, считал.
- Привет тете,- сказал Солодовников, отсчитав пятнадцать листов. И
поехал. Морозов закрывал штабель. На Солодовникова не оглянулся,
Солодовников поехал с хорошим настроением... Только опять было неу-
добно в санях. Теперь еще железо мешало. Он пристроился сидеть на отво-
дине саней, на железе - совсем холодно.
Дорога, когда поехал обратно, вовсе раскисла, и лошадь всерьез напря-
галась, волоча тяжелые сани по чавкающей мешанине из снега, земли и кам-
ней,
"Вот так и надо! - удовлетворенно думал Солодовников. - В дальнейшем
будет только так". Неприятно кольнуло воспоминание о мужике с колышком,
но он постарался больше не думать об этом.
Но - то ли сани очень уж медленно волоклись, то ли малость сегодняш-
них дел и каких-то глупых стычек - радость и удовлетворение почему-то
оставили Солодовникова. Стал безразличен хороший солнечный день, даль
неоглядная, где распахнулась во всю красу мокрая весна,- стали безраз-
личны все эти запахи, звуки, пятна... Ну, весна, ну, что же теперь -
козлом, что ли, прыгать? Куда как приятнее и веселее вечером. Вечером
они уговорились - компанией в пять-шесть человек - играть в фантики и
целоваться. Будет музыка, винишко... Будет там эта курносенькая хохотуш-
ка, учительница немецкого языка... Она хохотушка-то хохотушка, но умна,
черт бы ее побрал, читала много, друзей интересных оставила в городе.
Тут что-то такое... сердчишко у врача вздрагивает. Вздрагивает, чего
там. Малость она, правда, вульгаритэ: носик. К тридцати годам носик этот
самый на лоб полезет. Курносые предрасположены к полноте. Но где они
еще, эти ее тридцать пять - сорок лет! Солодовников подстегнул кобылку.
Пока он сгрузил в больнице железо и пока отвел лошадь в сельсовет и
опять вернулся в больницу, прошло много времени. Солодовников чувство-
вал, что устал. Руки тряслись. Он умылся в кабинетике, хотел пойти пос-
мотреть девушку с мениском, но решил, что завтра с утра. Вошла уборщица
и сказала, что там названивают без конца, а Анны Афанасьевны нету,
- Ну и что? Скажите, что ее нету.
- Может, вы послушаете. Они там говорят: кто есть, мол.
Солодовников пошел в кабинет главврача, посидел у телефона, дождался,
когда он затрещал, снял трубку.
- Больница. Солодовников... Она в районе... А-а, это вы? Получил, по-
лучил. Пятнадцать листов, все в порядке. Спасибо... Лекцию?.. Нет, се-
годня не получится. Нет. Я не смогу... занят, а Анна Афанасьевна... не
знаю, когда она приедет. Нет, я занят. Я оставлю ей записку... Во
сколько сеанс-то? Я напишу ей. До свиданья.
Солодовников положил трубку, посидел... И все-таки пошел в палату к
девушке с мениском. Посмотрел ее ногу, поговорил с девушкой, с удо-
вольствием похлопал ее по румяной щеке, пошутил. Поговорил с другими
больными, послушал их справедливые, скучные слова. Сказал, что на дворе
- весна. И ушел. Вошел опять в свой кабинетик, посмотрел на часы - без
пятнадцати три, можно отчаливать. Он снял халат, поправил перед зеркалом
галстук... Закурил, Нащупал в кармане записную книжку, хмыкнул, вспомнив
про стихи, не стал их перечитывать, бросил книжечку в стол, подальше. И
пошел из больницы.
Шел опять той дорогой, какой шел утром, старательно обходил лужи...
Здоровался со встречными - вежливо, с достоинством (он поразительно ско-
ро и незаметно как-то научился достоинству), но ни с кем не заговаривал.
"Нет, в курносенькой что-то есть,- думал Солодовников.- Определенно
что-то есть. Но пожалуй, слишком уж серьезно к себе относится - это при
том, что неутомимая хохотушка. Бережет себя... Так - раззадорить можно,
но не больше того. Нет, не больше".
Василий Шукшин. Мастер

Жил-был в селе Чебровка Семка Рысь, забулдыга, но непревзойденный
столяр. Длинный, худой, носатый - совсем не богатырь на вид. Но вот Сем-
ка снимает рубаху, остается в одной майке, выгоревшей на солнце... И
тогда-то, когда он, поигрывая топориком, весело лается с бригадиром,
тогда-то видна вся устрашающая сила и мощь Семки. Она - в руках... Руки
у Семки не комкастые, не бугристые, они ровные от плеча до кисти, толс-
тые, словно литые. Красивые руки. Топорик в них - игрушечный. Кажется,
не знать таким рукам усталости, и Семка так, для куража, орет:
- Что мы тебе, машины? Тогда иди заведи меня - я заглох. Но подходи
осторожней - лягаюсь!
Семка не злой человек. Но ему, как он говорит, "остолбенело все на
свете", и он транжирит свои "лошадиные силы" на что угодно: поорать, по-
зубоскалить, нашкодить где-нибудь,- милое дело. Временами он крепко
пьет. Правда, полтора года в рот не брал, потом заскучал и снова стал
поддавать.
- Зачем же, Семка? - спрашивали.
- Затем, что так - хоть какой-то смысл есть, Я вот нарежусь, так? И
неделю хожу - вроде виноватый перед вами. Меня не тянет как-нибудь насо-
лить вам, я тогда лучше про вас про всех думаю. Думаю, что вы лучше ме-
ня. А вот не пил полтора года, так насмотрелся на вас... Тьфу! И потом:
я же не валяюсь каждый день под бочкой.
Пьяным он безобразен не бывал, не оскорблял жену - просто не замечал
ее.
- Погоди, Семка, на запой наладишься,- стращали его.- Они все так,
запойники-то: месяц не пьют, два, три, а потом все до нитки с себя спус-
кают. Дождешься.
- Ну так, ладно,- рассуждал Семка,- я пью, вы - нет. Что вы такого
особенного сделали, что вам честь и хвала? Работаю я наравне с вами, де-
ти у меня обуты-одеты, я не ворую, как некоторые...
- У тебя же золотые руки! Ты бы мог знаешь как жить!.. Ты бы как сыр
в масле катался, если бы не пил-то.
- А я не хочу как сыр в масле. Склизко.
Он, правда, из дома ничего не пропивал, всю зарплату отдавал семье.
Пил на то, что зарабатывал слева. Он мог такой шкаф "изладить", что у
людей глаза разбегались. Приезжали издалека, просили сделать, платили
большие деньги. Его даже писатель один, который отдыхал летом в Чебров-
ке, возил с собой в областной центр, и он ему там оборудовал кабинет...
Кабинет они оба додумались "подогнать" под деревенскую избу (писатель
был из деревни, тосковал по родному).
- Во, дурные деньги-то! - изумлялись односельчане, когда Семка расс-
казывал, какую они избу уделали в современном городском доме.Шешнадцатый
век!
- На паркет настелили плах, обстругали их, и все - даже не покрасили.
Стол - тоже из досок сколотили, вдоль стен - лавки, в углу - лежак. На
лежаке никаких матрасов, никаких одеял... Лежит кошма и тулуп, и все.
Потолок паяльной лампой закоптили - вроде по-черному топится. Стены гор-
былем обшили... Шешнадцатый век,- задумчиво говорил Семка.- Он мне ри-
сунки показывал, я все по рисункам делал.
Когда Семка жил у писателя в городе, он не пил, читал разные книги
про старину, рассматривал старые иконы, прялки... Этого добра у писателя
было навалом.
В то же лето, как побывал Семка в городе, он стал приглядываться к
церковке, которая стояла в деревне Талице, что в трех верстах от Чебров-
ки. Церковка была эакрыта давно. Каменная, небольшая, она открывалась
взору вдруг, сразу за откосом, который огибала дорога в Талицу... По ка-
ким-то соображениям те давние люди не поставили ее на возвышении, как
принято, а поставили внизу, под откосом. Еще с детства помнил Семка, что
если идешь в Талицу и задумаешься, то на повороте, у косогора, вздрог-
нешь - внезапно увидишь церковь, белую, изящную, легкую среди тяжкой зе-
лени тополей.
В Чебровке тоже была церковь, но явно позднего времени, большая, с
высокой колокольней. Она тоже давно была закрыта и дала в стене трещину.
Казалось бы - две церкви, одна большая, на возвышении, другая спряталась
где-то под косогором,- какая должна выиграть, если сравнить? Выигрывала
маленькая, под косогором. Она всем брала: и что легкая, и что открыва-
лась глазам внезапно... Чебровскую видно было за пять километров кругом
-на то и рассчитывали строители. Талицкую как будто нарочно спрятали от
праздного взора, и только тому, кто шел к ней, она являлась вся, сразу.
Как-то в выходной день Семка пошел опять к талицкой церкви. Сел на
косогор, стал внимательно смотреть на нее. Тишина и покой кругом. Тихо в
деревне. И стоит в зелени белая красавица - столько лет стоит! - молчит.
Много-много раз видела она, как восходит и заходит солнце, полоскали ее
дожди, заносили снега... Но вот - стоит. Кому на радость? Давно уж ист-
лели в земле строители ее, давно стала прахом та умная голова, что заду-
мала ее такой, и сердце, которое волновалось и радовалось, давно есть
земля, горсть земли. О чем же думал тот неведомый мастер, оставляя после
себя эту светлую каменную сказку? Бога ли он величил или себя хотел по-
казать? Но кто хочет себя показать, тот не забирается далеко, тот норо-
вит поближе к большим дорогам или вовсе на людную городскую площадь -
там заметят. Этого заботило что-то другое - красота, что ли? Как песню
спел человек, и спел хорошо. И ушел. Зачем надо было? Он сам не знал.
Так просила душа. Милый, дорогой человек!.. Не знаешь, что и сказать те-
бе - туда, в твою черную жуткую тьму небытия,- не услышишь. Да и что тут
скажешь? Ну - хорошо, красиво, волнует, радует... Разве в этом дело? Он
и сам радовался, и волновался, и понимал, что - красиво. Что?.. Ничего.
Умеешь радоваться - радуйся, умеешь радовать - радуй... Не умеешь - во-
юй, командуй или что-нибудь такое делай - можно разрушить вот эту сказ-
ку: подложить пару килограммов динамита - дроболызнет, и все дела. Каж-
дому свое.
Смотрел, смотрел Семка и заметил: четыре камня вверху, под карнизом,
не такие, как все,- блестят. Подошел поближе, всмотрелся - да, тот мас-
тер хотел, видно, отшлифовать всю стену. А стена - восточная, и если бы
он довел работу до конца, то при восходе солнца (оно встает из-за косо-
гора) церковка в ясные дни загоралась бы с верхней маковки и постепенно
занималась бы светлым огнем вся, во всю стену - от креста до фундамента.
И он начал эту работу, но почему-то бросил,- может, тот, кто заказывал и
давал деньги, сказал: "Ладно, и так сойдет".
Семка больше того заволновался - захотел понять, как шлифовались кам-
ни. Наверно, так: сперва грубым песком, потом песочком помельче, потом -
сукном или кожей. Большая работа.
В церковь можно было проникнуть через подвал - это Семка знал с
детства, не раз лазил туда с ребятней. Ход в подвал, некогда закрываемый
створчатой дверью (дверь давно унесли), полуобвалился, зарос бурьяном...
Семка с трудом протиснулся в щель и - где на червереньках, где согнув-
шись в три погибели - вошел в придел. Просторно, гулко в церкви... Лег-
кий ветерок чуть шевелил отставший, вислый лист железа на маковке, и шо-
рох тот, едва слышный на улице, здесь звучал громко, тревожно. Лучи све-
та из окон рассекали затененную пустоту церкви золотыми широкими мечами.
Только теперь, обеспокоенный красотой и тайной, оглядевшись, обнару-
жил Семка, что между стенами и полом не прямой угол, а строгое, пра-
вильное закругление желобом внутрь. Попросту, внизу вдоль стен идет ка-
менный прикладок - примерно в метре от стены у основания и в рост чело-
веческий высотой. Наверху он аккуратно сводится на нет со стеной. Для
чего - он, Семка, сперва не сообразил. Отметил только, что камни прик-
ладка, хорошо отесанные и пригнанные друг к другу, внизу - темные, потом
- выше - светлеют и вовсе сливаются с белой стеной. В самом верху купол,
выложен из какого-то особенного камня, и он еще, наверно, шлифован - так
светло, празднично там, под куполом. А всего-то четыре-узких-оконца...
Семка сел на приступку, стал думать: зачем этот каменный прикладок? И
объяснил себе так: мастер убрал прямые углы - разрушил квадрат. Так как
церковка маленькая, то надо было создать ощущение свободы внутри, а нич-
то так не угнетает, не теснит душу, как клетка - квадрат. Он поэтому
внизу положил камни потемней, а по мере того как поднимал прикладок и
выравнивал его со стеной, высветлял: стены, таким образом, как бы отод-
винулись.
Семка сидел в церкви, пока пятно света на каменном полу не подкралось
к его ногам. Он вылез из церкви и пошел домой.
На другой день Семка, сказавшись больным, не пошел на работу, а пое-
хал в райгородок, где была действующая церковь. Батюшку он нашел дома,
неподалеку от церкви. Батюшка отослал сына, с которым учил географию, и
сказал просто:
- Слушаю.
Темные, живые, даже с каким-то озорным блеском глаза нестарого еще
попа смотрели на Семку прямо, твердо - он ждал.
- Ты знаешь талицкую церкву? - Семка почему-то решил, что с писателя-
ми и попами надо говорить на "ты".- Талица, Чебровского района.
- Талицкую?.. Чебровский район... Маленькая такая?
- Ну.
- Знаю.
- Какого она века?
Поп задумался.
- Какого? Боюсь, не соврать бы... Думаю, при Алексее Михайловиче
еще... Сынок-то его не очень баловал народ храмами. Семнадцатый век,
вторая половина, А что?
- Красота-то какая!.. - воскликнул Семка. - Как же вы так?
Поп усмехнулся:
- Слава богу, хоть стоит пока. Красивая, да. Давно не видел ее, но
помню. Внизу, кажется?
- А кто делал, неизвестно?
- Это надо у митрополита узнать. Этого я не могу сказать.
- Но ведь у вас же есть деньги! Есть ведь?
- Ну, допустим.
- Да не допустим, а есть. Вы же от государства отдельно теперь...
- Ты это к чему?
- Отремонтируйте ее - это же чудо! Я возьмусь отремонтировать. За ле-
то сделаю. Двух-трех помощников мне-до холодов сделаем...
- Я, дорогой мой, такие вопросы не решаю. У меня тоже есть на-
чальство... Сходи к митрополиту! - Поп сам тоже заинтересовался.- Сходи,
а чего! Ты веруешь ли?
- Да не в этом дело. Я, как все. Мне жалко - такая красота пропадает.
Ведь сейчас же восстанавливают...
- Восстанавливает государство.
- Но у вас же тоже есть деньги!
- Ты сходи, сходи к митрополиту-то,
- А где он? Здесь разве?
- Нет, ехать надо.
- В область?
- В область.
- У меня с собой денег нет. Я только до тебя ехал.
- А я дам, ты откуда будешь-то?
- Из Чебровки, столяр, Семен Рысь...
- Вот, Семен, съезди-ка! Он у нас человек... умница... Расскажи ему
все. Ты от себя только?
- Как "от себя"? - не понял Семка,
- Сам ко мне-то, или выбрали да послали?
- Сам.
- Ну все равно - съезди! А пока будешь ехать, я ему позвоню - он уже
будет знать, что к нему, примет тебя.
Семен подумал немного.
- Давай! Я потом тебе вышлю.
- Потом договоримся. От митрополита заехай снова ко мне, расскажешь.

Митрополит, крупный, седой старик, с неожиданно тоненьким голоском,
принял Семку радушно.
- Звонил мне отец Герасим... Ну, расскажи, расскажи, как тебя надоу-
мило храм ремонтировать?
Семка отхлебнул из красивой чашки горячего чая.
- Да как?.. Никак. Смотрю - красота. А никому не нужна!..
Митрополит усмехнулся:
- Красивая церковь, я ее знаю. При Алексее Михайловиче, да. Кто архи-
тектор, пока не знаю... Можно узнать. А земли были бояр Борятинских...
Тебе зачем мастера-то знать?
- Да так, интересно. С большой выдумкой человек,
- Мастер большой, потом выясним кто. Ясно, что он знал владимирские
храмы, московские...
- Ведь до чего додумался!.. - И Семка стал рассказывать, как ему уда-
лось разгадать тайну старинного мастера.
Митрополит слушал, кивал головой, иногда говорил: "Ишь ты!" А попутно
Семка выкладывал и свои соображения: стену ту, восточную, отшлифовать,
как и хотел мастер, маковки обшить и позолотить и в верхние окна вста-
вить цветные стекла - тогда под куполом будет такое сияние, такое сия-
ние!.. Мастер туда подобрал какой-то особенный камень, наверно с при-
месью слюды... И если еще оранжевые стекла всадить...
- Все хорошо, все хорошо, сын мой,- перебил митрополит.- Вот скажи
мне сейчас: разрешаем вам ремонтировать талицкую церковь. Назовите, кому
вы поручаете это сделать. Я, не моргнув глазом, называю: Семен Рысь,
столяр из Чебровки. Только... не разрешат мне ее ремонтировать, вот ка-
кое дело, сын мой. Грустное дело.
- Почему?
- Я тоже спрошу: "Почему?" А они меня спросят: "А зачем?" Сколько
дворов в Талице? Это уже я спрашиваю...
- Да в Талице-то мало...
- Дело даже не в этом. Какая же это будет борьба с религией, если они
начнут новые приходы открывать? Ты подумай-ка.
- Да не надо в ней молиться! Есть же всякие музеи...
- Вот музей-то - как раз дело государственное, не наше.
- И как же теперь?
- Я подскажу как. Напишите миром бумагу: так, мол, и так - есть в Та-
лице церковь в запустении. Нам она представляется ценной не с точки зре-
ния религии...
- Не написать нам сроду такой бумаги. Ты сам напиши,
- Я не могу. Найдите, кто сумеет написать. А то и-сами, своими слова-
ми... даже лучше.
- Я знаю! У меня есть такой человек! - Семка вспомнил про писателя.
- И с той бумагой - к властям. В облисполком. А уж они решат. Откажут
- пишите в Москву... Но раньше в Москву не пишите, дождитесь, пока здесь
откажут. Оттуда могут прислать комиссию...
- Она бы людей радовала-стояла!
- Таков мой совет. А что говорил с нами, про то не пишите. И не гово-
ри нигде. Это только испортит дело. Прощай, сын мой. Дай бог удачи.
Семка, когда уходил от митрополита, отметил, что живет митрополит -
дай бог! Домина - комнат, наверно, из восьми... Во дворе "Волга" стоит.
Это неприятно удивило Семку. И он решил, что действительно лучше, пожа-
луй, иметь дело с властями. Эти попы темнят чего-то... И хочется им, и
колется, и мамка не велит.
Но сперва Семка решил сходить к писателю. Нашел его дом... Писателя
дома не было.
- Нет его,- резковато сказала Семке молодая полная женщина. И захлоп-
нула дверь. Когда он отделывал здесь "избу XVI века", он что-то не видел
этой женщины. Ему страсть как захотелось посмотреть "избу". Он позвонил
еще раз.
- Я сама! - услышал он за дверью голос женщины. И дверь опять откры-
лась...
- Ну? Что еще?
- Знаете, я тут отделывал кабинет Николая Ефимыча... охота глянуть...
- Боже мой! - негромко воскликнула женщина. И закрыла дверь. "По-мое-
му, он дома,-догадался Семка.- И по-моему, у них идет крупный разговор".
Он немного подождал в надежде, что женщина проговорится в сердцах:
"Какой-то идиот, который отделывал твой кабинет", и писатель, может
быть, выйдет сам. Писатель не вышел. Наверно, его правда не было.
Семка пошел в облисполком.
К председателю облисполкома он попал сразу и довольно странно. Вошел
в приемную, секретарша накинулась на него:
- Почему же опаздываете?! То обижаются - не принимают, а то самих не
дождешься. Где остальные?
- Там,- сказал Семка,- идут.
- Идут.- Секретарша вошла в кабинет, побыла там короткое время, вышла
и сказала сердито: - Проходите.
Семка прошел в кабинет... Председатель пошел ему навстречу - здоро-
ваться.
- А шуму-то наделали, шуму-то! - сказал он хоть с улыбкой, но и с
укоризной тоже.- Шумим, братцы, шумим? Здравствуйте!
- Я насчет церкви,- сказал Семка, пожимая руку председателя.- Она ме-
ня перепутала, ваша помощница. Я один... насчет церкви...
- Какой церкви?
- У нас, не у нас, в Талице есть церква семнадцатого века. Красавица
необыкновенная! Если бы ее отремонтировать, она бы... Не молиться, нет!
Она ценная не с религиозной точки. Если бы мне дали трех мужиков, я бы
ее до холодов сделал.- Семка торопился, потому что не выносил, когда на
него смотрят с недоумением. Он всегда нервничал при этом.- Я говорю,
есть в деревне Талице церква,- стал он говорить медленно, но уже раздра-
жаясь.- Ее необходимо отремонтировать, она в запустении. Это - гордость
русского народа, а на нее все махнули рукой. А отремонтировать, она бу-
дет стоять еще триста лет и радовать глаз и душу.
- Мгм,- сказал председатель.- Сейчас разберемся.- Он нажал кнопку на
столе. В дверь заглянула секретарша.- Попросите сюда Завадского. Значит,
есть у вас в деревне старая церковь, она показалась вам интересной как
архитектурный памятник семнадцатого века. Так?
- Совершенно точно! Главное, не так уж много там и делов-то: переб-
рать маковки, кое-где поддержать камни, может, растягу вмонтировать -
повыше, крестом...
- Сейчас, сейчас... у нас есть товарищ, который как раз этим делом
занимается. Вот он.
В кабинет вошел молодой еще мужчина, красивый, с волнистой черной ше-
велюрой на голове и с ямочкой на подбородке.
- Игорь Александрович, займитесь, пожалуйста, с товарищем - по вашей
части.
- Пойдемте,- радушно предложил Игорь Александрович.
Они пошли по длинному коридору, Игорь Александрович впереди, Семка
сзади на полшага.
- Я сам из Талицы, а точнее из Чебровки, Талица от нас...
- Сейчас, сейчас,- покивал головой Игорь Александрович, не оборачива-
ясь.- Сейчас во всем разберемся.
"Здесь, вообще-то, время зря не теряют",- подумал Семка.
Вошли в кабинет... Кабинет победней, чем у председателя,- просто ком-
ната, стол, стул, чертежи на стенах, полка с книгами.
- Ну? - сказал Игорь Александрович. И улыбнулся.- Садитесь и спокойно
все расскажите.
Семка начал все подробно рассказывать. Пока он рассказывал, Игорь
Александрович, слушая его, нашел на книжной полке какую-то папку, полис-
тал, отыскал нужное и, придерживая ладонью, чтобы папка не закрылась,
стал заметно проявлять нетерпение. Семка заметил это.
- Все? - спросил Игорь Александрович.
- Пока все.
- Ну, слушайте. Талицкая церковь Н-ской области Чебровского района,-
стал читать Игорь Александрович.- Так называемая - на крови. Предположи-
тельно семидесятые - девяностые годы семнадцатого века. Кто-то из князей
Борятинских погиб в Талице от руки недруга...- Игорь Александрович под-
нял глаза от бумаги, высказал предположение: - Возможно, передрались
пьяные братья или кумовья. Итак, значит... погиб от руки недруга, и на
том месте поставлена церковь. Архитектор неизвестен. Как памятник архи-
тектуры ценности не представляет, так как ничего нового для своего вре-
мени, каких-то неожиданных решений или поиска таковых автор здесь не вы-
казал. Более или менее точная копия владимирских храмов. Останавливают
внимание размеры церкви, но и они продиктованы соображениями не архитек-
турными, а, очевидно, материальными возможностями заказчика. Перестала
действовать в тысяча девятьсот двадцать пятом году.
- Вы ее видели? - спросил Семка.
- Видел. Это,- Игорь Александрович показал страничку казенного письма
в папке,-ответ на мой запрос. Я тоже, как вы, обманулся...
- А внутри были?
- Был, как же. Даже специалистов наших областных возил...
- Спокойно! - зловеще сказал Семка.- Что сказали специалисты? Про
прикладок...
- Вдоль стен? Там, видите, какое дело: Борятинские увлекались захоро-
нениями в своем храме и основательно раздолбали фундамент. Церковь, если
вы заметили, слегка покосилась на один бок. Какой-то из поздних потомков
их рода прекратил это. Сделали вот такой прикладок... Там, если обратили
внимание, - надписи на прикладке - в тех местах, где внизу захоронения.
Семка Рысь чувствовал себя полностью обескураженным.
- Но красота-то какая! - попытался он упорствовать.
- Красивая, да.- Игорь Александрович легко поднялся, взял с полки
книгу, показал фотографию храма.- Похоже?
- Похоже...
- Это владимирский храм Покрова. Двенадцатый век. Не бывали во Влади-
мире?
- Я што-то не верю...- Семка кивнул на казенную бумагу.- По-моему,
они вам втерли очки, эти ваши специалисты, Я буду писать в Москву.
- Так это и есть ответ из Москвы. Я почему обманулся: думал, что она
тоже двенадцатого века... Я думал, кто-то самостоятельно - сам по себе,
может быть, понаслышке,- повторил владимирцев. Но чудес не бывает. Вас
что, сельсовет послал?
- Да нет, я сам... Надо же! Ну, допустим - копия. Ну и что? Красо-
ты-то от этого не убавилось.
- Ну, это уже не то... А главное, денег никто не даст на ремонт.
- Не дадут?
- Нет.
Домой Семен выехал в тот же день. В райгородок прибыл еще засветло. И
только здесь, на станции, вспомнил, что не пил дней пять уже. Пошел к
ларьку... Обидно было и досадно. Как если бы случилось так: по деревне
вели невиданной красоты девку... Все на нее показывали пальцем и кричали
несуразное. А он, Семка, вступился за нее, и обиженная красавица посмот-
рела на него с благодарностью. Но тут некие мудрые люди отвели его в
сторону и разобъяснили, что девка та - такая-то растакая, что жалеть ее
нельзя, что... И Семка сник головой. Все вроде понял, а в глаза поруган-
ной красавице взглянуть нет сил - совестно. И Семка, все эти последние
дни сильно загребавший против течения, махнул рукой... И его вынесло к
ларьку. Он взял на поповские деньги "полкилограмма" водки, тут же осаде-
нил, закусил буженинкой и пошел к отцу Герасиму.
Отец Герасим был в церкви на службе. Семка отдал его домашним деньги,
какие еще оставались, оставил себе на билет и на бутылку красного, ска-
зал, что долг вышлет по почте... И поехал домой.
С тех пор он про талицкую церковь не заикался, никогда не ходил к
ней, а если случалось ехать талицкой дорогой, он у косогора поворачивал-
ся спиной к церкви, смотрел на речку, на луга за речкой, зло курил и
молчал. Люди заметили это, и никто не решался заговорить с ним в это
время. И зачем он ездил в область, и куда там ходил, тоже не спрашивали.
Раз молчит, значит, не хочет говорить об этом, значит, зачем же бередить
душу расспросами.
Василий Шукшин. Материнское сердце

Витька Борзенков поехал на базар в районный городок, продал сала на
сто пятьдесят рублей (он собирался жениться, позарез нужны были деньги),
пошел в винный ларек "смазать" стакан-другой красного, Потом вышел, за-
курил...
Подошла молодая девушка, попросила:
- Разреши прикурить,
Витька дал ей прикурить от своей папироски, а сам с интересом разгля-
дывал лицо девушки - молодая, припухла, пальцы трясутся.
- С похмелья? - прямо спросил Витька,
- Ну,- тоже просто и прямо ответила девушка, с наслаждением затягива-
ясь "беломориной".
- А похмелиться не на что,- стал дальше развивать мысль Витька, до-
вольный, что умеет понимать людей, когда им худо,
- А у тебя есть?
(Никогда бы, ни с какой стати не подумал Витька, что девушка специ-
ально наблюдала за ним, когда он продавал сало, и что у ларька она его
просто подкараулила.)
- Пойдем, поправься.- Витьке понравилась девушка - миловидная, строй-
ненькая... А ее припухлость и особенно откровенность, с какой она приз-
налась в своей несостоятельности, даже как-то взволновали.
Они зашли в ларек... Витька взял бутылку красного, два стакана... Сам
выпил полтора стакана, остальное великодушно налил девушке. Они вышли
опять на крыльцо, закурили, Витьке стало хорошо, девушке тоже, Обоим
стало хорошо.
- Здесь живешь?
- Вот тут, недалеко,- кивнула девушка,- Спасибо, легче стало.
- Может, еще хочешь?
- Можно вообще-то... Только не здесь,
- Где же?
- Можно ко мне пойти, у меня дома никого нет...
В груди у Витьки нечто такое сладостно-скользское вильнуло хвостом,
Было еще рано, а до деревни своей Витьке ехать полтора часа автобусом -
можно все успеть сделать.
- У меня там еще подружка есть,- подсказала девушка, когда Витька со-
ображал, сколько взять, Он поэтому и взял: одну белую и две красных.
- С закусом одолеем, - решил он. - Есть чем закусить?
- Найдем.
Пошли с базара, как давние друзья.
- Чего приезжал?
- Сало продал... Деньги нужны-женюсь.
- Да?
- Женюсь. Хватит бурлачить.- Странно, Витька даже и не подумал, что
поступает нехорошо в отношении невесты - куда-то идет с незнакомой де-
вушкой, и ему хорошо с ней, лучше, чем с невестой,- интересней.
- Хорошая девушка?
Как тебе сказать?.. Домовитая. Хозяйка будет хорошая.
- А насчет любви?
- Как тебе сказать?.. Такой, как раньше бывало,- здесь вот кипятком
подмывало чего-то такое, - такой нету. Так... Надо же когда-нибудь же-
ниться.
- Не промахнись. Будешь потом... Непривязанный, а визжать будешь.
В общем, поговорили в таком духе, пришли к дому девушки. (Ее звали
Рита.) Витька и не заметил, как дошли и как шли - какими переулками. До-
мик как домик - старенький, темный, но еще будет стоять семьдесят лет,
не охнет.
В комнатке (их три) чистенько, занавесочки, скатерочки на столах -
уютно. Витька вовсе воспрянул духом.
"Шик-блеск-тру-ля-ля", - всегда думал он, когда жизнь сулила скорую
радость.
- А где же подружка?
- Я сейчас схожу за ней. Посидишь?
- Посижу. Только поскорей, ладно?
- Заведи вон радиолу, чтоб не скучать. Я быстро.
Ну почему так легко, хорошо Витьке с этой девушкой? Пять минут знако-
мы, а... Ну, жизнь! У девушки грустные, задумчивые, умные глаза, Витьке
то вдруг становится жалко девушку, то охота стиснуть ее в объятиях.
Рита ушла. Витька стал ходить по комнате - радиолу не завел: без ра-
диолы сердце билось в радостном предчувствии.
Потом помнит Витька: пришла подружка Риты-похуже, постарше, потаскан-
ная и притворная. Затараторила с ходу, стала рассказывать, что она ког-
да-то была в цирке, "работала каучук". Потом пили... Витька прямо тут же
за столом целовал Риту, подружка смеялась одобрительно, а Рита слабо би-
ла рукой Витьку по плечу, вроде отталкивала, а сама льнула, обнимала за
шею.
"Вот она - жизнь! - ворочалось в горячей голове Витьки,- Вот она -
зараза кипучая. Молодец я!"
Потом Витька ничего не помнит - как отрезало. Очнулся поздно вечером
под каким-то забором... Долго мучительно соображал, где он, что произош-
ло. Голова гудела, виски вываливались от боли. Во рту пересохло все,
спеклось. Кое-как припомнил девушку Риту... И понял: опоили чем-то,
одурманили и, конечно, забрали деньги. Мысль о деньгах сильно встряхну-
ла. Он с трудом поднялся, обшарил все карманы: да, денег не было, Витька
прислонился к забору, осмотрелся... Нет, ничего похожего на дом Риты
поблизости не было. Все другое, совсем другие дома.
У Витьки в укромном месте, в загашнике, был червонец - еще на базаре
сунул туда на всякий случай... Пошарил - там червонец. Витька пошел нау-
гад - до первого встречного, Спросил у какого-то старичка, как пройти к
автобусной станции. Оказалось, не так далеко: прямо, потом налево пере-
улком и вправо по улице опять прямо. "И упретесь в автобусную станцию".
Витька пошел... И пока шел до автобусной станции, накопил столько злобы
на городских прохиндеев, так их возненавидел, паразитов, что даже боль в
голове поунялась, и наступила свирепая ясность, и родилась в груди
большая мстительная сила.
- Ладно, ладно,- бормотал он,- я вам устрою...
Что он собирался сделать, он не знал, знал только, что добром все это
не кончится. Около автобусной станции допоздна работал ларек, там всегда
толпились люди.
Витька взял бутылку красного, прямо из горлышка выпил ее всю до до-
нышка, запустил бутылку в скверик... Были рядом с ним какие-то подпившие
мужики, трое. Один сказал ему:
- Там же люди могут сидеть.
Витька расстегнул свой флотский ремень, намотал конец на руку - оста-
вил свободной тяжелую бляху как кистень. Эти трое подвернулись кстати.
- Ну?! - удивился Витька.-Неужели люди? Разве в этом вшивом городишке
есть люди?
Трое переглянулись.
- А кто же тут, по-твоему?
- Суки! Каучук работаете, да?
Трое пошли на него, Витька пошел на троих... Один сразу свалился от
удара бляхой по голове, двое пытались достать Витьку ногой или руками,
берегли головы. Потом они заорали:.
- Наших бьют!
Еще налетело человек пять... Попало и Витьке: кто-то сзади тяпнул бу-
тылкой по голове, но вскользь - Витька устоял. Оскорбленная душа его
возликовала и обрела устойчивый покой,
Нападавшие матерились, бестолково кучились, мешали друг другу, сове-
товали - этим пользовался Витька и бил.
Прибежала милиция... Всем скопом загнали Витьку в угол - между
ларьком и забором. Витька отмахивался. Милиционеров пропустили вперед, и
Витька сдуру ударил одного по голове бляхой. Бляха Витькина страшна еще
тем, что с внутренней стороны, в изогнутость ее, был налит свинец. Мили-
ционер упал... Все ахнули и оторопели. Витька понял, что свершилось не-
поправимое, бросил ремень... Витьку отвезли в КПЗ.
Мать Витькина узнала о несчастье на другой день. Утром ее вызвал
участковый и сообщил, что Витька натворил в городе то-то и то-то.
- Батюшки-святы! - испугалась мать. - Чего же ему теперь за это?
- Тюрьма. Тюрьма верная. У милиционера травма, лежит в больнице. За
такие дела - только тюрьма. Лет пять могут дать. Что он, сдурел, что ли?
- Батюшка, ангел ты мой господний, - взмолилась мать, - помоги
как-нибудь!
- Да ты что! Как я могу помочь?..
- Да выпил он, должно, он дурной выпимши...
- Да не могу я ничего сделать, пойми ты! Он в КПЗ, на него уже, на-
верно, завели дело...
- А кто же бы мог бы помочь-то?
- Да никто. Кто?.. Ну, съезди в милицию, узнай хоть подробности. Но
там тоже...
Что они там могут сделать?
Мать Витькина, сухая, двужильная, легкая на ногу, заметалась по селу.
Сбегала к председателю сельсовета - тот тоже развел руками:
- Как я могу помочь? Ну, характеристику могу написать... Все равно,
наверно, придется писать. Ну, напишу хорошую.
- Напиши, напиши, как получше, разумная ты наша головушка. Напиши,
что - по пьянке он, он тверезый-то мухи не обидит...
- Там ведь не будут спрашивать, по пьянке он или не по пьянке... Ты
вот что: съезди к тому милиционеру, может, не так уж он его и зашиб-то.
Хотя вряд ли...
- Вот спасибо-то тебе, ангел ты наш, вот спасибочко-то...
- Да не за что...
Мать Витькина кинулась в район. Мать Витькина родила пятерых детей,
рано осталась вдовой (Витька еще грудной был, когда пришла похоронка об
отце в 42-м году), старший сын ее тоже погиб на войне в 45-м году, де-
вочка умерла от истощения в 46-м году, следующие два сына выжили,
мальчиками еще ушли по вербовке в ФЗУ и теперь жили в разных городах.
Витьку мать выходила из последних сил, все распродала, но сына выходила
- крепкий вырос, ладный собой, добрый... Все бы хорошо, но пьяный - ду-
рак дураком становится. В отца пошел - тот, царство ему небесное, ни од-
ной драки в деревне не пропускал.
В милицию мать пришла, когда там как раз обсуждали вчерашнее проис-
шествие на автобусной станции. Милиционера Витька угостил здорово - тот
действительно лежал в больнице. Еще двое алкашей тоже лежали в больнице
- тоже от Витькиной бляхи. Бляху с интересом разглядывали,
- Придумал, сволочь!.. Догадайся: ремень и ремень. А у него тут целая
гирька. Хорошо еще - не ребром угодил...
И тут вошла мать Витьки... И, переступив порог, упала на колени, и
завыла, и запричитала:
- Да ангелы вы мои милые, да разумные ваши головушки!.. Да способи-
тесь вы какнибудь с вашей обидушкой - простите вы его, окаянного! Пьяный
он был... Он тверезый последнюю рубаху отдаст, сроду тверезый никого не
обидел...
Заговорил старший, что сидел за столом и держал в руках Витькин ре-
мень. Заговорил обстоятельно, спокойно, попроще - чтоб мать все поняла.
- Ты подожди, мать. Ты встань, встань - здесь не церква. Иди,
глянь... Мать поднялась, чуть успокоенная доброжелательным тоном на-
чальственного голоса.
- Вот гляди: ремень твоего сына... Он во флоте, что ли, служил?
- Во флоте, во флоте-на кораблях-то на этих...
- Теперь смотри: видишь? - Начальник перевернул бляху, взвесил на ру-
ке.Этим же убить человека - дважды два. Попади он вчера кому-нибудь этой
штукой ребром - конец. Убийство. Да и плашмя троих уходил так, что те-
перь врачи борются за их жизни. А ты говоришь: простить. Ведь он же трех
человек в больницу уложил. А одного при исполнении служебных обязаннос-
тей, Ты подумай сама: как же можно прощать за такие дела, действительно?
Материнское сердце, оно - мудрое, но там, где замаячила беда родному
дитю, мать не способна воспринимать посторонний разум, и логика тут ни
при чем.
- Да сыночки вы мои милые! - воскликнула мать и заплакала.- Да нечто
не бывает по пьяному делу?! Да всякое бывает-подрались... Сжальтесь вы
над ним!..
Тяжело было смотреть на мать. Столько тоски и горя, столько отчаяния
было в ее голосе, что становилось не по себе, И хоть милиционеры - народ
до жалости неохочий, даже и они - кто отвернулся, кто стал закуривать...
- Один он у меня - при мне-то: и поилец мой, и кормилец. А еще вот
жениться надумал - как же тогда с девкой-то, если его посадют? Неужто
ждать его станет? Не станет. А девка-то добрая, из хорошей семьи-жал-
ко...
- Он зачем в город-то приезжал? - спросил начальник.
- Сала продать, На базар - сальца продать. Деньжонки-то нужны, раз уж
свадьбу-то наметили, где их больше возьмешь?
- При нем никаких денег не было,
- Батюшки-святы! - испугалась мать.- А иде ж они?
- Это у него надо спросить.
- Да украли небось! Украли!.. Да милый ты сын, он оттого, видно, и в
драку-то полез - украли их у него!.. Жулики украли...
- Жулики украли, а при чем здесь наш сотрудник - за что он его-то?
- Да попал, видно, под горячую руку.
- Ну, если каждый раз так попадать под горячую руку, у нас скоро и
милиции не останется. Слишком уж они горячие, ваши сыновья! - Начальник
набрался твердости,- Не будет за это прощения, получит свое - по закону,
- Да ангелы вы мои, люди добрые,- опять взмолилась мать,- пожалейте
вы хоть меня, старуху, я только теперь маленько и свет-то увидела... Он
работящий парень-то, а женился бы, он бы совсем справный мужик был. Я бы
хоть внучаток понянчила...
- Дело даже не в нас, мать, ты пойми. Есть же прокурор! Ну, выпустили
мы его, а с нас спросят: на каком основании? Мы не имеем права. Права
даже такого не имеем. Я же не буду вместо него садиться,
- А может, как-нибудь задобрить того милиционера? У меня холст есть,
я нынче холста наткала-пропасть! Все им готовила...
- Да не будет он у тебя ничего брать, не будет! - уже кричал на-
чальник,Не ставь ты людей в смешное положение, действительно. Это же не
кум с кумом поцапались!
- Куда же мне теперь идти-то, сыночки? Повыше-то вас есть кто или уж
нету?
- Пусть к прокурору сходит,- посоветовал один из присутствующих.
- Мельников, проводи ее до прокурора,- сказал начальник. И опять по-
вернулся к матери, и опять стал с ней говорить, как с глухой или совсем
уж бестолковой: - Сходи к прокурору - он повыше нас! И дело уже у него,
И пусть он тебе там объяснит: можем мы чего сделать или нет? Никто же
тебя не обманывает, пойми ты! Мать пошла с милиционером к прокурору.
Дорогой пыталась заговорить с милиционером Мельниковым.
- Сыночек, что, шибко он его зашиб-то?
Милиционер Мельников задумчиво молчал.
- Сколько же ему дадут, если судить-то станут?
Милиционер шагал широко. Молчал.
Мать семенила рядом и все хотела разговорить длинного, заглядывала
ему в лицо.
- Ты уж разъясни мне, сынок, не молчи уж... Мать-то и у тебя небось
есть, жалко ведь вас, так жалко, что вот говорю - а кажное слово в серд-
це отдает. Много ли дадут-то?
Милиционер Мельников ответил туманно:
- Вот когда украшают могилы: оградки ставят, столбики, венки кла-
дут... Это что - мертвым надо? Это живым надо. Мертвым уже все равно.
Мать охватил такой ужас, что она остановилась,
- Ты к чему же это?
- Пошли. Я к тому, что будут, конечно, судить. Могли бы, конечно,
простить - пьяный, деньги украли: обидели человека. Но судить все равно
будут - чтоб другие знали. Важно на этом примере других научить...
- Да сам же говоришь - пьяный был!
- Это теперь не в счет. Его насильно никто не поил, сам напился. А
другим это будет поучительно. Ему все равно теперь - сидеть, а другие
задумаются. Иначе вас никогда не перевоспитаешь,
Мать поняла, что этот длинный враждебно настроен к ее сыну, и замол-
чала. Прокурор матери с первого взгляда понравился - внимательный. Вни-
мательно выслушал мать, хоть она говорила длинно и путано - что сын ее,
Витька, хороший, добрый, что он трезвый мухи не обидит, что как же ей
теперь одной-то оставаться? Что девка, невеста, не дождется Витьку, что
такую девку подберут с руками-ногами - хорошая девка... Прокурор все
внимательно выслушал, поиграл пальцами на столе... заговорил издалека,
тоже как-то мудрено:
- Вот ты-крестьянка, вас, наверно, много в семье росло?..
- Шестнадцать, батюшка. Четырнадцать выжило, двое маленькие ишо по-
мерли. Павел помер, а за ним другого мальчика тоже Павлом назвали...
- Ну вот - шестнадцать. В миниатюре - целое общество. Во главе -
отец. Так?
- Так, батюшка, так. Отца слушались...
- Вот! - Прокурор поймал мать на слове.- Слушались! А почему? Нашко-
дил один - отец его ремнем. А брат или сестра смотрят, как отец учит
шкодника, и думают: шкодить им или нет? Так в большом семействе поддер-
живался порядок. Только так. Прости отец одному, прости другому - что в
семье? Развал, Я понимаю тебя, тебе жалко... Если хочешь, и мне жалко -
там не курорт, и поедет он, судя по всему, не на один сезон. По-челове-
чески все понятно, но есть соображения высшего порядка, там мы бес-
сильны... Судить будут. Сколько дадут, не знаю, это решает суд.
Мать поняла, что и этот невзлюбил ее сына. "За своего обиделись".
- Батюшка, а выше-то тебя есть кто?
- Как это? - не сразу понял прокурор.
- Ты самый главный али повыше тебя есть?
Прокурор, хоть ему потом и неловко стало, невольно рассмеялся:
- Есть, мать, есть. Много!
- Где же они?
- Ну, где?.. Есть краевые организации... Ты что, ехать туда хочешь?
Не советую.
- Мне подсказали добрые люди: лучше теперь вызволять, пока не сужде-
ный, потом тяжельше будет...
- Скажи этим добрым людям, что они... не добрые. Это они со стороны
добрые... добренькие. Кто это посоветовал?
- Да посоветовали...
- Ну, поезжай. Проездишь деньги, и все. Результат будет тот же. Я те-
бе совершенно официально говорю: будут судить. Нельзя не судить, не име-
ем права. И никто этот суд не отменит,
У матери больно сжалось сердце... Но она обиделась на прокурора, а
поэтому вида не показала, что едва держится, чтоб не грохнуться здесь и
не завыть в голос. Ноги ее подкашивались.
- Разреши мне хоть свиданку с ним...
- Это можно,- сразу согласился прокурор. - У него что, деньги большие
были, говорят?
- Были...
Прокурор написал что-то на листке бумаги, подал матери:
- Иди в милицию.
Дорогу в милицию мать нашла одна, без длинного - его уже не было.
Спрашивала людей. Ей показывали. В глазах матери все туманилось и плы-
ло... Она молча плакала, вытирала слезы концом платка, но шла привычно
скоро, иногда только спотыкалась о торчащие доски тротуара... Но шла и
шла, торопилась. Ей теперь, она понимала, надо поспешать, надо успеть,
пока они его не засудили. А то потом вызволять будет трудно. Она верила
этому. Она всю жизнь свою только и делала, что справлялась с горем, и
все вот так - на ходу, скоро, вытирая слезы концом платка. Неистребимо
жила в ней вера в добрых людей, которые помогут. Эти - ладно - эти за
своего обиделись, а те - подальше которые - те помогут. Неужели же не
помогут? Она все им расскажет - помогут. Странно, мать ни разу не поду-
мала о сыне, что он совершил преступление, она знала одно: с сыном слу-
чилась большая беда. И кто же будет вызволять его из беды, если не мать?
Кто? Господи, да она пешком пойдет в эти краевые организации, она будет
день и ночь идти и идти... Найдет она этих добрых людей.
- Ну? - спросил ее начальник милиции.
- Велел в краевые организации ехать,- слукавила мать, - А вот - на
свиданку.- Она подала бумажку.
Начальник был несколько удивлен, хоть тоже старался не показать это-
го. Прочитал записку... Мать заметила, что он несколько удивлен. И поду-
мала: "А-а". Ей стало маленько полегче.
- Проводи, Мельников.
Мать думала, что идти надо будет далеко, долго, что будут открываться
железные двери - сына она увидит за решеткой, и будет с ним разговари-
вать снизу, поднимаясь на цыпочки... А сын ее сидел тут же, внизу, в
подвале. Там, в коридоре, стриженые мужики играли в домино... Уставились
на мать и на милиционера. Витьки среди них не было.
- Что, мать,- спросил один мордастый,- тоже пятнадцать суток схлопо-
тала?
Засмеялись.
Милиционер подвел мать к камере, которых по коридору было три или че-
тыре, открыл дверь...
Витька был один, а камера большая и нары широкие. Он лежал на на-
рах... Когда вошел милиционер, он не поднялся, но, увидев за ним мать,
вскочил.
- Десять минут на разговоры,- предупредил длинный, И вышел.
Мать присела на нары, поспешно вытерла слезы платком,
- Гляди-ка - под землей, а сухо, тепло,- сказала она.
Витька молчал, сцепив на коленях руки. Смотрел на дверь. Он осунулся
за ночь, оброс - сразу как-то, как нарочно. На него больно было смот-
реть. Его мелко трясло, он напрягался, чтоб мать не заметила хоть этой
тряски,
- Деньги-то, видно, украли? - спросила мать.
- Украли.
- Ну и бог бы уж с имя, с деньгами, зачем было драку из-за них зате-
вать? Не они нас наживают - мы их.
Никому бы ни при каких обстоятельствах не рассказал Витька, как его
обокрали,- стыдно. Две шлюхи... Мучительно стыдно! И еще - жалко мать.
Он знал, что она придет к нему, пробьется через все законы, - ждал этого
и страшился.
У матери в эту минуту было на душе другое: она вдруг совсем перестала
понимать, что есть на свете милиция, прокурор, суд, тюрьма... Рядом си-
дел ее ребенок, виноватый, беспомощный... И кто же может сейчас отнять
его у нее, когда она - только она, никто больше - нужна ему?
- Не знаешь, сильно я его?..
- Да нет, плашмя попало... Но лежит, не поднимается.
- Экспертизу, конечно, сделали... Бюллетень возьмет...- Витька пос-
мотрел на мать.- Лет семь заделают.
- Батюшки-святы!..- Сердце у матери упало.- Что же уж так много-то?
- Семь лет!..- Витька вскочил с нар, заходил по камере.- Все прахом!
Все, вся жизнь кувырком!
Мать мудрым сердцем своим поняла, какое отчаяние гнетет душу ее ре-
бенка...
- Тебя как вроде уж осудили! - сказала она с укором,- Сразу уж -
жизнь кувырком.
- А чего тут ждать? Все известно...
- Гляди-ка, все уж известно! Ты бы хоть сперва спросил: где я была,
чего достигла?..
- Где была? - Витька остановился.
- У прокурора была...
- Ну? И он что?
- Да вот и спроси сперва: чего он? А то сразу - кувырком! Какие-то
слабые вы... Ишо ничем ничего, а уж... мысли бог знает какие.
- А чего прокурор-то?
- А то... Пусть, говорит, пока не переживает, пусть всякие мысли вы-
кинет из головы... Мы, дескать, сами тут сделать ничего не можем, потому
что не имеем права, а ты, мол, не теряй время, а садись и езжай в крае-
вые организации. Нам, мол, оттуда прикажут, мы волей-неволей его отпус-
тим, Тада, говорит, нам и перед своими совестно не будет: хотели, мол,
осудить, но не могли. Они уж все обдумали тут. Мне, говорит, самому его
жалко... Но мы, говорит, люди маленькие. Езжай, мол, в краевые организа-
ции, там все обскажи подробно... У тебя сколь денег-то было?
- Полторы сотни.
- Батюшки-святы! Нагрели руки...
В дверь заглянул длинный милиционер:
- Кончайте.
- Счас, счас,- заторопилась мать.- Мы уж все обговорили... Счас я,
значит, доеду до дому, Мишка Бычков напишет на тебя карахтеристику...
Хорошую, говорит, напишу.
- Там... это... у меня в чемодане грамоты всякие лежат со службы...
возьми на всякий случай...
- Какие грамоты?
- Ну, там увидишь. Может, поможет.
- Возьму. Потом схожу в контору-тоже возьму карахтеристику... С голы-
ми руками не поеду. Может, холст-то продать уж, у меня Сергеевна хотела
взять?
- Зачем?
- Да взять бы деньжонок-то с собой - может, кого задобрить придется?
- Не надо, хуже только наделаешь.
- Ну, погляжу там.
В дверь опять заглянул милиционер:
- Время.
- Пошла, пошла,- опять заторопилась мать. А когда дверь закрылась,
вынула изза пазухи печенюжку и яйцо.- На-ка поешь... Да шибко-то не за-
думывайся - не кувырком ишо. Помогут добрые люди. Большие-то начальники
- они лучше, не боятся. Эти боятся, а тем некого бояться - сами себе хо-
зяева. А дойти до них я дойду. А ты скрепись и думай про чего-нибудь -
про Верку хоть... Верка-то шибко закручинилась тоже. Даве забежала, а
она уж слыхала...
- Ну?
- Горюет.
У Витьки в груди не потеплело оттого, что невеста горюет. Как-то так,
не потеплело.
- А ишо вот чего...- Мать зашептала: - Возьми да в уме помолись. Ни-
чего, ты - крещеный. Со всех сторон будем заходить. А я пораньше из до-
му-то выеду - до поезда - да забегу свечечку Николе-угоднику поставлю,
попрошу тоже его. Ничего, смилоставются. Похоронку от отца возьму...
- Ты братьям-то... это... пока уж не сообщай.
- Не буду, не буду. Только лишний раз душу растревожут. Ты, главное,
не задумывайся, что все теперь кувырком. А если уж дадут, так год ка-
кой-нибудь - для отвода глаз. Не семь же лет! А кому год дают, смотришь
- они через полгода выходют, Хорошо там поработают, их раньше выпускают.
А может, и года не дадут. Милиционер вошел в камеру и больше уже не вы-
ходил.
- Время, время...
- Пошла.- Мать встала с нар, повернулась спиной к милиционеру, мелко
перекрестила сына и одними губами прошептала:
- Спаси тебя Христос.
И вышла из камеры... И шла по коридору, и опять ничего не видела от
слез. Жалко сына Витьку, ох, жалко. Когда они хворают, дети, тоже очень
их жалко, но тут какая-то особая жалость - когда вот так, тут - просишь
людей, чтоб помогли, а они отворачиваются, в глаза не смотрят. И време-
нами жутко становится... Но мать - действовала, Мыслями она была уже в
деревне, прикидывала, кого ей надо успеть охватить до отъезда, какие бу-
маги взять. И та неистребимая вера, что добрые люди помогут ей, вела ее
и вела, мать нигде не мешкала, не останавливалась, чтоб наплакаться вво-
лю, тоже прийти в отчаяние,- это гибель, она знала. Она - действовала.
Часу в третьем пополудни мать выехала опять из деревни - в краевые
организации. "Господи, помоги, батюшка,- твердила она в уме беспрерыв-
но.Не допусти сына до худых мыслей, образумь его. Он маленько заполошный
- как бы не сделал чего над собой".
Поздно вечером она села в поезд и поехала.
"Ничего, добрые люди помогут".
Она верила, помогут.

Василий Шукшин. Мой зять украл машину дров

Веня Зяблицкий, маленький человек, нервный, стремительный, крупно
поскандалил дома с женой и тещей.
Веня приезжает из рейса и обнаруживает, что деньги, которые копились
ему на кожаное пальто, жена Соня все ухайдакала себе на шубу из ис-
кусственного каракуля. Соня объяснила так:
- Понимаешь, выбросили - все стали хватать... Ну, я подумала, подума-
ла - и тоже взяла. Ничего, Вень?
- Взяла? - Веня зло сморщился.- Хорошо, хоть сперва подумала, потом
уж взяла.- Венина мечта - когда-нибудь надеть кожанку и пройтись в вы-
ходной день по селу в ней нараспашку - отодвинулась далеко.- Спасибо.
Подумала об муже... твою мать-то.
- Чего ты?
- Ничего, все нормально. Спасибо, говорю.
- Чего лаешься-то?
- Кто лается? Я говорю, все нормально! Ты же вон какая оборванная хо-
дишь, надо, конечно, шубу... Вы же без шубы не можете. Как это вам без
шубы можно!.. Дармоеды. Соня, круглолицая, толстомясая, побежала к мате-
ри жаловаться.
- Мам, ты гляди-ка, што он вытворяет - за шубу-то начал обзывать
по-всякому! - Соне тридцать уже, а она все, как маленькая, бегала к маме
жаловаться.- Дармоеды, говорит!
Из горницы вышла теща, тоже круглолицая, шестидесятилетняя, крепкая
здоровьем, крепкая нравом, взглядом на жизнь,- вообще, вся очень креп-
кая.
- Ты что это, Вениамин? - сказала она с укоризной.- Другой бы муж ра-
довался...
- А я радуюсь! Я до того рад, что хоть впору заголиться да улочки две
дать по селу - от радости.
- Если недопонимаешь, то слушай, што говорят! - повысила голос теща.-
Красивая, нарядная жена украшает мужа. А уж тебе-то надо об этом поду-
мать - не красавец.
Веня в самом деле не был красавцем (маловат ростом, худой, белобры-
сый... И вдобавок хромой: подростком был прицепщиком, задремал ночью на
прицепе, свалился в борозду, и его шаркнуло плугом по ноге), и, когда
ему напоминали об этом - что не красавец,- Веню трясло от негодования.
- Ну да, вы-то, конечно, понимаете, как надо украшать людей! Вы уж
двух украсили...- И тесть Вени, и бывший муж Сони сидели. Тесть - за
растрату, муж Сони - за пьяную драку. Слушок по селу ходил - Лизавета
Васильевна, теща, помогла посадить и мужа и зятя.
- Молчать! - строго осадила Лизавета Васильевна.- А то договоришься у
меня!.. Молокосос. Сопляк.
Веня взмыл над землей от ярости... И сверху, с высоты, окружил ястре-
бом на тещу.
- А ты чего это голос-то повышаешь?! Ты чего тут голос-то повышаешь?!
Курва старая...
Соня еще не поняла, что за это можно сажать. Она только очень обиде-
лась за мать.
- Ох, молодой...- воскликнула она.- Да тебе двадцать восемь, а от те-
бя уж козлиным потом пахнет.
Теща, напротив, поняла, что за это уже можно сажать.
- Так... Как ты сказал? Курва? Хорошо! Курва?.. Хорошо. При свидете-
лях.-Она побежала в горницу - писать заявление в милицию.- Ты у меня по-
лучишь за курву! - громко, с дрожью в голосе говорила она оттуда.- Ты у
меня получишь!..
- Давай, давай, пиши, тебе не привыкать.- Веня слегка струсил вооб-
ще-то. Черт ее знает, она со всем районным начальством в знакомстве.-
Тебе посадить человека - раз плюнуть.
- Я первые колхозы создавала, а ты мне - курва! - громко закричала
теща, появляясь в дверях.
- А про меня в газете писали, што я, хромой, на машине работаю! - то-
же закричал Веня. И постучал себя в грудь кулаком.- У меня пятнадцать
лет трудового стажу!
- Ничего, он тебе там пригодится.
Веню опять взорвало, он забыл страх.
- Где это там?! Где там-то, курва? Ты сперва посади!.. Потом уж я бу-
ду думать, где мне пригодится, а где не пригодится. Сажалка...
- Поса-адим,- опять с дрожью в голосе пообещала теща. И ушла писать
заявление. Но тотчас опять вернулась и закричала: -Ты машину дров при-
вез?! Ты где ее взял?! Где взял?!
- Тебя же согревать привез..
- Где взял?! - изо всех сил кричала Лизавета Васильевна.
- Купил!
- На какие деньги? Ты всю получку домой отдал! Ты их в государствен-
ном лесу бесплатно нарубил! Ты машину дров украл!
- Ладно, допустим. А чего же ты сразу не заявила? Чего ж ты - жгла
эти дрова и помалкивала?
- Я только сейчас это поняла - с кем мы живем под одной крышей.
- Э-э... завиляла хвостом-то. Если уж садиться, так вместе сядем: я
своровал, а ты пользовалась ворованным. Мне -три года, тебе - полтора
как минимум. Вот так. Мы тоже законы знаем,
- Не-ет, ты их еще пока не знаешь!.. Вот посидишь там, тогда узнаешь.
Теща в самом деле ездила с заявлением в район, в милицию. Но про ма-
шину дров, как видно, не сказала. Ей там посоветовали обратиться с жало-
бой в дирекцию совхоза, так как налицо пока что - домашняя склока, не
больше. Нельзя же, в самом деле, сразу, по первому же заявлению, привле-
кать человека к уголовной ответственности. Вот если это повторится, и
если он будет в пьяном виде... Лизавета Васильевна побежала в дирекцию.
Веню вызвали.
Перед заместителем директора, молодым еще человеком, которого Веня
уважал за башковитость, лежало заявление тещи,
- Ну, что там у вас случилось? Жалуются вот.,.
- Жалуются!.. Сами одетые, как эти... все есть! - стал честно расска-
зывать Веня.- А у меня - вот што на мне, то и все тут. Хотел раз в жизни
кожан купить за сто шестьдесят рублей, накопили, а она себе взяла шубу
купила. А у самой зимнее пальто есть хорошее.
- Ну, а обзывал-то зачем? Матерился-то зачем?
- Тут любого злость возьмет! Копил, копил, елки зеленые!.. после бани
четверку жадничал выпить, а она взяла шубу купила! И главное, пальто же
есть! Если бы хоть не было, а то ведь пальто есть! А чего она тут пишет?
- Да пишет... много пишет.
Тут-то понял Веня, что про машину дров теща умолчала.
- Пишет, што она коллективизацию делала?
- Ну, пишет... Ты все-таки это... не надо - пожилой человек... Ну,
купила! Она же тоже работает, жена-то.
- Она шестьдесят рублей приносит, в тепле посиживает, а я самое ма-
лое, сто двадцать - выше нормы вкалываю. Да мне не жалко! Но хоть
один-то раз надо же и мне тоже чего-нибудь взять! Они бы хоть носили. А
то купят - и в сундук. А тут... на люди стыд показаться.
Замдиректора не знал, что делать. Он верил, Венина правда - вся тут.
- Все равно не надо, Вениамин, Ведь этим же ничего не докажешь. Пого-
вори с женой... Что она? Поймет же она - молодая женщина...
- Да она-то што!.. Она голоса не имеет. Там эта вот,- Веня кивнул на
заявление,- всем заправляет.
В общем, поговорили в таком духе, и Веня вышел из конторы с легкой
душой. Но обида и злость на тещу не убавилась, нет.
"Вот же ж тварь,- думал он,- посадит и глазом не моргнет. Сколько
злости в человеке! Всю жизнь жила и всю жизнь злилась. Курва... На какой
черт тогда и родиться такой?"
Тут встретился ему - не то что дружок - хороший товарищ Колька Воло-
буев.
- Чего такой? - Колька как-то странно всегда говорит - почти не раск-
рывая рта. И смотрит на всех снисходительно, чуть сощурив глаза. Харак-
тер у парня.
- Какой?
- Какой-то... как воробей подстреленный. Откуда прыгаешь-то?
- Из конторы.- И Веня все рассказал - как он умылся с кожаном, как
поскандалил дома и как его теща хотела посадить.
- Двух сожрала - мало,- процедил Колька.- Пошли выпьем.
Веня с удовольствием пошел.
Когда выпили, Колька, прищурив холодновато-серые глаза, стал учить
Веню:
- Вливание надо делать. Только следов не оставляй. А то они заклюют
тебя. Старуха полезет, шугани старуху разок-другой... А то они совсем на
тебя верхом сядут. Как ишак работаешь на них...
У Вени мстительно взыграла душа... Вспомнились разом все обиды, какие
нанесла ему Соня: как долго не хотела выходить за него, как манежила и
изводила у своих ворот: ни "да", ни "нет", как... Нет, надо, в самом де-
ле, все поставить на свое место. Какой он к черту хозяин в доме! Ишак,
правильно Колька сказал.
- Пойду сала под кожу кое-кому залью,- сказал он.
И скоро похромал домой. И нес в груди тяжелое, злое чувство.
"Нашли дурачка!.. Сволочи. Еще по милициям бегает! Курва".
Сони не было дома.
- А где она? - спросил Веня,
- А я откуда знаю,- буркнула теща. Уборщица из конторы успела сооб-
щить ей, что Веню особенно-то и не ругали. (Странное дело: Лизавета Ва-
сильевна пять лет как уже не работала, а иные с ней считались, бегали
наушничать, даже побаивались.) - Она мне не докладает.
- Разговорчики! - прикрикнул Веня с порога.- Слишком много болтаем!
Лизавета Васильевна удивленно посмотрела на зятя:
- Что такое? Ты, никак, выпил?
Вене пришла в голову занятная мысль. Он вышел во двор, нашел в сарае
молоток, с десяток больших гвоздей... Положил это все в карман и вошел
снова в дом.
- Что там за материал лежит? - спросил он миролюбиво.
- Какой материал? Где? - живо заинтересовалась теща.
- Да в уборной... Подоткнут сверху. Красный.
Теща поспешила в уборную. Веня - за ней.
Едва теща зашла в уборную, Веня запер ее снаружи на крючок. Потом
стал заколачивать дверь гвоздями.
Теща закричала.
- Посиди малость, подумай,- приговаривал Веня.- Сама любишь людей са-
жать? Теперь маленько опробуй на своей шкуре.- Вогнал все гвозди и сел
на крыльцо поджидать Соню.
- Карау-ул! - вопила Лизавета Васильевна. - Люди добрые, спасите!
Спасите! Люди добрые!.. Мой зять украл машину дров! Мой зять украл маши-
ну дров! Мой зять украл машину дров! - наладилась теща.
Веня пригрозил:
- Будешь орать - подожгу.
Теща замолчала. Только всхлипнула:
- Ну, Венька!..
- Угрожать?
- Я не угрожаю, ничего я не угрожаю, но спасибо тебе за это не ска-
жут!
Вене попался на глаза кусок необожженной извести, Он поднял его и на-
писал на двери уборной:
"Заплонбировано 25 июля 1969 г. Не кантавать".
- Ну, Венька!..
- Счас я еще Соню твою подожду... Счас она у меня будет пятый угол
искать. В каракуле. Вы думали, я вам ишак бессловесный? Сколько я вам в
дом получек перетаскал, а хоть один костюмишко маломальский купили мне?
- Ты же пришел на все готовенькое.
- А если б я голый совсем пришел, я бы так и ходил голый? Неужели же
я себе хоть на рубаху не заработал? Ты людей раскулачивала... Ты же сама
первая кулачка! У тебя от добра сундуки ломаются.
- Не тобой нажито!
- А - тобой? Для кого мужик воровал-то? А когда он не нужен стал, ты
его посадила. Вот теперь посиди сама. Будешь сидеть трое суток. Возьму
ружье и никого не подпущу. Считай, что я тебя посадил в карцер. За пло-
хое поведение.
- Ну, Венька!
- Вот так. И не ори, а то хуже будет.
- Над старухой так изгаляться!..
- Ты всю жизнь над людьми изгалялась - и молодая и старая.
Веня еще подождал Соню, не дождался, не утерпел - пошел искать ее по
селу.
- Сиди у меня тихо! - велел теще.
В тот день Веня, к счастью, не нашел жену. Тещу выпустили из "карце-
ра" соседи. Суд был бурный. Он проходил в клубе - показательный.
Теща плакала на суде, опять говорила, что она создавала первые колхо-
зы, рассказывала, какие она претерпела переживания, сидя в "карцере",-
ей очень хотелось посадить Веню. Но сельчане протестовали. И старые и
молодые говорили, что знают Веню с малых лет, что рос он сиротой, всегда
был послушный, никого никогда пальцем не трогал... Наказать, конечно,
надо, но-не в тюрьму же! Хорошо, проникновенно сказал Михайло Кузнецов,
старый солдат, степенный уважаемый человек, тоже давно пенсионер.
- Граждане судьи! - сказал он.- Я знал отца Венькиного - он пал
смертью храбрых на поле брани. Мать Венькина надсадилась в колхозе - по-
мерла. Сам Венька с десяти лет пошел работать... А гражданка Киселева...
она вот счас плачет: знамо, сидеть на старости лет в туалете - это нико-
му не поглянется,- но все же она в своей жизни трудностей не знала. Да и
теперь не знаешь - у тебя пенсия-то поболе моей, а я весь израненный, на
трех войнах отломал...
- Я из бедняцкой семьи! - как-то даже с визгом воскликнула Лизавета
Васильевна. - Я первые колхозы...
- И я тоже из бедняцкой,- возразил Михайло.- Ты первая организовала
колхоз, а я первый пошел в него. Какая твоя особая заслуга перед обчест-
вом? В войну ты была председателем сельпо - не голодала, это мы тоже
знаем. А парень сам себя содержал, своим трудом... это надо ценить.
Нельзя так. Посадить легко, каково сидеть!
- У него одних благодарностей штук десять! Его каждый праздник отме-
чают как передового труженика! - выкрикнули из зала.
Но тут встал из-за стола представительный мужчина, полный, в светлом
костюме. Понимающе посмотрел в зал. Да как пошел, как пошел причесывать!
Говорил, что преступление всегда - а в данном случае и полезней - лучше
наказать малое, чем ждать большого. Приводил примеры, когда вот такие
вот, на вид безобидные, пареньки пускали в ход ножи...
- Где уверенность, я вас спрашиваю, что он, обозленный теперь, завтра
снова не напьется и не возьмет в руки топор? Или ружье? В доме - две
женщины. Представьте себе...
- Он не пьет!
- Это что он, после газировки взял молоток и заколотил тещу в убор-
ной? Пожилую, заслуженную женщину! И за что? За то, что жена купила себе
шубу, а ему, видите ли, не купили кожаное пальто!
Под Веной закачался стул. И многие в зале решили: сидеть Веньке в тю-
ряге.
- Нет, товарищи, наша гуманность будет именно в том, что сейчас мы не
оставим без последствия этот проступок обвиняемого. Лучше сейчас. Этим
мы оградим его от большой опасности. А она явно подстерегает его.
Представительный мужчина предлагал дать Веньке три года. Тут поднялся
опять Михайло Кузнецов.
- Вы, товарищ, все совершенно правильно говорили. Но я вам приведу
небольшой пример из Великой Отечественной войны. Был у нас солдатик,
вроде Веньки - щупленький такой же, молодой - лет двадцати, наверно. Ну,
пошли в атаку, и тот солдатик испужался... бросил винтовку, упал, обхва-
тил, значит, руками голову... Политрук хотел под трибунал отдать, но мы,
которые постарше солдаты, не дали. Подняли, он побежал с нами... И што
вы думаете? Самолично, у всех на глазах заколол двух фашистов. И фашисты
были - под потолок, рослые, а тот солдатик - забыл уж теперь, как его
фамилия,- не больше Веньки. Откуда сила взялась! Я это к тому, што быва-
ет - найдет на человека слабость, стихия - ну вроде пропал, совсем про-
пал человек... А тут, наоборот, не надо торопиться, он еще подымется. Вы
сами-то воевали, товарищ? - спросил под конец Михайло.
Представительного мужчину не смутил такой разительный пример. Он по-
нимающе улыбнулся.
- Я воевал, товарищ. Это на ваш вопрос. Теперь, что касается примера.
Он... конечно, яркий, внушительный, но совершенно не к месту. Тут вы,
как говорится, спутали божий дар с яичницей.- Представительный мужчина
коротко посмеялся, чуть колыхнул солидным тугим животом,- На этом приме-
ре можно доказать совершенно противоположное тому, что вы тут хотели
сказать. Кстати, его судили, того солдата?
Михаил не сразу ответил. Все даже повернулись в его сторону.
- Судили,- неохотно ответил Михаиле,- Но...
- Совершенно верно. Но...
- Но оставили без последствия! - повысил голос Михаиле.- Только пере-
вели в другую часть,
- Это уже другой вопрос. То обстоятельство, что он поднялся и побежал
с вами и потом заколол двух фашистов,- это факт, который говорит сам за
себя, его можно учитывать, и, как видим, учли. Но есть факты, которые...
материально, так сказать, учесть нельзя. Солдат испугался, бросил ору-
жие, упал... Он - испугался, это понятно. Испугайся он один, в лесу,
увидев медведя,- ну, тогда положись на волю божью, как говорят, точнее,
на медвежью, задерет он тебя или не задерет? Но здесь - солдат, он шел в
атаку не один, он испугался, он породил страх у всей роты!
- Ничего подобного! - сказал Михаиле.- Как бежали, так и бежали!
- Вы бежали с другим настроением. Вы сами того не сознавали, но в вас
уже жил страх. Струсивший солдат как бы дал вам понять, какая опасность
вас ждет впереди,- возможно, смерть...
- А то мы без него не знали.
- Что же касается данного конкретного случая...
Венька не отрываясь смотрел на представительного мужчину, плохо пони-
мал, что он говорит. Понимал только, что мужчина тоже очень хочет его
посадить, хотя вовсе не злой, как теща, и первый раз в глаза увидел
Веньку. Венька раньше никогда на судах не бывал, не знал, что существуют
государственные обвинители, общественные обвинители... Суд для него -
это судья. И он никак не мог постичь, зачем надо этому человеку во что
бы то ни стало посадить его, Веньку, на три года в тюрьму? Судья молчит,
а этот - в который уже раз - встает и говорит, что надо посадить, и все.
Венька онемел от удивления. Когда его спросили, хочет ли дать суду ка-
кие-нибудь пояснения, Венька пожал плечами и как-то торопливо, испуганно
возразил:
- Зачем?
Суд удалился на совещание.
Венька сидел. Ждал. Его сковал ужас... Не ужас перед тюрьмой: когда
он шел сюда, он прикинул в уме: двадцать восемь плюс три, ну четыре -
тридцать один - тридцать два... Ерунда. Его охватил ужас перед этим муж-
чиной. Он так в него всмотрелся, что и теперь, когда его уже не было за
столом, видел его как живого: спокойный, умный, веселый... И доказывает,
доказывает, доказывает - надо сажать. Это непостижимо. Как же он по-
том... ужинать будет, детишек ласкать, с женой спать?.. Раньше Веня час-
то злился на людей, но не боялся их, теперь он вдруг с ужасом понял, что
они бывают - страшные. Один раз в жизни Веню били двое пьяных. Били и
как-то подстанывали - от усердия, что ли. Веня долго потом с омерзением
вспоминал не боль, а это вот тихое постанывание после ударов. Но то были
пьяные, безумные... Этот - представительный, образованный, вовсе не сер-
дится, спокойно убеждает всех, надо сажать. О господи! Теща!.. Теща -
змея и дура, она не три года, а готова пять выхлопотать для зятя, и это
можно понять. Она такая-курва. Но этот-то!.. Как же так?
Вене вынесли приговор: два года условно.
За Веню радовавшись.
А Веня шел непривычно задумчивый... Все стоял в глазах тот представи-
тельный мужчина, и Венька все не переставал изумляться... Неужели он все
время так делает?
Жить пока Веня пошел к Кольке Волобуеву.
Колька опять предложил выпить, Веня отказался. Рано ушел в горницу,
лег на лавку и все думал, думал.
Какая все-таки жизнь! - в один миг все сразу рухнуло. Да и пропади бы
он пропадом, этот кожан! И что вдруг так уж захотелось купить кожан? Жил
без него, ничего, жил бы и дальше, Сманить надо было Соньку от тещи!
Жить отдельно... Правда, она тоже - дура, не пошла бы против матери. Но
о чем бы ни думал Веня в ту ночь, как ни саднила душа, все вспоминался
представительный мужчина - смотрел на Веню сверху, со сцены, не зло, не
кричал... У него поблескивала металлическая штучка на галстуке. Брови у
него черные, густые, чуть срослись не переносице. Волосы гладко причеса-
ны назад, отсвечивают. А несколько волосиков слились и колечком повисли
над лбом и покачивались, вздрагивали, когда мужчина говорил. Лицо хоть
широкое, круглое, но крепкое, а когда он улыбался, на щеках намечались
ямочки...
Утром Веня поехал в рейс, в район.
Выехал рано, только-только встало солнышко. Но было уже тепло, земля
не остыла за ночь.
Веня в дороге всегда успокаивался, о людях начинал думать: будто они,
каких знал, где-то остались далеко и его не касаются. Вспоминал всех,
скопом... Думал: сами они там крепко все запутались, нервничают, много
бестолочи. Вчерашнее судилище вспоминалось как сон, тяжелый, нехоро-
ший...
На 27-м километре Веня увидел впереди "Волгу" - стоит, капот задран,
а рядом - у Вени больно екнуло сердце - вчерашний представительный муж-
чина. Веня почему-то растерялся, даже газ скинул... И когда представи-
тельный мужчина "голоснул" ему, Веня послушно остановился.
Мужчина поспешно подошел к кабине и заговорил:
- Подбрось, слушай...- И узнал Веню.- О-о,- сказал он, как показалось
Вене тоже несколько растерянно,- старый знакомый!
- Садись! - пригласил Веня, Та некая растерянность, какую он уловил в
глазах представительного мужчины, вмиг вселила в него какую-то нахальную
веселость.- Припухаем?
Представительный мужчина легко сел в кабину и прямо и тоже весело
посмотрел на Веню. И уже через минуту, как поехали, Веня усомнился - не
показалось ли ему, что представительный мужчина поначалу словно расте-
рялся?
- Ну, как? - спросил мужчина.
- Што?
- Настроение-то?.. Я думал, ты запьешь... так на недельку. Прямо ска-
жу тебе, парень: счастливый билет ты вчера вытянул.
Веня молчал. Он не знал, что говорить. Не знал, как вести себя.
- С женой, конечно, развод? - понимающе спросил мужчина. И опять пря-
мо посмотрел на Веню.
- Конечно,- Веню опять поразило, как вчера, на суде, что этот человек
- такой... крепкий, что ли, умный, напористый, и при этом веселый.
- Эх, ребятки, ребятки... Беда с вами... Вот ведь и не скажешь, что
жареный петух в зад не клевал,- и жил трудно, а одним махом взял и все
перечеркнул: и семью разрушил, и репутация уже не та... Любил ведь же-
ну-то?
Тут Веня чего-то вдруг обозлился:
- Не твое дело.
- Конечно, не мое! - воскликнул мужчина. - Твое. Твое, братец, твое.
Было бы мое, моя бы душа и страдала. Только жалко вас, дураков, вот шту-
ка-то. Выпьете на пятак, а горя... на два восемьдесят семь.- Мужчина
чуть колыхнул животом.- Неужели трезвому нельзя было поговорить? И же-
на-то ведь красивая, я вчера посмотрел. Жить бы да радоваться...
Веня на мгновение как бы ослеп - до глубины, до боли осознал вдруг:
ведь потерял он Соньку-то! Совсем! И как в пропасть полетел, ужаснул-
ся...
- А что это за кожаное пальто, где ты его хотел достать?
- Да там, в аймаке, шьет один...- Веня смотрел вперед. Впереди был
мост через Ушу. Широкий, длинный - Уша по весне разливается, как Волга.-
На заказ.
- Из своего материала?
- Из своего.
- И сколько берет? - расспрашивал прокурор.
- По-разному. Я хотел рублей за сто шестьдесят. Если хорошее - доро-
же.Веня вроде и не слышал вопросов, а отвечал верно.
- Что значит - хорошее?
- Ну, кожа другая, выделка другая... Разная бывает выделка.
- Ну, допустим, самую хорошую? То есть самую хорошую кожу, самой хо-
рошей выделки. Сколько станет?
- Рублей, может, триста... Одному, говорит, за четыреста шил.
Машина въехала на мост.
- А где этот аймак? Далеко?
- Нет.- Странно: вроде Веня был один в кабине и разговаривал сам с
собой - такое было чувство.
- Адрес-то знаешь?
- Знаю адрес. Знаю... Эх! - крикнул вдруг Веня, как в пустоте,- гром-
ко.А не ухнуть ли нам с моста?!
Он даванул газ и бросил руль... Машина прыгнула. Веня глянул на про-
курора... И увидел его глаза - большие, белые от ужаса. И Веньке стало
очень смешно, он засмеялся. А потом уж на него боком навалился прокурор
и вцепился в руль. И так они и съехали с моста: Веня смеялся и давил
газ, а прокурор рулил. А когда съехали с моста, Веня скинул газ и взял
руль. И остановился.
Прокурор вылез из кабины... Глянул еще раз на Веньку. Он был еще
бледный. Он хотел, видно, что-то сказать, но не сказал. Хлопнул дверцей,
Веня включил скорость и поехал. Он чего-то вдруг устал. И - хорошо,
что он остался один в кабине, спокойнее как-то стало. Лучше.

Василий Шукшин. Одни

Шорник Антип Калачиков уважал в людях душевную чуткость и доброту. В
минуты хорошего настроения, когда в доме устанавливался относительный
мир, Антип ласково говорил жене:
- Ты, Марфа, хоть и крупная баба, а бестолковенькая.
- Эт почему же?
- А потому... Тебе что требуется? Чтобы я день и ночь только шил и
шил? А у меня тоже душа есть. Ей тоже попрыгать, побаловаться охота, ду-
ше-то.
- Плевать мне на твою душу!
- Эх-х...
- Чего "эх"? Чего "эх"?
- Так... Вспомнил твоего папашу-кулака, царство ему небесное.
Марфа, грозная, большая Марфа, подбоченившись, строго смотрела сверху
на Антипа. Сухой, маленький Антип стойко выдерживал ее взгляд,
- Ты папашу моего не трожь!.. Понял?
- Ага, понял,- кротко отвечал Антип.
- То-то.
- Шибко уж ты строгая, Марфынька. Нельзя так, милая: надсадишь серде-
чушко свое и помрешь.
Марфа за сорок лет совместной жизни с Антипом так и не научилась по-
нимать; когда он говорит серьезно, а когда шутит.
- Вопчем, шей.
- Шью, матушка, шью.
В доме Калачиковых жил неистребимый крепкий запах выделанной кожи,
вара и дегтя. Дом был большой, светлый. Когда-то он оглашался детским
смехом; потом, позже, бывали здесь и свадьбы, бывали и скорбные ночные
часы нехорошей тишины, когда зеркало завешено и слабый свет восковой
свечи - бледный и немощный - чуть-чуть высвечивает глубокую тайну смер-
ти. Много всякого было. Антип Калачиков со своей могучей половиной вывел
к жизни двенадцать человек детей. А всего было восемнадцать.
Облик дома менялся с годами, но всегда неизменно оставался рабочий
уголок Антипа - справа от печки, за перегородкой. Там Антип шил сбруи,
уздечки, седелки, делал хомуты. И там же, на стенке, висела его заветная
балалайка. Это была страсть Антипа, это была его бессловесная глубокая
любовь всей жизни - балалайка. Антип мог часами играть на ней, склонив
набочок голову, и непонятно было: то ли она ему рассказывает что-то
очень дорогое, давно забытое им, то ли он передает ей свои неторопливые
стариковские думы. Он мог сидеть так целый день, и сидел бы, если бы не
Марфа. Марфе действительно нужно было, чтобы он целыми днями только шил
и шил: страсть как любила деньги, тряслась над копейкой. Она всю жизнь
воевала с Антиповой балалайкой. Один раз дошло до того, что она в гневе
кинула ее в огонь, в печку. Побледневший Антип смотрел, как она горит.
Балалайка вспыхнула сразу, точно берестинка. Ее стало коробить... Трижды
простонала она почти человеческим стоном - и умерла.
Антип пошел во двор, взял топор и изрубил на мелкие кусочки все заго-
товки хомутов, все сбруи, седла и уздечки. Рубил молча, аккуратно. На
скамейке. Перетрусившая Марфа не сказала ни слова. После этого Антип пил
неделю, не заявляясь домой. Потом пришел, повесил на стенку новую бала-
лайку и сел за работу. Больше Марфа никогда не касалась балалайки. Но за
Антипом следила внимательно: не засиживалась у соседей подолгу, вообще
старалась не отлучаться из дому. Знала: только она за порог, Антип сни-
мает балалайку и играет - не работает.
Как-то раз осенним вечером сидели они - Антип в своем уголке, Марфа у
стола с вязаньем.
Молчали.
Во дворе слякотно, дождик идет. В доме тепло, уютно. Антип молоточком
заколачивает в хомут медные гвоздочки: тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук...
Отложила Марфа вязанье, о чем-то задумалась, глядя в окно.
Тук-тук, тук-тук,- постукивает Антип. И еще тикают ходики, причем
как-то так, что кажется, что они вот-вот остановятся. А они не останав-
ливаются. В окна мягко и глуховато сыплет горстями дождь.
- Чего пригорюнилась, Марфынька? - спросил Антип.- Все думаешь, как
деньжат побольше скопить?
Марфа молчит, смотрит задумчиво в окно. Антип глянул на нее.
- Помирать скоро будем, так что думай не думай. Думай не думай - сто
рублей не деньги.- Антип любил поговорить, когда работал.- Я вот всю
жизнь думал и выдумал себе геморрой. Работал! А спроси: чего хорошего
видел? Да ничего. Люди хоть сражались, восстания разные поднимали, в
гражданской участвовали, в Отечественной... Хоть уж погибали, так герои-
чески. А тут - как сел с тринадцати годков, так и сижу - скоро семисят
будет. Вот какой терпеливый! Теперь: за что я, спрашивается, работал?
Насчет денег никогда не жадничал, мне плевать на них. В большие люди то-
же не вышел. И специальность моя скоро отойдет даже: не нужны будут шор-
ники. Для чего же, спрашивается, мне жизнь была дадена?
- Для детей,- серьезно сказала Марфа.
Антип не ждал, что она поддержит разговор. Обычно она обрывала его
болтовню каким-нибудь обидным замечанием.
- Для детей? - Антип оживился.- С одной стороны, правильно, конечно,
а с другой - нет, неправильно.
- С какой стороны неправильно?
- С той, что не только для детей надо жить. Надо и самим для себя
немножко.
- А чего бы ты для себя-то делал?
Антип не сразу нашелся, что ответить на это.
- Как это "чего"? Нашел бы чего... Я, может, в музыканты бы двинул.
Приезжал ведь тогда человек из города, говорил, что я самородок. А само-
родок - это кусок золота, это редкость, я так понимаю. Сейчас я кто?
Обыкновенный шорник, а был бы, может...
- Перестань уж!.. - Марфа махнула рукой. - Завел - противно слушать.
- Значит, не понимаешь,- вздохнул Антип.
Некоторое время молчали.
Марфа вдруг всплакнула. Вытерла платочком слезы и сказала:
- Разлетелись наши детушки по всему белу свету.
- Что же им, около тебя сидеть всю жизнь? - заметил Антип.
- Хватит стучать-то! - сказала вдруг Марфа.- Давай посидим, поговорим
про детей.
Антип усмехнулся, отложил молоток.
- Сдаешь, Марфа,- весело сказал он.- А хочешь, я тебе сыграю, развею
тоску твою?
- Сыграй,- разрешила Марфа.
Антип вымыл руки, лицо, причесался.
- Дай новую рубашенцию.
Марфа достала из ящика новую рубаху. Антип надел ее, подпоясался ре-
мешком. Снял со стены балалайку, сел в красный угол, посмотрел на Марфу.
- Начинаем наш концерт!
- Ты не дурачься только,- посоветовала Марфа.
- Сейчас вспомним всю нашу молодость,- хвастливо сказал Антип, наст-
раивая балалайку.- Помнишь, как тогда на лужках хороводы водили?
- Помню, чего же мне не помнить? Я как-нибудь помоложе тебя.
- На сколько? На три недели с гаком?
- Не на три недели, а на два года. Я тогда еще совсем молоденькая бы-
ла, а ты уж выкобенивался.
Антип миролюбиво засмеялся:
- Я мировой все-таки парень был! Помнишь, как ты за мной приударяла?
- Кто? Я, что ли? Господи!.. А на кого это тятя-покойничек кобелей
спускал? Штанину-то кто у нас в ограде оставил?
- Штанина, допустим, была моя...
Антип подкрутил последний кулочок, склонил маленькую голову на плечо,
ударил по струнам... Заиграл, И в теплую пустоту и сумрак избы полилась
тихая светлая музыка далеких дней молодости. И припомнились другие вече-
ра, и хорошо и грустно сделалось, и подумалось о чем-то главном в жизни,
но так, что не скажешь, что же есть это главное.

Не шей ты мне,
Ма-амынька,
Красный сарафа-ан,-

запел тихонечко Антип и кивнул Марфе. Та поддержала:

Не входи, родимая,
Попусту
В изъян...

Пели ни так чтобы очень стройно, но обоим сделалось удивительно хоро-
шо. Вставали в глазах забытые картины, То степь открывалась за родным
селом, то берег реки, то шепотливая тополиная рощица припоминалась, тем-
ная и немножко жуткая... И было что-то сладко волнующее во всем этом. Не
стало осени, одиночества, не стало денег, хомутов...
Потом Антип заиграл веселую. И пошел по избе мелким бесом, игриво ви-
ляя костлявыми бедрами.

Ох, там, ри-та-там,
Ритатушеньки мои!
Походите, погуляйте,
Па-ба-луй-тися!

Он стал подпрыгивать. Марфа засмеялась, потом всплакнула, но тут же
вытерла слезы и опять засмеялась.
- Хоть бы уж не выдрючивался, господи!.. Ведь смотреть не на что, а
туда же.
Антип сиял. Маленькие умные глазки его светились озорным блеском.

Ох, Марфа моя,
Ох, Марфынька,
Укоряешь ты меня за напраслинку!

- А помнишь, Антип, как ты меня в город на ярманку возил? Антип кив-
нул головой.

Ох, помню, моя,
Помню, Марфынька!
Ох, хаханечки, ха-ха,
Чечевика с викою!

- Дурак же ты, Антип! - ласково сказала Марфа,- Плетешь черт те чего.

Ох, Марфушечка моя,
Радость всенародная...

Марфа так и покатилась:
- Ну, не дурак ли ты, Антип!

Ох, там, ри-та-там,
Ритатушеньки мои!

- Сядь, споем какую-нибудь,- сказала Марфа, вытирая слезы.
Антип слегка запыхался. Улыбаясь, смотрел на Марфу.
- А? А ты говоришь: Антип у тебя плохой!
- Не плохой, а придурковатый,- поправила Марфа.
- Значит, не понимаешь,- сказал Антип, нисколько не обидевшись за та-
кое уточнение. Сел.- Мы могли бы с тобой знаешь как прожить! Душа в ду-
шу. Но тебя замучили окаянные деньги. Не сердись, конечно.
- Не деньги меня замучили, а нету их, вот что мучает-то.
- Хватило бы... брось, пожалуйста. Но не будем. Какую желаете, маде-
муазельфрау?
- Про Володю-молодца.
- Она тяжелая, ну ее!
- Ничего. Я поплачу хоть маленько,

Ох, не вейти-ися, чайки, над морем,

запел Антип.

Вам некуда, бедненьким, сесть.
Слетайте в Сибирь, край далекий,
Снесите печальну-я весть.

Антип пел задушевно, задумчиво. Точно рассказывал.

Ох, в двенадцать часов темной но-очий
Убили Володю-молодца-а.
Наутро отец с младшим сыном...

Марфа захлюпала.
- Антип, а Антип!., Прости ты меня, если я чем-нибудь тебя оби-
жаю,проговорила она сквозь слезы.
- Ерунда,- сказал Антип.- Ты меня тоже прости, если я виноватый.
- Играть тебе не даю...
- Ерунда,- опять сказал Антип.- Мне дай волю - я день и ночь согласен
играть.
Так тоже нельзя. Я понимаю.
- Хочешь, чекушечку тебе возьмем?
- Можно,- согласился Антип,
Марфа вытерла слезы, встала.
- Иди пока в магазин, а я ужин соберу.
Антип надел брезент и стоял посреди избы, ждал, когда Марфа достанет
из глубины огромного сундука, из-под тряпья разного, деньги. Стоял и
смотрел на ее широкую спину.
- Вот еще какое дело,- небрежно начал он,- она уж старенькая стала...
надо бы новую. А в магазин вчера только привезли. Хорошие! Давай заодно
куплю.
- Кого? - Марфина спина перестала двигаться.
- Балалайку-то.
Марфа опять задвигалась. Достала деньги, села на сундук и стала мед-
ленно и трудно отсчитывать. Шевелила губами и хмурилась.
- Она у тебя играет еще,- сказала она.
- Там треснула досточка одна... дребезжит.
- А ты заклей. Возьми да варом аккуратненько.
- Разве можно инструмент варом? Ты что, бог с тобой!
Марфа замолчала. Снова стала считать деньги. Вид у нее был строгий и
озабоченный.
- На, - она протянула Антипу деньги. В глаза ему не смотрела.
- На четвертинку только? - У Антипа отвисла нижняя губа. - Да-а...
- Ничего, она еще у тебя поиграет. Вон как хорошо сегодня играла!
- Эх, Марфа!.. - Антип тяжело вздохнул.
- Что "эх"? Что "эх"?
- Так... проехало. - Антип повернулся и пошел к двери.
- А сколько она стоит-то? - спросила вдруг Марфа сурово.
- Да она стоит-то копейки! - Антип остановился у порога. - Рублей
шесть по новым ценам.
- На,- Марфа сердито протянула ему шесть рублей,
Антип подошел к жене скорым шагом, взял деньги и молча вышел: разго-
варивать или медлить было опасно - Марфа легко могла раздумать.

Василий Шукшин. Охота жить

Поляна на взгорке, на поляне - избушка.
Избушка - так себе, амбар, рядов в тринадцать-четырнадцать, в одно
оконце, без сеней, а то и без крыши. Кто их издревле рубит по тайге?..
Приходят по весне какие-то люди, валят сосняк поровней, ошкуривают... А
ближе к осени погожими днями за какую-нибудь неделю в три-четыре топора
срубят. Найдется и глина поблизости, и камни - собьют камелек, и трубу
на крышу выведут, и нары сколотят - живи не хочу!
Зайдешь в такую избушку зимой - жилым духом не пахнет. На стенах, в
пазах, куржак, в ладонь толщиной, промозглый запах застоялого дыма.
Но вот затрещали в камельке поленья... Потянуло густым волглым запа-
хом оттаивающей глины; со стен каплет. Угарно. Лучше набить полный каме-
лек и выйти пока на улицу, нарубить загодя дровишек... Через полчаса в
избушке теплее и не тяжко. Можно скинуть полушубок и наторкать в камелек
еще дополна. Стены слегка парят, тихое блаженство, радость. "А-а!..- хо-
чется сказать.- Вот так-то". Теперь уж везде почти сухо, но доски нар
еще холодные. Ничего - скоро. Можно пока кинуть на них полушубок, под
голову мешок с харчами, ноги - к камельку. И дремота охватит - сил нет.
Лень встать и подкинуть еще в камелек. А надо.
В камельке целая огненно-рыжая горка углей. Поленья сразу вспыхивают,
как береста. Тут же, перед камельком, чурбачок. Можно сесть на него, за-
курить и - думать. Одному хорошо думается. Темно. Только из щелей ка-
мелька светится; свет этот играет на полу, на стенах, на потолке. И
вспоминается бог знает что! Вспомнится вдруг, как первый раз провожал
девку. Шел рядом и молчал как дурак... И сам не заметишь, что сидишь и
ухмыляешься. Черт ее знает - хорошо!
Совсем тепло. Можно чайку заварить. Кирпичного, зеленого. Он травой
пахнет, лето вспоминается.
...Так в сумерки сидел перед камельком старик Никитич, посасывал тру-
бочку. В избушке было жарко. А на улице - морозно. На душе у Никитича
легко. С малых лет таскался он по тайге - промышлял. Белковал, а случа-
лось, медведя-шатуна укладывал. Для этого в левом кармане полушубка пос-
тоянно носил пять-шесть патронов с картечным зарядом. Любил тайгу. Осо-
бенно зимой. Тишина такая, что маленько давит. Но одиночество не гнетет,
свободно делается; Никитич, прищурившись, оглядывался кругом - знал: он
один безраздельный хозяин этого большого белого царства.
...Сидел Никитич, курил.
Прошаркали на улице лыжи, потом - стихло. В оконце вроде кто-то заг-
лянул. Потом опять скрипуче шаркнули лыжи - к крыльцу. В дверь стукнули
два раза палкой.
- Есть кто-нибудь?
Голос молодой, осипший от мороза и долгого молчания - не умеет чело-
век сам с собой разговаривать.
"Не охотник",- понял Никитич, охотник не станет спрашивать - зайдет,
и все.
- Есть!
Тот, за дверью, отстегнул лыжи, приставил их к стене, скрипнул сту-
пенькой крыльца... Дверь приоткрылась, и в белом облаке пара Никитич ед-
ва разглядел высокого парня в подпоясанной стеганке, в ватных штанах, в
старой солдатской шапке.
- Кто тут?
- Человек,- Никитич пожег лучину, поднял над головой.
Некоторое время молча смотрели друг на друга.
- Один, что ли?
- Один.
Парень прошел к камельку, снял рукавицы, взял их под мышку, протянул
руки к плите.
- Мороз, черт его...
- Мороз.- Тут только заметил Никитич, что парень без ружья. Нет, не
охотник.
Не похож. Ни лицом, ни одежкой.- Март - он ишо свое возьмет.
- Какой март? Апрель ведь.
- Это по-новому. А по-старому - март. У нас говорят: марток - надевай
двое порток. Легко одетый.- Что ружья нет, старик промолчал.
- Ничего,- сказал парень.- Один здесь?
- Один. Ты уж спрашивал.
Парень ничего не сказал на это.
- Садись. Чайку щас поставим.
- Отогреюсь малость...- Выговор у парня нездешний, расейский. Старика
разбирало любопытство, но вековой обычай - не лезть сразу с расспросами
- был сильнее любопытства,
Парень отогрел руки, закурил папироску.
- Хорошо у тебя. Тепло.
Когда он прикуривал, Никитич лучше разглядел его - красивое бледное
лицо с пушистыми ресницами. С жадностью затянулся, приоткрыл рот -
сверкнули два передних золотых зуба. Оброс. Бородка аккуратная, чуть ку-
черявится на скулах... Исхудал... Перехватил взгляд старика, приподнял
догорающую спичку, внимательно посмотрел на него. Бросил спичку. Взгляд
Никитичу запомнился: прямой, смелый... И какой-то "стылый" так - опреде-
лил Никитич. И подумал некстати: "Девки таких любят".
- Садись, чего стоять-то?
Парень улыбнулся:
- Так не говорят, отец. Говорят - присаживайся.
- Ну, присаживайся. А пошто не говорят? У нас говорят.
- Присесть можно. Никто не придет еще?
- Теперь кто? Поздно. А придет, места хватит.- Никитич подвинулся на
пеньке, парень присел рядом, опять протянул руки к огню. Руки - не рабо-
чие. Но парень, видно, здоровый. И улыбка его понравилась Никитичу - не
"охальная", простецкая, сдержанная. Да еще эти зубы золотые... Красивый
парень. Сбрей ему сейчас бородку, надень костюмчик - учитель, Никитич
очень любил учителей.
- Иолог какой-нибудь? - спросил он.
- Кто? - не понял парень.
- Ну... эти, по тайге-то ищут...
- А-а... Да.
- Как же без ружьишка-то? Рыск.
- Отстал от своих,- неохотно сказал парень.- Деревня твоя далеко?
- Верст полтораста.
Парень кивнул головой, прикрыл глаза, некоторое время сидел так, нас-
лаждаясь теплом, потом встряхнулся, вздохнул:
- Устал,
- Долго один-то идешь?
- Долго. У тебя выпить нету?
- Найдется.
Парень оживился:
- Хорошо! А то аж душа трясется. Замерзнуть к черту можно. Апрель на-
зывается...
Никитич вышел на улицу, принес мешочек с салом. Засветил фонарь под
потолком.
- Вас бы хошь учили маленько, как быть в тайге одному... А то посыла-
ют, а вы откуда знаете! Я вон лонйсь нашел одного - вытаял весной. Моло-
дой тоже. Тоже с бородкой. В одеяло завернулся - и все, и окочурился.-
Никитич нарезал сало на краешке нар.- А меня пусти одного, я всю зиму
проживу, не охну. Только бы заряды были. Да спички.
- В избушку-то все равно лезешь.
- Дак а раз она есть, чего же мне на снегу-то валяться? Я не лиходей
себе. Парень распоясался, снял фуфайку... Прошелся по избушке. Широкоп-
лечий, статный. Отогрелся, взгляд потеплел - рад, видно, до смерти, что
набрел на тепло, нашел живую душу. Еще закурил одну. Папиросами хорошо
пахло. Никитич любил поговорить с городскими людьми. Он презирал их за
беспомощность в тайге; случалось, подрабатывал, провожая какую-нибудь
поисковую партию, в душе подсмеивался над ними, но любил слушать их раз-
говоры и охотно сам беседовал. Его умиляло, что они разговаривают с ним
ласково, снисходительно похохатывают, а сами - оставь их одних - пропа-
дут, как сосунки слепые. Еще интересней, когда в партии - две-три девки.
Терпят, не жалуются. И все вроде они такие же, и никак не хотят, чтоб им
помогали. Спят все в куче. И ничего - не безобразничают. Доводись до де-
ревенских - греха не оберешься. А эти - ничего. А ведь бывают - одно
загляденье: штаны узкие наденет, кофту какую-нибудь тесную, косынкой от
мошки закутается, вся кругленькая - кукла и кукла, а ребята - ничего,
как так и надо.
- Кого ищете-то?
- Где?
- Ну, ходите-то.
Парень усмехнулся себе:
- Долю.
- Доля... Она, брат, как налим, склизкая: вроде ухватил ее, вроде -
вот она, в руках, а не тут-то было.- Никитич настроился было поговорить,
как обычно с городскими - позаковырестей, когда внимательно слушают и
переглядываются меж собой, а какой-нибудь возьмет да еще в тетрадку ка-
рандашиком чего-нибудь запишет. А Никитич может рассуждать таким манером
хоть всю ночь - только развесь уши. Свои бы, деревенские, боталом обоз-
вали, а эти слушают. Приятно. И сам иногда подумает о себе: складно вы-
ходит, язви тя. Такие турусы разведет, что тебе поп раньше. И лесины-то
у него с душой: не тронь ее, не секи топором зазря, а то засохнет, и сам
засохнешь - тоска навалится, и засохнешь, и не догадаешься, отчего тоска
такая. Или вот: понаедут из города с ружьями и давай направо-налево:
трах-бах! - кого попало: самку - самку, самца - самца, лишь бы убить. За
такие дела надо руки выдергивать. Убил ты ее, медведицу, а у ей двое ма-
леньких. Подохнут. То ты одну шкуру добыл, а подожди маленько-три будет.
Бестолковое дело - душу на зверье тешить.- Вот те и доля,- продолжал Ни-
китич,
Только парню не хотелось слушать. Подошел к окну, долго всматривался
в темень. Сказал, как очнулся;
- Все равно весна скоро.
- Придет, никуда не денется. Садись, Закусим чем бог послал.
Натаяли в котелке снегу, разбавили спирт, выпили. Закусили мерзлым
салом. Совсем на душе хорошо сделалось, Никитич подкинул в камелек. А
парня опять потянуло к окну. Отогрел дыханием кружок на стекле и все
смотрел и смотрел в ночь,
- Кого ты щас там увидишь? - удивился Никитич. Ему хотелось погово-
рить.
- Воля,- сказал парень, И вздохнул. Но не грустно вздохнул. И про во-
лю сказал - крепко, зло и напористо, Откачнулся от окна.
- Дай еще выпить, отец.- Расстегнул ворот черной сатиновой рубахи,
гулко хлопнул себя по груди широкой ладонью, погладил.- Душа просит.
- Поел бы, а то с голодухи-то развезет.
- Не развезет. Меня не развезет,- И ласково и крепко приобнял старика
за шею.
И пропел:

А в камере смертной,
Сырой и холодной,
Седой появился старик...

И улыбнулся ласково. Глаза у парня горели ясным, радостным блеском.
- Выпьем, добрый человек.
- Наскучал один-то,- Никитич тоже улыбнулся. Парень все больше и
больше нравился ему. Молодой, сильный, красивый. А мог пропасть,- Так,
парень, пропасть можно. Без ружьишка в тайге - поганое дело.
- Не пропадем, отец. Еще поживем!
И опять сказал это крепко, и на миг глаза его заглянули куда-то дале-
ко-далеко и опять "остыли"... И непонятно было, о чем он подумал, как
будто что-то вспомнил, Но вспоминать ему это "что-то" не хотелось. Зап-
рокинул стакан, одним глотком осушил до дна. Крякнул. Крутнул головой.
Пожевал сала. Закурил. Встал - не сиделось. Прошелся широким шагом по
избушке, остановился посредине, подбоченился и опять куда-то далеко зас-
мотрелся.
- Охота жить, отец,
- Жить всем охота. Мне, думаешь, неохота? А мне уж скоро...
- Охота жить! - упрямо, с веселой злостью повторил большой красивый
парень, не слушая старика.- Ты ее не знаешь, жизнь. Она...- Подумал,
стиснул зубы: - Она - дорогуша. Милая! Роднуля моя.
Захмелевший Никитич хихикнул:
- Ты про жись, как все одно про бабу.
- Бабы - дешевки.- Парня накаляло какое-то упрямое, дерзкое, радост-
ное чувство. Он не слушал старика, говорил сам, а тому хотелось его слу-
шать. Властная сила парня стала и его подмывать.
- Бабы, они... конечно. Но без них тоже...
- Возьмем мы ее, дорогушу,- парень выкинул вперед руки, сжал кулаки,-
возьмем, милую, за горлышко... Помнишь Колю-профессора? Забыла? - Парень
с кем-то разговаривал и очень удивился, что его "забыли". - Колю-то!.. А
Коля помнит тебя. Коля тебя не забыл.- Он не то радовался, не то соби-
рался кому-то зло мстить.- А я - вот он. Прошу, мадам, на пару ласковых,
Я не обижу. Но ты мне отдашь все. Все! Возьму!..
- Правда, што ли, баба так раскипятила? - спросил удивленный Никитич.
Парень тряхнул головой:
- Эту бабу зовут - воля. Ты тоже не знаешь ее, отец, Ты - зверь, тебе
здесь хорошо. Но ты не знаешь, как горят огни в большом городе. Они ма-
нят. Там милые, хорошие люди, у них тепло, мягко, играет музыка. Они
вежливые и очень боятся смерти. А я иду по городу, и он весь мой. Почему
же они там, а я здесь? Понимаешь?
- Не навечно же ты здесь...
- Не понимаешь.- Парень говорил серьезно, строго.- Я должен быть там,
потому что я никого не боюсь. Я не боюсь смерти. Значит, жизнь - моя.
Старик качнул головой:
- Не пойму, паря, к чему ты?
Парень подошел к нарам, налил в стаканы. Он как будто сразу устал.
- Из тюрьмы бегу, отец,- сказал без всякого выражения.- Давай?
Никитич машинально звякнул своим стаканом о стакан парня. Парень вы-
пил. Посмотрел на старика... Тот все еще держал стакан в руке. Глядел
снизу на парня,
- Что?
- Как же это?
- Пей,- велел парень. Хотел еще закурить, но пачка оказалась пустой.-
Дай твоего.
- У меня листовуха.
- Черт с ней.
Закурили. Парень присел на чурбак, ближе к огню.
Долго молчали.
- Поймают вить,- сказал Никитич. Ему не то что жаль стало парня, а он
представил вдруг, как ведут его, крупного, красивого, под ружьем. И жаль
стало его молодость, и красоту, и силу. Сцапают - и все, все псу под
хвост: никому от его красоты ни жарко ни холодно. Зачем же она была? -
Зря,сказал он трезво.
- Чего?
- Бежишь-то. Теперь не ранешное время - поймают.
Парень промолчал. Задумчиво смотрел на огонь. Склонился. Подкинул в
камелек полено.
- Надо бы досидеть... Зря.
- Перестань! - резко оборвал парень. Он тоже как-то странно отрез-
вел.- У меня своя башка на плечах.
- Это знамо дело,- согласился Никитич.- Далеко идти-то?
- Помолчи пока.
"Мать с отцом есть, наверно,- подумал Никитич, глядя в затылок пар-
ню.Придет-обрадует, сукин сын".
Минут пять молчали. Старик выколотил золу из трубочки и набил снова.
Парень все смотрел на огонь,
- Деревня твоя - райцентр или нет? - спросил он, не оборачиваясь.
- Какой райцентр! До району от нас еще девяносто верст. Пропадешь ты.
Зимнее дело - по тайге...
- Дня три поживу у тебя - наберусь силенок,- не попросил, просто ска-
зал.
- Живи, мне што. Много, видно, оставалось - не утерпел?
- Много.
- А за што давали?
- Такие вопросы никому никогда не задавай, отец.
Никитич попыхтел угасающей трубочкой, раскурил, затянулся и закашлял-
ся. Сказал, кашляя:
- Мне што!.. Жалко только. Поймают...
- Бог не выдаст - свинья не съест. Дешево меня не возьмешь, Давай
спать.
- Ложись. Я подожду, пока дровишки прогорят,- трубу закрыть. А то за-
мерзнем к утру.
Парень расстелил на нарах фуфайку, поискал глазами, что положить под
голову. Увидел на стене ружье Никитича. Подошел, снял, осмотрел, пове-
сил.
- Старенькое.
- Ничо, служит пока. Вон там в углу кошма лежит, ты ее под себя, а
куфайку-то под голову сверни. А ноги вот сюда протяни, к камельку. К ут-
ру все одно выстынет.
Парень расстелил кошму, вытянулся, шумно вздохнул.
- Маленький Ташкент,- к чему-то сказал он.- Не боишься меня, отец?
- Тебя-то,- изумился старик.- А чего тебя бояться?
- Ну... я ж лагерник. Может, за убийство сидел.
- За убивство тебя бог накажет, не люди. От людей можно побегать, а
от его не уйдешь.
- Ты верующий, что ли? Кержак, наверно?
- Кержак!.. Стал бы кержак с тобой водку пить.
- Это верно. А насчет боженек ты мне мозги не... Меня тошнит от них.-
Парень говорил с ленцой, чуть осевшим голосом.- Если бы я встретил
где-нибудь этого вашего Христа, я бы ему с ходу кишки выпустил.
- За што?
- За што?,. За то, что сказки рассказывал, врал. Добрых людей нет! А
он - добренький, терпеть учил. Паскуда! - Голос парня снова стал обре-
тать недавнюю крепость и злость. Только веселости в голосе уже не было.-
Кто добрый? Я? Ты?
- Я, к примеру, за свою жись никому никакого худа не сделал...
- А зверей бьешь! Разве он учил?
- Сравнил хрен с пальцем. То - человек, а то - зверь,
- Живое существо - сами же трепетесь, сволочи.
Лицо парня Никитич не видел, но оно стояло у него в глазах - бледное,
с бородкой; дико и нелепо звучал в теплой тишине избушки свирепый голос
безнадежно избитого судьбой человека с таким хорошим, с таким прекрасным
лицом.
- Ты чего рассерчал-то на меня?
- Не врите! Не обманывайте людей, святоши. Учили вас терпеть? Терпи-
те! А то не успеет помолиться и тут же штаны спускает - за бабу хляет,
гадина. Я бы сейчас нового Христа выдумал: чтоб он по морде учил бить.
Врешь? Получай, сука, погань!
- Не поганься,- строго сказал Никитич.- Пустили тебя, как доброго че-
ловека, а ты лаяться начал. Обиделся - посадили! Значит, было за што.
Кто тебе виноват?!
- М-м.- Парень скрипнул зубами. Промолчал.
- Я не поп, и здесь тебе не церква, чтобы злобой своей харкать. Здесь
- тайга: все одинаковые. Помни это. А то и до воли своей не добежишь -
сломишь голову. Знаешь, говорят: молодец - против овец, а спроть молодца
- сам овца. Найдется и на тебя лихой человек. Обидишь вот так вот - ни
за што ни про што, он тебе покажет, где волю искать.
- Не сердись, отец,- примирительно сказал парень.- Ненавижу, когда
жить учат, Душа кипит! Суют в нос слякоть всякую, глистов: вот хорошие,
вот как жить надо. Ненавижу! - почти крикнул.- Не буду так жить. Врут!
Мертвечиной пахнет! Чистых, умытых покойничков мы все жалеем, все любим,
а ты живых полюби, грязных. Нету на земле святых! Я их не видел. Зачем
их выдумывать?! - парень привстал на локоть; смутно - пятном - белело в
сумраке, в углу, его лицо, зло и жутковато сверкали глаза.
- Поостынешь маленько, поймешь: не было ба добрых людей, жись ба дав-
но остановилась. Сожрали бы друг друга или перерезались. Это никакой ме-
ня не Христос учил, сам так щитаю. А святых - это верно: нету. Я сам
вроде ничо, никто не скажет: плохой или злой там. А молодой был... Неда-
леко тут кержацкий скит стоял, за согрой, семья жила: старик со старухой
да дочь ихная годов двадцати пяти, Они, может, не такие уж старые были,
старики-то, а мне казалось тогда - старые. Они цотом ушли куда-то. Ну,
дак вот: была у их дочь. Все божественные, спасу нет: от людей ушли, от
греха, дескать, подальше. А я эту дочь-ту заманил раз в березник и...
это... ла-ла с ей. Хорошая девка была, здоровая. До ребенка дело дошло.
А уж я женатый был...
- А говоришь, худою ничего не делал?
- Вот и выходит, што я не святой. Я не насильничал, правда, лаской
донял, а все одно... дитя-то пустил по свету. Спомнишь-жалко. Большой уж
теперь, материт, поди.
- Жизнь дал человеку - не убил. И ее, может, спас. Может, она после
этого рванула от них. А так довели бы они ее со своими молитвами: пове-
силась бы на суку где-нибудь, и все. И мужика бы ни разу не узнала. Хо-
рошее дело сделал, не переживай.
- Хорошее или плохое, а было так. Хорошего-то мало, конешно.
- Там еще осталось?
- Спиртяги? Есть маленько. Пей, я не хочу больше.
Парень выпил. Опять крякнул. Не стал закусывать.
- Много пьешь-то?
- Нет, это... просто перемерз. Пить надо не так, отец. Надо красиво
пить. Музыка... Хорошие сигареты, шампанское... Женщины. Чтоб тихо,
культурно.Парень опять размечтался, лег, закинул руки за голову.- Барда-
ки презираю. Это не люди - скот. М-м, как можно красиво жить! Если я за
одну ночь семь раз заигрывал с курносой - так? - если она меня гладила
костлявой рукой и хотела поцеловать в лоб,- я устаю, Я потом отдыхаю, Я
наслаждаюсь и люблю жизнь больше всех прокуроров, вместе взятых. Ты го-
воришь - риск? А я говорю - да. Пусть обмирает душа, пусть она дрожит,
как овечий хвост,- я иду прямо, я не споткнусь и не поверну назад.
- Ты кем работал до этого? - поинтересовался Никитич,
- Я? Агентом по снабжению. По культурным связям с зарубежными страна-
ми. Вообще я был ученый. Я был доцентом на тему: "Что такое колорадский
жук и как с ним бороться",- Парень замолчал, а через минуту сонным голо-
сом сказал: - Все, отец... Я ушел.
- Спи.
Никитич пошуровал короткой клюкой в камельке, набил трубочку и стал
думать про парня. Вот тебе и жизнь - все дадено человеку: красивый, здо-
ровый, башка вроде недурная... А... что? Дальше что? По лесам бегать?
Нет, это город их доводит до ручки. Они там свихнулись все. Внуки Ники-
тича - трое - тоже живут в большом городе. Двое учатся, один работает,
женат. Они не хвастают, как этот, но их тянет в город. Когда они приез-
жают летом, им скучно. Никитич достает ружья, водит в тайгу и ждет, что
они просветлеют, отдохнут душой и проветрят мозги от ученья. Они притво-
ряются, что им хорошо, а Никитичу становится неловко: у него больше ни-
чего нет, чем порадовать внуков. Ему тяжело становится, как будто он об-
манул их. У них на уме один город. И этот, на нарах, без ума в город
рвется. На его месте надо уйти подальше, вырыть землянку и пять лет не
показываться, если уж сидеть невмоготу стало. А он снова туда, где на
каждом шагу могут за шкирку взять. И ведь знает, что возьмут, а идет...
"Что за сила такая в этом городе! Ну ладно, я - старик, я бывал там три
раза всего, я не понимаю... Согласен, Там весело и огней много. Но раз я
не понимаю, так я и не хаю. Охота там? На здоровье, а мне здесь хорошо.
Но так получается, что они приходят оттуда и нос воротят: скучно, тоска.
Да присмотрись хорошенько! Ты же увидеть-то ничего не успел, а уж давай
молоть про свой город. А посмотри, как, к примеру, муравей живет. Или -
крот. Да любая животина!.. Возьми приглядись для интереса. А потом ду-
май: много ты про жизнь знаешь или нет? Вы мне - сказки про город?.. А
если я начну рассказывать, сколько я знаю! Но меня не слушают, а на вас
глаза пялят - городской. А мне хрен с тобой, что ты городской, что ты
штиблетами по тротуару форсишь. Дофорсился вот: отвалили лет пятнадцать,
наверно, за красивую-то жизнь. Магазин, наверно, подломил, не иначе. Ши-
канул разок - и загремел. И опять на рога лезет. Сам! Это уж, значит, не
может без города. Опять на какой-нибудь магазин нацелился. Шампанское...
а откуда оно, шампанское-то, возьмется? Дурачье... Сожрет он вас, город,
с костями вместе. И жалко дураков. И ничего сделать нельзя. Не дока-
жешь".
Дрова в камельке догорели. Никитич дождался, когда последние искорки
умерли в золе, закрыл трубу, погасил фонарь, лег рядом с парнем. Тот
глубоко и ровно дышал, неловко подвернув под себя руку. Даже не ше-
вельнулся, когда Никитич поправил его руку.
"Намаялся,-подумал Никитич.-Дурило... А кто заставляет? Эх, вы!!"
...За полночь на улице, около избушки, зашумели. Послышались голоса
двух или трех мужчин.
Парень рывком привстал - как не спал.
Никитич тоже приподнял голову.
- Кто это? - быстро спросил парень.
- Шут их знает.
Парень рванулся с нар - к двери, послушал, зашарил рукой по стене -
искал ружье. Никитич догадался,
- Ну-ка, не дури! - прикрикнул негромко.- Хуже беды наделаешь,
- Кто это? - опять спросил парень.
- Не знаю, тебе говорят.
- Не пускай, закройся.
- Дурак. Кто в избушке закрывается? Нечем закрываться-то. Ложись и не
шевелися.
- Ну, дед!..
Парень не успел досказать. Кто-то поднялся на крыльцо и искал рукой
скобу. Парень ужом скользнул на нары, еще успел шепнуть:
- Отец, клянусь богом, чертом, дьяволом: продашь... Умоляю, старик.
Век...
- Лежи,- велел Никитич.
Дверь распахнулась.
- Ага! - весело сказал густой бас. - Я же говорил: кто-то есть, Теп-
ло, входите!
- Закрывай дверь-то! - сердито сказал Никитич, слезая с нар. - Обра-
довался тепло! Расшиперься пошире - совсем жарко будет.
- Все в порядке,- сказал бас,- И тепло, и хозяин приветливый.
Никитич засветил фонарь.
Вошли еще двое. Одного Никитич знал: начальник районной милиции. Его
все охотники знали: мучил охотничьими билетами и заставлял платить взно-
сы.
- Емельянов? - спросил начальник, высокий упитанный мужчина лет под
пятьдесят.- Так?
- Так, товарищ Протокин.
- Ну вот!.. Принимай гостей.
Трое стали раздеваться.
- Пострелять? - не без иронии спросил Никитич. Он не любил этих наез-
жающих стрелков: только пошумят и уедут.
- Надо размяться маленько. А это кто? - Начальник увидел парня на на-
рах.
- Иолог,- нехотя пояснил Никитич.- От партии отстал.
- Заблудился, что ли?
- Но.
- У нас что-то неизвестно. Куда ушли, он говорил?
- Кого он наговорит! Едва рот разевал: замерзал. Спиртом напоил его -
щас спит как мертвый.
Начальник зажег спичку, поднес близко к лицу парня, У того не дрогнул
ни один мускул. Ровно дышал.
- Накачал ты его.- Спичка начальника погасла.- Что же у нас-то ничего
не известно?
- Может, не успели еще сообщить? - сказал один из пришедших.
- Да нет, видно, долго бродит уже. Не говорил он, сколько один ходит?
- Нет,- ответствовал Никитич.- Отстал, говорит. И все.
- Пусть проспится. Завтра выясним. Ну что, товарищи: спать?
- Спать,- согласились двое.- Уместимся?
- Уместимся,- уверенно сказал начальник.- Мы прошлый раз тоже впяте-
ром были. Чуть не загнулись к утру: протопили, да мало. А мороз стоял -
под пятьдесят.
Разделись, улеглись на нарах. Никитич лег опять рядом с парнем, Приш-
лые поговорили немного о своих районных делах и замолчали. Скоро все
спали.
...Никитич проснулся, едва только обозначилось в стене оконце. Парня
рядом не было, Никитич осторожно слез с нар, нашарил в кармане спички.
Еще ни о чем худом не успел подумать. Чиркнул спичкой... Ни парня нигде,
ни фуфайки его, ни ружья Никитича не было. Неприятно сжало под сердцем.
"Ушел. И ружье взял".
Неслышно оделся, взял одно ружье из трех, составленных в углу, пощу-
пал в кармане патроны с картечью. Тихо открыл дверь и вышел.
Только-только занимался рассвет. За ночь потеплело. Туманная хмарь
застила слабую краску зари. В пяти шагах еще ничего не было видно. Пахло
весной.
Никитич надел свои лыжи и пошел по своей лыжне, четко обозначенной в
побуревшем снегу.
- Сукин ты сын, варнак окаянный,- вслух негромко ругался он.- Уходи,
пес с тобой, а ружье-то зачем брать! Што я тут без ружья делать стану,
ты подумал своей башкой? Што я, тыщи, што ли, большие получаю,- напа-
саться на вас на всех ружьями? Ведь ты же его, поганец, все равно бро-
сишь где-нибудь. Тебе лишь бы из тайги выйти... А я сиди тут сложа ручки
без ружья. Ни стыда у людей, ни совести.

Помаленьку отбеливало.
День обещал быть пасмурным и теплым.
Лыжня вела не в сторону деревни.

- Боишься людей-то? Эх, вы... "Красивая жись". А последнее ружьишко у
старика взять - это ничего, можно. Но от меня ты не уйде-ешь, голубчик.
Я вас таких семерых замотаю, хоть вы и молодые.
Зла большого у старика не было. Обидно было: пригрел человека, а он
взял и унес ружье. Ну не подлец после этого!
Никитич прошел уже километра три. Стало совсем почти светло; лыжня
далеко была видна впереди.
- Рано поднялся. И ведь как тихо сумел!
В одном месте парень останавливался закурить: сбочь лыжни ямка - пал-
ки втыкал, На снегу крошки листовухи и обгоревшая спичка.
- И кисет прихватил! - Никитич зло плюнул.- Вот поганец так поганец!
- Прибавил шагу.
...Парня Никитич увидел далеко в ложбине, внизу.
Шел парень дельным ровным шагом, не торопился, но податливо. За спи-
ной - ружье.
- Ходить умеет,- не мог не отметить Никитич.
Свернул с лыжни и побежал в обход парню, стараясь, чтоб его скрывала
от него вершина длинного отлогого бугра. Он примерно знал, где встретит
парня: будет на пути у того неширокая просека. Он пройдет ее, войдет
снова в чащу... и, тут его встретит Никитич.
- Щас я на тебя посмотрю,- не без злорадства приговаривал Никитич,
налегая вовсю на палки.
Странно, но ему очень хотелось еще раз увидеть прекрасное лицо парня.
Что-то было до страсти привлекательное в этом лице. "Может, так и надо,
что он рвется к своей красивой жизни. Что ему тут делать, если подумать?
Засохнет. Жизнь, язви ее, иди разберись".
У просеки Никитич осторожно выглянул из чащи: лыжни на просеке еще не
было - обогнал. Быстро перемахнул просеку, выбрал место, где примерно
выйдет парень, присел в кусты, проверил заряд и стал ждать. Невольно,
опытным охотничьим глазом осмотрел ружье: новенькая тулка, блестит и
резко пахнет ружейным маслом. "На охоту собирались, а не подумали: не
надо, чтоб ружье так пахло. На охоте надо и про табачок забыть, и рот
чаем прополоскать, чтоб от тебя не разило за версту, и одежду лучше все-
го другую надеть, которая на улице висела, чтоб жильем не пахло. Охотни-
ки-горе луковое".
Парень вышел на край просеки, остановился. Глянул по сторонам. Посто-
ял немного и скоро-скоро побежал через просеку. И тут навстречу ему под-
нялся Никитич.
- Стой! Руки вверьх! - громко скомандовал он, чтоб совсем ошарашить
парня.
Тот вскинул голову, и в глазах его отразился ужас. Он дернулся было
руками вверх, но узнал Никитича. - Говоришь: не боюсь никого, - сказал
Никитич, - а в штаны сразу наклал.
Парень скоро оправился от страха, улыбнулся обаятельной своей улыбкой
немножко насильственно.
- Ну, отец... ты даешь. Как в кино... твою в душу мать. Так можно
разрыв сердца получить.
- Теперь, значит, так,- деловым тоном распорядился Никитич, - ружье
не сымай, а достань сзади руками, переломи и выкинь из казенника патро-
ны. И из кармана все выбрось. У меня их шешнадцать штук оставалось. Все
брось на снег, а сам отойди в сторону. Если задумаешь шутки шутить,
стреляю, Сурьезно говорю.
- Дошло, батя. Шутить мне сейчас что-то не хочется.
- Бесстыдник, ворюга.
- Сам же говорил: погано в лесу без ружья.
- А мне тут чо без его делать?
- Ты дома.
- Ну, давай, давай. Дома, Што у меня дома-то - завод, што ли?
Парень выгреб из карманов патроны - четырнадцать: Никитич считал. По-
том заломил руки за спину; прикусив нижнюю губу, внимательно глядел на
старика. Тот тоже не сводил с него глаз: ружье со взведенными курками
держал в руках, стволами на уровне груди парня.
- Чего мешкаешь?
- Не могу вытащить...
- Ногтями зацепи... Или постучи кулаком по прикладу.
Выпал сперва один патрон, потом второй.
- Вот. Теперь отойди вон туда.
Парень повиновался.
Никитич собрал патроны, поклал в карманы полушубка.
- Кидай мне ружье, а сам не двигайся.
Парень снял ружье, бросил старику.
- Теперь садись, где стоишь, покурим. Кисет мне тоже кинь. И кисет
спер...
- Курить-то охота мне,
- Ты вот все - мне да мне. А про меня, черт полосатый, не подумал! А
чего мне-то курить?
Парень закурил.
- Можно я себе малость отсыплю?
- Отсыпь. Спички-то есть?
- Есть.
Парень отсыпал себе листовухи, бросил кисет старику. Тот закурил то-
же. Сидели шагах в пяти друг от друга.
- Ушли эти?.. Ночные-то.
- Спят. Они спать здоровы. Не охотничают, а дурочку валяют. Погулять
охота, а в районе у себя не шибко разгуляешься - на виду. Вот они и идут
с глаз долой.
- А кто они?
- Начальство... Заряды зря переводют,
- М-да...
- Ты чо же думал: не догоню я тебя?
- Ничего я не думал. А одного-то ты знаешь. Кто это? По фамилии назы-
вал... Протокин, что ли.
- В собесе работает. Пенсию старухе хлопотал, видел его там...
Парень пытливо посмотрел на старика:
- Это там, где путевки на курорт выписывают?
- Ага.
- Темнишь, старичок. Неужели посадить хочешь? Из-за ружья...
- На кой ты мне хрен нужен - сажать? - искренне сказал Никитич.
- Продай ружье? У меня деньги есть.
- Нет,- твердо сказал Никитич.- Спросил бы с вечера - подобру, может,
продал бы. А раз ты так по-свински сделал, не продам.
- Не мог же я ждать, когда они проснутся.
- На улицу бы меня ночью вызвал: так и так, мол, отец: мне шибко нео-
хота с этими людьми разговаривать. Продай, мол, ружье - я уйду. А ты...
украл. За воровство у нас руки отрубают.
Парень положил локти на колени, склонился головой на руки. Сказал
глуховато:
- Спасибо, что не выдал вчера.
- Не дойдешь ты до своей воли все одно.
Парень вскинул голову:
- Почему?
- Через всю Сибирь идти - шутка в деле!
- Мне только до железной дороги, а там поезд. Документы есть. А вот
здесь без ружья... здесь худо. Продай, а?
- Нет, даже не упрашивай.
- Я бы теперь новую жизнь начал... Выручил бы ты меня, отец...
- А документы-то где взял? Ухлопал, поди, кого-нибудь?
- Документы тоже люди делают.
- Фальшивые. Думаешь, не поймают с фальшивыми?
- Ты обо мне... прямо как родная мать заботишься. Заладил, как попу-
гай: поймают, поймают. А я тебе говорю: не поймают.
- А шампанскую-то на какие шиши будешь распивать?.. Если честно-то
робить пойдешь.
- Сдуру я вчера натрепался, не обращай внимания. Захмелел.
- Эх, вы...- Старик сплюнул желтую едкую слюну на снег.- Жить бы да
жить вам, молодым... А вас... как этих... как угорелых по свету носит,
места себе не можете найти. Голод тебя великий воровать толкнул? С жиру
беситесь, окаянные. Петух жареный в зад не клевал...
- Как сказать, отец...
- Кто же тебе виноватый?
- Хватит об этом,- попросил парень.- Слушай...- Он встревоженно пос-
мотрел на старика. - Они ж сейчас проснутся, а ружья - нет. И нас с то-
бой нет... Искать кинутся.
- Они до солнышка не проснутся.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю. Они сами вчера с похмелья были. В избушке теплынь: разморит -
до обеда проспят. Им торопиться некуда.
- М-да...-грустно сказал парень,-Дела-делишки.
Повалил вдруг снег большими густыми хлопьями - теплый, тяжелый.
- На руку тебе.- Никитич посмотрел вверх.
- Что? - Парень тоже посмотрел вверх.
- Снег-то... Заметет все следы.
Парень подставил снегу ладонь, долго держал. Снежинки таяли на ладо-
ни.
- Весна скоро...- вздохнул он.
Никитич посмотрел на него, точно хотел напоследок покрепче запомнить
такого редкостного здесь человека.
Представил, как идет он один, ночью... без ружья.
- Как ночуешь-то?
- У огня покемарю... Какой сон.
- Хоть бы уж летом бегали-то. Все легше,
- Там заявок не принимают - когда бежать легче. Со жратвой плохо. По-
ка дойдешь от деревни до деревни, кишки к спине прирастают. Ну ладно.
Спасибо за хлеб-соль. - Парень поднялся. - Иди, а то проснутся эти
твои... Старик медлил.
- Знаешь... есть один выход из положения,- медленно заговорил он.-
Дам тебе ружье. Ты завтра часам к двум, к трем ночи дойдешь до деревни,
где я живу...
- Ну?
- Не понужай. Дойдешь. Постучишь в какую-нибудь крайную избу: мол,
ружье нашел... или... нет, как бы придумать?.. Чтоб ты ружье-то оставил.
А там от нашей деревни прямая дорога на станцию - двадцать верст. Там уж
не страшно. Машины ездют. К свету будешь на станции.Только там заимка
одна попадется, от нее, от заимки-то, ишо одна дорога влево пойдет, ты
не ходи по ей - это в район. Прямо иди.
- Отец...
- Погоди! Как с ружьем-то быть? Скажешь: нашел - перепужаются, искать
пойдут. А совсем ружье отдавать жалко. Мне за него, хоть оно старенькое,
три вот таких не надо,- Никитич показал на новую переломку.
Парень благодарно смотрел на старика и еще старался, наверно, чтобы
благодарности в глазах было больше.
- Спасибо, отец,
- Чего спасибо? Как я ружье-то получу?
Парень встал, подошел к старику, присел рядом.
- Сейчас придумаем... Я его спрячу где-нибудь, а ты возьмешь потом.
- Где спрячешь?
- В стогу каком-нибудь, недалеко от деревни,
Никитич задумался.
- Чего ты там разглядишь ночью?.. Вот ишо: постучишь в крайную избу,
спросишь, где Мазаев Ефим живет. Тебе покажут. Это кум мой, К Ефиму при-
дешь и скажешь: стретил, мол, Никитича в тайге, он повел иологов в Змеи-
ную согру. Патроны, мол, у него кончились, а чтоб с ружьем зря не тас-
каться, он упросил меня занести его тебе. И чтоб ждали меня к послезавт-
рему! А што я повел иологов, пусть он никому не говорит. Заработает,
мол, придет - выпьете вместе, а то старуха все деньги отберет сразу. За-
помнил? Щас мне давай на литровку - а то от Ефима потом не отвяжешься -
и с богом. Патронов даю тебе... шесть штук. И два картечных - на всякий
случай. Не истратишь - возле деревни закинь в снег подальше, Ефиму не
отдавай - он хитрый, зачует неладное. Все запомнил?
- Запомнил. Век тебя не забуду, отец.
- Ладно... На деревню держись так: солнышко выйдет-ты его все одно
увидишь - пусть оно сперва будет от тебя слева. Солнышко выше, а ты его
все слева держи. А к закату поворачивай, чтоб оно у тебя за спиной очу-
тилось, чуток с правого уха. А там - прямо. Ну, закурим на дорожку...
Закурили.
- Сразу как-то не о чем стало говорить. Посидели немного, поднялись.
- До свиданья, отец, спасибо.
- Давай.
И уж пошли было в разные стороны, но Никитич остановился, крикнул
парню:
- Слышь!.. А вить ты, парень, чуток не вляпался: Протокин-то этот -
начальник милиции. Хорошо, не разбудил вчерась... А то бы не отвертеться
тебе от него - дошлый, черт.
Парень ничего не говорил, смотрел на старика.
- Он бы щас: откуда? куда? Никакие бы документы не помогли.
Парень промолчал.
- Ну шагай.- Никитич подкинул на плече чужое ружье и пошел через про-
секу назад, к избушке. Он уже почти прошел ее всю, просеку... И услышал:
как будто над самым ухом оглушительно треснул сук. И в то же мгновение
сзади, в спину и в затылок, как в несколько кулаков, сильно толканули
вперед. Он упал лицом в снег. И ничего больше не слышал и не чувствовал.
Не слышал, как закидали снегом и сказали: "Так лучше, отец. Надежнее".
...Когда солнышко вышло, парень был уже далеко от просеки. Он не ви-
дел солнца, шел, не оглядываясь, спиной к нему. Он смотрел вперед.
Тихо шуршал в воздухе сырой снег.
Тайга просыпалась.
Весенний густой запах леса чуть дурманил и кружил голову.

Василий Шукшин. Осенью

Паромщик Филипп Тюрин дослушал последние известия по радио, поторчал
еще за столом, помолчал строго...
- Никак не могут уняться! - сказал он сердито.
- Кого ты опять? - спросила жена Филиппа, высокая старуха с мужскими
руками и с мужским басовитым голосом.
- Бомбят! - Филипп кивнул на репродуктор.
- Кого бомбят?
- Вьетнамцев-то.
Старуха не одобряла в муже его увлечение политикой, больше того, это
дурацкое увлечение раздражало ее. Бывало, что они всерьез ругались из-за
политики, но сейчас старухе не хотелось ругаться - некогда, она собира-
лась на базар. Филипп, строгий, сосредоточенный, оделся потеплее и пошел
к парому. Паромщиком он давно, с войны. Его ранило в голову, в наклон
работать - плотничать - он больше не мог, он пошел паромщиком.
Был конец сентября, дуло после дождей, наносило мразь и холод. Под
ногами чавкало. Из репродуктора у сельмага звучала физзарядка, ветер
трепал обрывки музыки и бодрого московского голоса. Свинячий визг по се-
лу и крик петухов был устойчивей, пронзительней.
Встречные односельчане здоровались с Филиппом кивком головы и поспе-
шали дальше - к сельмагу за хлебом или к автобусу, тоже на базар торопи-
лись.
Филипп привык утрами проделывать этот путь - от дома до парома, со-
вершал его бездумно. То есть он думал о чем-нибудь, но никак не о пароме
или о том, например, кого он будет переправлять целый день. Тут все по-
нятно. Он сейчас думал, как унять этих американцев с войной. Он удивлял-
ся, но никого не спрашивал: почему их не двинут нашими ракетами? Можно
же за пару дней все решить. Филипп смолоду был очень активен. Активно
включился в новую жизнь, активничал с колхозами... Не раскулачивал,
правда, но спорил и кричал много - убеждал недоверчивых, волновался.
Партийцем он тоже не был, как-то об этом ни разу не зашел разговор с от-
ветственными товарищами, но зато ответственные никогда без Филиппа не
обходились: он им от души помогал. Он втайне гордился, что без него ни-
как не могут обойтись. Нравилось накануне выборов, например, обсуждать в
сельсовете с приезжими товарищами, как лучше провести выборы: кому дос-
тавить урну домой, а кто и сам придет, только надо сбегать утром напом-
нить... А были и такие, что начинали артачиться: "Они мне коня много да-
вали - я просил за дровами?.." Филипп прямо в изумление приходил от та-
ких слов. "Да ты что, Егор,- говорил он мужику,- да рази можно сравни-
вать?! Вот дак раз! Тут политическое дело, а ты с каким-то конем: спутал
телятину с..." И носился по селу, доказывал. И ему тоже доказывали, с
ним охотно спорили, не обижались на него, а говорили: "Ты им скажи
там..." Филипп чувствовал важность момента, волновался, переживал. "Ну
народ! - думал он, весь объятый заботами большого дела. - Обормоты дре-
мучие". С годами активность Филиппа слабела, и тут его в голову-то
шваркнуло - не по силам стало активничать и волноваться. Но он по-преж-
нему все общественные вопросы принимал близко к сердцу, беспокоился.
На реке ветер похаживал добрый. Стегал и толкался... Канаты гудели.
Но хоть выглянуло солнышко, и то хорошо.
Филипп сплавал туда-сюда, перевез самых нетерпеливых, дальше пошло
легче, без нервов. И Филипп наладился было опять думать про американцев,
но тут подъехала свадьба... Такая - нынешняя: на легковых, с лентами, с
шарами. В деревне теперь тоже завели такую моду. Подъехали три машины...
Свадьба выгрузилась на берегу, шумная, чуть хмельная... весьма и весьма
показушная, хвастливая. Хоть и мода - на машинах-то, с лентами-то,- но
еще редко, еще не все могли достать машины.
Филипп с интересом смотрел на свадьбу. Людей этих он не знал - нез-
дешние, в гости куда-то едут. Очень выламывался один дядя в шляпе... По-
хоже, что это он добыл машины. Ему все хотелось, чтоб получился размах,
удаль. Заставил баяниста играть на пароме, первый пустился в пляс - пок-
рикивал, дробил ногами, смотрел орлом. Только на него-то и смотреть было
неловко, стыдно. Стыдно было жениху с невестой - они трезвее других, со-
вестливее. Уж он кобенился-кобенился, этот дядя в шляпе, никого не зара-
зил своим деланным весельем, устал... Паром переплыл, машины съехали, и
свадьба укатила дальше.
А Филипп стал думать про свою жизнь. Вот как у него случилось в моло-
дости с женитьбой. Была в их селе девка Марья Ермилова, красавица, Круг-
лоликая, румяная, приветливая... Загляденье. О такой невесте можно
только мечтать на полатях. Филипп очень любил ее, и Марья тоже его люби-
ла - дело шло к свадьбе, Но связался Филипп с комсомольцами... И опять
же: сам комсомольцем не был, но кричал и ниспровергал все наравне с ни-
ми. Нравилось Филиппу, что комсомольцы восстали против стариков
сельских, против их засилья. Было такое дело: поднялся весь молодой соз-
нательный народ против церковных браков. Неслыханное творилось... Стари-
ки ничего сделать не могут, злятся, хватаются за бичи - хоть бичами, да
исправить молокососов, но только хуже толкают их к упорству. Веселое бы-
ло время. Филипп, конечно, тут как тут: тоже против веньчанья, А Марья -
нет, не против: у Марьи мать с отцом крепкие, да и сама она окончательно
выпряглась из передовых рядов: хочет венчаться. Филипп очутился в тяже-
лом положении. Он уговаривал Марью всячески (он говорить был мастер, за
это, наверно, и любила его Марья - искусство, редкое на селе), убеждал,
сокрушал темноту деревенскую, читал ей статьи разные, фельетоны, зубос-
калил с болью в сердце... Марья ни в какую: венчаться, и все. Теперь,
оглядываясь на свою жизнь, Филипп знал, что тогда он непоправимо сглу-
пил. Расстались они с Марьей, Филипп не изменился потом, никогда не жа-
лел и теперь не жалеет, что посильно, как мог участвовал в переуст-
ройстве жизни, а Марью жалел. Всю жизнь сердце кровью плакало и болело.
Не было дня, чтобы он не вспомнил Марью. Попервости было так тяжко, что
хотел руки на себя наложить. И с годами боль не ушла. Уже была семья -
по правилам гражданского брака - детишки были... А болело и болело по
Марье сердце. Жена его, Фекла Кузовникова, когда обнаружила у Филиппа
эту его постоянную печаль, возненавидела Филиппа. И эта глубокая тихая
ненависть тоже стала жить в ней постоянно. Филипп не ненавидел Феклу,
нет... Но вот на войне, например, когда говорили: "Вы защищаете ваших
матерей, жен...", Филипп вместо Феклы видел мысленно Марью. И если бы
случилось погибнуть, то и погиб бы он с мыслью о Марье. Боль не ушла с
годами, но, конечно, не жгла так, как жгла первые женатые годы. Между
прочим, он тогда и говорить стал меньше. Активничал по-прежнему, гово-
рил, потому что надо было убеждать людей, но все как будто вылезал из
своей большой горькой думы. Задумается-задумается, потом спохватится - и
опять вразумлять людей, опять раскрывать им глаза на новое, небывалое. А
Марья тогда... Марью тогда увезли из села. Зазнал ее какой-то (не ка-
кой-то, Филипп потом с ним много раз встречался) богатый парень из Кра-
юшкина, приехали, сосватали и увезли. Конечно, венчались. Филипп спустя
год спросил у Павла, мужа Марьи: "Не совестно было? В церкву-то попер-
ся..." На что Павел сделал вид, что удивился, потом сказал: "А чего мне
совестно-то должно быть?" - "Старикам-то поддался". - "Я не поддался, -
сказал Павел, - я сам хотел венчаться".- "Вот я и спрашиваю,- растерялся
Филипп,- не совестно? Старикам уж простительно, а вы-то?.. Мы же так ни-
когда из темноты не вылезем". На это Павел заматерился. Сказал: "Пошли
вы!.." И не стал больше разговаривать. Но что заметил Филипп: при встре-
чах с ним Павел смотрел на него с какой-то затаенной злостью, с болью
даже, как если бы хотел что-то понять и никак понять не мог. Дошел слух,
что живут они с Марьей неважно, что Марья тоскует, Филиппу этого только
не хватало: запил даже от нахлынувшей новой боли, но потом пить бросил и
жил так - носил постоянно в себе эту боль-змею, и кусала она его и куса-
ла, но притерпелся.
Такие-то невеселые мысли вызвала к жизни эта свадьба на машинах. С
этими мыслями Филипп еще поплавал туда-сюда, подумал, что надо, пожалуй,
выпить в обед стакан водки - ветер пронизывал до костей и душа чего-то
заскулила. Заныла, прямо затревожилась.
"Раза два еще сплаваю и пойду на обед",- решил Филипп.
Подплывая к чужому берегу (у Филиппа был свой берег, где его родное
село, и чужой), он увидел крытую машину и кучку людей около машины.
Опытный глаз Филиппа сразу угадал, что это за машина и кого она везет в
кузове: покойника. Люди возят покойников одинаково: у парома всегда вы-
лезут из кузова, от гроба, и так как-то стоят и смотрят на реку, и мол-
чат, что сразу все ясно.
"Кого же это? - подумал Филипп, вглядываясь в людей. - Из какой-ни-
будь деревни, что вверх по реке, потому что не слышно было, чтобы кто-то
поблизости помер. Только почему же - откуда-то везут? Не дома, что ли,
помер, а домой хоронить везут?"
Когда паром подплыл ближе к берегу, Филипп узнал в одном из стоящих у
машины Павла, Марьиного мужа. И вдруг Филипп понял, кого везут... Марью
везут. Вспомнил, что в начале лета Марья ехала к дочери в город. Они по-
говорили с Филиппом, пока плыли. Марья сказала, что у дочери в городе
родился ребенок, надо помочь пока. Поговорили тогда хорошо. Марья расс-
казала, что живут они ничего, хорошо, дети (трое) все пристроились, сама
она получает пенсию. Павел тоже получает пенсию, но еще работает, сто-
лярничает помаленьку на дому. Скота много не держат, но так-то все
есть... Индюшек наладилась держать. Дом вот перебрали в прошлом году:
сыновья приезжали, помогли. Филипп тоже рассказал, что тоже все хорошо
пока, пенсию тоже получает, здоровьишком пока не жалуется, хотя к погоде
голова побаливает. А Марья сказала, что у нее сердце чего-то.,. Мается
сердцем. То ничего-ничего, а то как сожмет, сдавит... Ночью бывает: как
заломит-заломит, хоть плачь. И вот, видно, конец Марье... Филипп как уз-
нал Павла, так ахнул про себя. В жар кинуло,
Паром стукнулся о шаткий припоромок (причал). Вдели цепи с парома в
кольца припоромка, заклячили ломиками... Крытая машина пробовала уже пе-
редними колесами бревна припоромка, бревна хлябали, трещали, скрипели...
Филипп как завороженный стоял у своего весла, смотрел на машину. Гос-
поди, господи, Марью везут, Марью... Филиппу полагалось показать шоферу,
как ставить на пароме машину, потому что сзади еще заруливали две, но он
как прирос к месту, все смотрел на машину, на кузов.
- Где ставить-то?! - крикнул шофер.
- А?
- Где ставить-то?
- Да ставь...- Филипп неопределенно махнул рукой. Все же никак он не
мог целиком осознать, что везут мертвую Марью... Мысли вихлялись в голо-
ве, не собирались воедино, в скорбный круг. То он вспоминал Марью, как
она рассказывала ему вот тут, на пароме, что живут они хорошо... То мо-
лодой ее видел, как она... Господи, господи... Марья... Да ты ли это?
Филипп отодрал наконец ноги с места, подошел к Павлу.
Павла жизнь скособочила. Лицо еще свежее, глаза умные, ясные, а осан-
ки никакой. И в глазах умных большая спокойная грусть.
- Что, Павел?..-спросил Филипп.
Павел мельком глянул на него, не понял вроде, о чем его спросили,
опять стал смотреть вниз, в доски парома. Филиппу неловко было еще спра-
шивать... Он вернулся опять к веслу. А когда шел, то обошел крытую маши-
ну с задка кузова, заглянул туда - гроб. И открыто заболело сердце, и
мысли собрались воедино: да, Марья.
Поплыли. Филипп машинально водил рулевым веслом и все думал: "Марьюш-
ка, Марья..." Самый дорогой человек плывет с ним последний раз... Все
эти тридцать лет, как он паромщиком, он наперечет знал, сколько раз
Марья переплывала на пароме. В основном все к детям ездила в город; то
они учились там, то устраивались, то когда у них детишки пошли... И
вот-нету Марьи.
Паром подвалил к этому берегу. Опять зазвякали цепи, взвыли моторы...
Филипп опять стоял у весла и смотрел на крытую машину. Непостижимо...
Никогда в своей жизни он не подумал: что, если Марья умрет? Ни разу так
не подумал. Вот уж к чему не готов был, к ее смерти. Когда крытая машина
стала съезжать с парома, Филипп ощутил нестерпимую боль в груди. Охвати-
ло беспокойство: что-то он должет сделать! Ведь увезут сейчас. Совсем.
Ведь нельзя же так: проводил глазами, и все. Как же быть? И беспокойство
все больше овладевало им, а он не трогался с места, и от этого станови-
лось вовсе не по себе.
"Да проститься же надо было!..- понял он, когда крытая машина взбира-
лась уже на взвоз.- Хоть проститься-то!.. Хоть посмотреть-то последний
раз. Гроб-то еще не заколочен, посмотреть-то можно же!" И почудилось Фи-
липпу, что эти люди, которые провезли мимо него Марью, что они не должны
так сделать - провезти, и все. Ведь если чье это горе, так больше всего
- его горе, В гробу-то Марья. Куда же они ее?.. И опрокинулось на Филип-
па все не изжитое жизнью, не истребленное временем, незабытое, дорогое
до боли... Вся жизнь долгая стояла перед лицом - самое главное, самое
нужное, чем он жив был... Он не замечал, что плачет. Смотрел вслед чудо-
вищной машине, где гроб... Машина поднялась на взвоз и уехала в улицу,
скрылась. Вот теперь жизнь пойдет как-то иначе: он привык, что на земле
есть Марья. Трудно бывало, тяжко - он вспоминал Марью и не знал си-
ротства. Как же теперь-то будет? Господи, пустота какая, боль какая!
Филипп быстро сошел с парома: последняя машина, только что съехавшая,
замешкалась чего-то... Филипп подошел к шоферу.
- Догони-ка крытую... с гробом, - попросил он, залезая в кабину.
- А чего?.. Зачем?
- Надо.
Шофер посмотрел на Филиппа, ничего больше не спросил, поехали, Пока
ехали по селу, шофер несколько раз присматривался сбоку к Филиппу.
- Это краюшкинские, что ли? - спросил он, кивнув на крытую машину
впереди. Филипп молча кивнул.
- Родня, что ли? - еще спросил шофер.
Филипп ничего на это не сказал. Он опять смотрел во все глаза на кры-
тый кузов. Отсюда виден был гроб посередке кузова... Люди, которые сиде-
ли по бокам кузова, вдруг опять показались Филиппу чуждыми - и ему, и
этому гробу. С какой стати они-то там? Ведь в гробу Марья.
- Обогнать, что ли? - спросил шофер.
- Обгони... И ссади меня.
Обогнали фургон... Филипп вылез из кабины и поднял руку. И сердце
запрыгало, как будто тут сейчас должно что-то случиться такое, что всем,
и Филиппу тоже, станет ясно: кто такая ему была Марья. Не знал он, что
случится, не знал, какие слова скажет, когда машина с гробом остановит-
ся... Так хотелось посмотреть Марью, так это нужно было, важно. Нельзя
же, чтобы она так и уехала, ведь и у него тоже жизнь прошла, и тоже ни-
кого не будет теперь... Машина остановилась.
Филипп зашел сзади... Взялся за борт руками и полез по железной этой
короткой лесенке, которая внизу кузова.
- Павел...- сказал он просительно и сам не узнал своего голоса: так
просительно он не собирался говорить. - Дай я попрощаюсь с ней... Отк-
рой, хоть гляну.
Павел вдруг резко встал и шагнул к нему... Филипп успел близко уви-
деть его лицо... Изменившееся лицо, глаза, в которых давеча стояла
грусть, теперь они вдруг сделались злые...
- Иди отсюда! - негромко, жестоко сказал Павел. И толкнул Филиппа в
грудь.
Филипп не ждал этого, чуть не упал, удержался, вцепившись в ку-
зов.Иди!..- закричал Павел, И еще толкнул, и еще - да сильно толкал. Фи-
липп изо всех сил держался за кузов, смотрел на Павла, не узнавал его. И
ничего не понимал.

Василий Шукшин. Срезал

К старухе Агафье Журавлевой приехал сын Константин Иванович. С женой
и дочерью. Попроведовать, отдохнуть.
Деревня Новая - небольшая деревня, а Константин Иванович еще на такси
прикатил, и они еще всем семейством долго вытаскивали чемоданы из багаж-
ника... Сразу вся деревня узнала: к Агафье приехал сын с семьей, сред-
ний, Костя, богатый, ученый.
К вечеру узнали подробности: он сам - кандидат, жена - тоже кандидат,
дочь - школьница. Агафье привезли электрический самовар, цветастый халат
и деревянные ложки.
Вечером же у Глеба Капустина на крыльце собрались мужики. Ждали Гле-
ба. Про Глеба надо сказать, чтобы понять, почему у него на крыльце соб-
рались мужики и чего они ждали.
Глеб Капустин - толстогубый, белобрысый мужик сорока лет, начитанный
и ехидный. Как-то так получилось, что из деревни Новой, хоть она не-
большая, много вышло знатных людей: один полковник, два летчика, врач,
корреспондент... И вот теперь Журавлев - кандидат. И как-то так пове-
лось, что, когда знатные приезжали в деревню на побывку, когда к знатно-
му земляку в избу набивался вечером народ - слушали какие-нибудь дивные
истории или сами рассказывали про себя, если земляк интересовался,- тог-
да-то Глеб Капустин приходил и срезал знатного гостя. Многие этим были
недовольны, но многие, мужики особенно, просто ждали, когда Глеб Капус-
тин срежет знатного. Даже не то что ждали, а шли раньше к Глебу, а потом
уж - вместе - к гостю. Прямо как на спектакль ходили. В прошлом году
Глеб срезал полковника - с блеском, красиво. Заговорили о войне 1812 го-
да... Выяснилось, полковник не знает, кто велел поджечь Москву. То есть
он знал, что какой-то граф но фамилию перепутал, сказал - Распутин. Глеб
Капустин коршуном взмыл над полковником... И срезал. Переволновались все
тогда, полковник ругался... Бегали к учительнице домой - узнавать фами-
лию графа-поджигателя. Глеб Капустин сидел красный в ожидании решающей
минуты и только повторял: "Спокойствие, спокойствие, товарищ полковник,
мы же не в Филях, верно?" Глеб остался победителем; полковник бил себя
кулаком по голове и недоумевал. Он очень расстроился. Долго потом гово-
рили в деревне про Глеба, вспоминали, как он только повторял: "Спо-
койствие, спокойствие товарищ полковник, мы же не в Филях". Удивлялись
на Глеба. Старики интересовались - почему он так говорил.
Глеб посмеивался. И как-то мстительно щурил свои настырные глаза. Все
матери знатных людей в деревне не любили Глеба. Опасались. И вот теперь
приехал кандидат Журавлев...
Глеб пришел с работы (он работал на пилораме), умылся, переоделся...
Ужинать не стал. Вышел к мужикам на крыльцо.
Закурили... Малость поговорили о том о сем - нарочно не о Журавлеве.
Потом Глеб раза два посмотрел в сторону избы бабки Агафьи Журавлевой.
Спросил:
- Гости к бабке приехали?
- Кандидаты!
- Кандидаты? - удивился Глеб. - О-о!.. Голой рукой не возьмешь.
Мужики посмеялись: мол, кто не возьмет, а кто может и взять. И пос-
матрив с нетерпением на Глеба.
- Ну, пошли попроведаем кандидатов,- скромно сказал Глеб.
И пошли.
Глеб шел несколько впереди остальных, шел спокойно, руки в карманах,
щурился на избу бабки Агафьи, где теперь находились два кандидата.
Получалось вообще-то, что мужики ведут Глеба. Так ведут опытного ку-
лачного бойца, когда становится известно, что на враждебной улице
объявился некий новый ухарь.
Дорогой говорили мало.
- В какой области кандидаты? - спросил Глеб.
- По какой специальности? А черт его знает... Мне бабенка сказала -
кандидаты. И он и жена...
- Есть кандидаты технических наук, есть общеобразовательные, эти в
основном трепалогией занимаются.
- Костя вообще-то в математике рубил хорошо,- вспомнил кто-то, кто
учился с Костей в школе.- Пятерочник был.
Глеб Капустин был родом из соседней деревни и здешних знатных людей
знал мало.
- Посмотрим, посмотрим,- неопределенно пообещал Глеб.- Кандидатов
сейчас как нерезаных собак,
- На такси приехал...
- Ну, марку-то надо поддержать!..- посмеялся Глеб.
Кандидат Константин Иванович встретил гостей радостно, захлопотал
насчет стола...
Гости скромно подождали, пока бабка Агафья накрыла стол, поговорили с
кандидатом, повспоминали, как в детстве они вместе...
- Эх, детство, детство! - сказал кандидат.- Ну, садитесь за стол,
друзья. Все сели за стол. И Глеб Капустин сел. Он пока помалкивал. Но -
видно было - подбирался к прыжку. Он улыбался, поддакнул тоже насчет
детства, а сам все взглядывал на кандидата - примеривался.
За столом разговор пошел дружнее, стали уж вроде и забывать про Глеба
Капустина... И тут он попер на кандидата.
- В какой области выявляете себя? - спросил он.
- Где работаю, что ли? - не понял кандидат.
- Да.
- На филфаке.
- Философия?
- Не совсем... Ну, можно и так сказать.
- Необходимая вещь.- Глебу нужно было, чтоб была - философия. Он ожи-
вился.- Ну, и как насчет первичности?
- Какой первичности? - опять не понял кандидат. И внимательно посмот-
рел на Глеба, И все посмотрели на Глеба.
- Первичности духа и материи.- Глеб бросил перчатку. Глеб как бы стал
в небрежную позу и ждал, когда перчатку поднимут.
Кандидат поднял перчатку.
- Как всегда, - сказал он с улыбкой. - Материя первична...
- А дух?
- А дух - потом. А что?
- Это входит в минимум? - Глеб тоже улыбался.- Вы извините, мы тут...
далеко от общественных центров, поговорить хочется, но не особенно-то
разбежишься - не с кем. Как сейчас философия определяет понятие невесо-
мости?
- Как всегда определяла. Почему - сейчас?
- Но явление-то открыто недавно.- Глеб улыбнулся прямо в глаза канди-
дату.- Поэтому я и спрашиваю. Натурфилософия, допустим, определит это
так, стратегическая философия-совершенно иначе...
- Да нет такой философии - стратегической! - заволновался кандидат.-
Вы о чем вообще-то?
- Да, но есть диалектика природы,- спокойно, при общем внимании про-
должал Глеб.- А природу определяет философия. В качестве одного из эле-
ментов природы недавно обнаружена невесомость. Поэтому я и спрашиваю:
растерянности не наблюдается среди философов?
Кандидат искренне засмеялся. Но засмеялся один... И почувствовал не-
ловкость. Позвал жену:
- Валя, иди, у нас тут... какой-то странный разговор!
Валя подошла к столу, но кандидат Константин Иванович все же чувство-
вал неловкость, потому что мужики смотрели на него и ждали, как он отве-
тит на вопрос.
- Давайте установим,- серьезно заговорил кандидат,- о чем мы говорим.
- Хорошо. Второй вопрос: как вы лично относитесь к проблеме шаманизма
в отдельных районах Севера?
Кандидаты засмеялись. Глеб Капустин тоже улыбнулся. И терпеливо ждал,
когда кандидаты отсмеются.
- Нет, можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы нету. Я с удо-
вольствием тоже посмеюсь вместе с вами...- Глеб опять великодушно улыб-
нулся. Особо улыбнулся жене кандидата, тоже кандидату, кандидатке, так
сказать.- Но от этого проблема как таковая не перестанет существовать.
Верно?
- Вы серьезно все это? - спросила Валя.
- С вашего позволения,- Глеб Капустин привстал и сдержанно поклонился
кандидатке. И покраснел.- Вопрос, конечно, не глобальный, но, с точки
зрения нашего брата, было бы интересно узнать.
- Да какой вопрос-то? - воскликнул кандидат.
- Твое отношение к проблеме шаманизма.- Валя опять невольно засмея-
лась. Но спохватилась и сказала Глебу: - Извините, пожалуйста.
- Ничего,- сказал Глеб.- Я понимаю, что, может, не по специальности
задал вопрос...
- Да нет такой проблемы! - опять сплеча рубанул кандидат. Зря он так.
Не надо бы так.
Теперь засмеялся Глеб. И сказал:
- Ну, на нет и суда нет!
Мужики посмотрели на кандидата.
- Баба с возу - коню легче,- еще сказал Глеб.- Проблемы нету, а
эти...Глеб что-то показал руками замысловатое,- танцуют, звенят бубенчи-
ками... Да? Но при желании... - Глеб повторил: - При же-ла-нии-их как бы
нету. Верно? Потому что, если... Хорошо! Еще один вопрос: как вы относи-
тесь к тому, что Луна тоже дело рук разума?
Кандидат молча смотрел на Глеба.
Глеб продолжал:
- Вот высказано учеными предположение, что Луна лежит на искусствен-
ной орбите, допускается, что внутри живут разумные существа...
- Ну? - спросил кандидат.- И что?
- Где ваши расчеты естественных траекторий? Куда вообще вся космичес-
кая наука может быть приложена?
Мужики внимательно слушали Глеба.
- Допуская мысль, что человечество все чаще будет посещать нашу, так
сказать, соседку по космосу, можно допустить также, что в один прекрас-
ный момент разумные существа не выдержат и вылезут к нам навстречу. Го-
товы мы, чтобы понять друг друга?
- Вы кого спрашиваете?
- Вас, мыслителей...
- А вы готовы?
- Мы не мыслители, у нас зарплата не та. Но если вам это интересно,
могу поделиться, в каком направлении мы, провинциалы, думаем. Допустим,
на поверхность Луны вылезло разумное существо... Что прикажете делать?
Лаять по-собачьи? Петухом петь?
Мужики засмеялись. Пошевелились. И опять внимательно уставились на
Глеба.
- Но нам тем не менее надо понять друг друга. Верно? Как? - Глеб по-
молчал вопросительно. Посмотрел на всех.- Я предлагаю: начертить на пес-
ке схему нашей солнечной системы и показать ему, что я с Земли, мол.
Что, несмотря на то что я в скафандре, у меня тоже есть голова и я тоже
разумное существо. В подтверждение этого можно показать ему на схеме,
откуда он: показать на Луну, потом на него. Логично? Мы, таким образом,
выяснили, что мы соседи. Но не больше того! Дальше требуется объяснить,
по каким законам я развивался, прежде чем стал такой, какой есть на дан-
ном этапе...
- Так, так.- Кандидат пошевелился и значительно посмотрел на жену.-
Это очень интересно: по каким законам?
Это он тоже зря, потому что его значительный взгляд был перехвачен;
Глеб взмыл ввысь... И оттуда, с высокой выси, ударил по кандидату. И
всякий раз в разговорах со знатными людьми деревни наступал вот такой
момент - когда Глеб взмывал кверху. Он, наверно, ждал такого момента,
радовался ему, потому что дальше все случалось само собой.
- Приглашаете жену посмеяться? - спросил Глеб. Спросил спокойно, но
внутри у него, наверно, все вздрагивало. - Хорошее дело... Только, может
быть, мы сперва научимся хотя бы газеты читать? А? Как думаете? Говорят,
кандидатам это тоже не мешает...
- Послушайте!..
- Да мы уж послушали! Имели, так сказать, удовольствие. Поэтому поз-
вольте вам заметить, господин кандидат, что кандидатство - это ведь не
костюм, который купил - и раз и навсегда. Но даже костюм и то надо иног-
да чистить. А кандидатство, если уж мы договорились, что это не костюм,
тем более надо... поддерживать. - Глеб говорил негромко, но напористо и
без передышки - его несло. На кандидата было неловко смотреть: он явно
растерялся, смотрел то на жену, то на Глеба, то на мужиков... Мужики
старались не смотреть на него.- Нас, конечно, можно тут удивить: подка-
тить к дому на такси, вытащить из багажника пять чемоданов... Но вы за-
бываете, что поток информации сейчас распространяется везде равномерно.
Я хочу сказать, что здесь можно удивить наоборот. Так тоже бывает. Можно
понадеяться, что тут кандидатов в глаза не видели, а их тут видели -
кандидатов, и профессоров, и полковников. И сохранили о них приятные
воспоминания, потому что это, как правило, люди очень простые. Так что
мой вам совет, товарищ кандидат: почаще спускайтесь на землю. Ей-богу, в
этом есть разумное начало. Да и не так рискованно: падать будет не так
больно.
- Это называется - "покатил бочку", - сказал кандидат, - Ты что, с
цепи сорвался? В чем, собственно...
- Не знаю, не знаю,- торопливо перебил его Глеб,- не знаю, как это
называется - я в заключении не был и с цепи не срывался. Зачем? Тут,ог-
лядел Глеб мужиков,- тоже никто не сидел - не поймут, А вот и жена ваша
сделала удивленные глаза... А там дочка услышит. Услышит и "покатит боч-
ку" в Москве на кого-нибудь. Так что этот жаргон может... плохо кон-
читься, товарищ кандидат. Не все средства хороши, уверяю вас, не все. Вы
же, когда сдавали кандидатский минимум, вы же не "катили бочку" на про-
фессора. Верно? - Глеб встал.- И "одеяло на себя не тянули". И "по фене
не ботали". Потому что профессоров надо уважать-от них судьба зависит, а
от нас судьба не зависит, с нами можно "по фене ботать". Так? Напрасно.
Мы тут тоже немножко... "микитим". И газеты тоже читаем, и книги, случа-
ется, почитываем... И телевизор даже смотрим. И, можете себе предста-
вить, не приходим в бурный восторг ни от КВН, ни от "Кабачка "13
стульев". Спросите, почему? Потому что там - та же самонадеянность. Ни-
чего, мол, все съедят. И едят, конечно, ничего не сделаешь. Только не
надо делать вид, что все там гении. Кое-кто понимает... Скромней надо.
- Типичный демагог-кляузник,- сказал кандидат, обращаясь к жене.-
Весь набор тут...
- Не попали. За всю свою жизнь ни одной анонимки или кляузы ни на ко-
го не написал.- Глеб посмотрел на мужиков: мужики знали, что это прав-
да.- Не то, товарищ кандидат. Хотите, объясню, в чем моя особенность?
- Хочу, объясните.
- Люблю по носу щелкнуть - не задирайся выше ватерлинии! Скромней,
дорогие товарищи...
- Да в чем же вы увидели нашу нескромность? - не вытерпела Валя.- В
чем она выразилась-то?
- А вот когда одни останетесь, подумайте хорошенько. Подумайте - и
поймете.- Глеб даже как-то с сожалением посмотрел на кандидатов.- Можно
ведь сто раз повторить слово "мед", но от этого во рту не станет сладко.
Для этого не надо кандидатский минимум сдавать, чтобы понять это. Верно?
Можно сотни раз писать во всех статьях слово "народ", но знаний от этого
не прибавится. Так что когда уж выезжаете в этот самый народ, то будьте
немного собранней. Подготовленной, что ли. А то легко можно в дураках
очутиться. До свиданья. Приятно провести отпуск... среди народа.-Глеб
усмехнулся и не торопясь вышел из избы. Он всегда один уходил от знатных
людей.
Он не слышал, как потом мужики, расходясь от кандидатов, говорили:
- Оттянул он его!.. Дошлый, собака. Откуда он про Луну-то так знает?
- Срезал.
- Откуда что берется!
И мужики изумленно качали головами.
- Дошлый, собака, Причесал бедного Константина Иваныча... А?
- Как миленького причесал! А эта-то, Валя-то, даже рта не открыла,
- А что тут скажешь? Тут ничего не скажешь. Он, Костя-то, хотел, ко-
нечно, сказать... А тот ему на одно слово - пять.
- Чего тут... Дошлый, собака!
В голосе мужиков слышалась даже как бы жалость к кандидатам, со-
чувствие. Глеб же Капустин по-прежнему неизменно удивлял. Изумлял, Вос-
хищал даже. Хоть любви, положим, тут не было. Нет, любви не было. Глеб
жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще.
Завтра Глеб Капустин, придя на работу, между прочим (играть будет),
спросит мужиков:
- Ну, как там кандидат-то?
И усмехнется.
- Срезал ты его,- скажут Глебу.
- Ничего,- великодушно заметит Глеб.- Это полезно. Пусть подумает на
досуге. А то слишком много берут на себя...

Василий Шукшин. Солнце, старик и девушка

Дни горели белым огнем. Земля была горячая, деревья тоже были горя-
чие.
Сухая трава шуршала под ногами. Только вечерами наступала прохлада. И
тогда на берег стремительной реки Катуни выходил древний старик, садился
всегда на одно место - у коряги - и смотрел на солнце. Солнце садилось
за горы. Вечером оно было огромное, красное. Старик сидел неподвижно.
Руки лежали на коленях - коричневые, сухие, в ужасных морщинах. Лицо то-
же морщинистое, глаза влажные, тусклые. Шея тонкая, голова маленькая,
седая. Под синей ситцевой рубахой торчат острые лопатки.
Однажды старик, когда он сидел так, услышал сзади себя голос:
- Здравствуйте, дедушка!
Старик кивнул головой.
С ним рядом села девушка с плоским чемоданчиком в руках.
- Отдыхаете?
Старик опять кивнул головой. Сказал;
- Отдыхаю.
На девушку не посмотрел.
- Можно, я вас буду писать? - спросила девушка.
- Как это? - не понял старик.
- Рисовать вас.
Старик некоторое время молчал, смотрел на солнце, моргал красноватыми
веками без ресниц.
- Я ж некрасивый теперь,- сказал он.
- Почему? - Девушка несколько растерялась.- Нет, вы красивый, дедуш-
ка.
- Вдобавок хворый.
Девушка долго смотрела на старика. Потом погладила мягкой ладошкой
его сухую, коричневую руку и сказала:
- Вы очень красивый, дедушка. Правда.
Старик слабо усмехнулся:
- Рисуй, раз такое дело.
Девушка раскрыла свой чемодан.
Старик покашлял в ладонь:
- Городская, наверно? - спросил он.
- Городская.
- Платют, видно, за это?
- Когда как, вообще-то, Хорошо сделаю, заплатят.
- Надо стараться.
- Я стараюсь.
Замолчали.
Старик все смотрел на солнце.
Девушка рисовала, всматриваясь в лицо старика сбоку.
- Вы здешний, дедушка?
- Здешный.
- И родились здесь?
- Здесь, здесь.
- Вам сколько сейчас?
- Годков-то? Восемьдесят.
- Ого!
- Много,- согласился старик и опять слабо усмехнулся.- А тебе?
- Двадцать пять.
Опять помолчали.
- Солнце-то какое! - негромко воскликнул старик.
- Какое? - не поняла девушка.
- Большое.
- А-а... Да. Вообще красиво здесь.
- А вода вона, вишь, какая... У того берега-то...
- Да, да.
- Ровно крови подбавили.
- Да.- Девушка посмотрела на тот берег.- Да.
Солнце коснулось вершин Алтая и стало медленно погружаться в далекий
синий мир. И чем глубже оно уходило, тем отчетливее рисовались горы. Они
как будто придвинулись. А в долине - между рекой и горами - тихо угасал
красноватый сумрак. И надвигалась от гор задумчивая мягкая тень. Потом
солнце совсем скрылось за острым хребтом Бубурхана, и тотчас оттуда вы-
летел в зеленоватое небо стремительный веер ярко-рыжих лучей. Он держал-
ся недолго - тоже тихо угас. А в небе в той стороне пошла полыхать заря.
- Ушло солнышко,- вздохнул старик.
Девушка сложила листы в ящик.
Некоторое время сидели просто так - слушали, как лопочут у берега ма-
ленькие торопливые волны.
В долине большими клочьями пополз туман.
В лесочке, неподалеку, робко вскрикнула какая-то ночная птица. Ей
громко откликнулись с берега, с той стороны.
- Хорошо,- сказал негромко старик.
А девушка думала о том, как она вернется скоро в далекий милый город,
привезет много рисунков. Будет портрет и этого старика. А ее друг, та-
лантливый, настоящий художник, непременно будет сердиться: "Опять морщи-
ны!.. А для чего? Всем известно, что в Сибири суровый климат и люди там
много работают. А что дальше? Что?.."
Девушка знала, что она не бог весть как даровита. Но ведь думает она
о том, какую трудную жизнь прожил этот старик. Вон у него какие руки...
Опять морщины! "Надо работать, работать, работать..."
- Вы завтра придете сюда, дедушка? - спросила она старика.
- Приду,- откликнулся тот.
Девушка поднялась и пошла в деревню.
Старик посидел еще немного и тоже пошел.
Он пришел домой, сел в своем уголочке, возле печки, и тихо сидел -
ждал, когда придет с работы сын и сядут ужинать.
Сын приходил всегда усталый, всем недовольный. Невестка тоже всегда
чем-то была недовольна. Внуки выросли и уехали в город. Без них в доме
было тоскливо. Садились ужинать.
Старику крошили в молоко хлеб, он хлебал, сидя с краешку стола. Осто-
рожно звякал ложкой о тарелку - старался не шуметь. Молчали.
Потом укладывались спать.
Старик лез на печку, а сын с невесткой уходили в горницу. Молчали. А
о чем говорить? Все слова давно сказаны,
На другой вечер старик и девушка опять сидели на берегу, у коряги.
Девушка торопливо рисовала, а старик смотрел на солнце и рассказывал:
- Жили мы всегда справно, грех жаловаться. Я плотничал, работы всегда
хватало. И сыны у меня все плотники. Побило их на войне много - четырех.
Два осталось. Ну вот с одним-то я теперь и живу, со Степаном. А Ванька в
городе живет, в Бийске. Прорабом на новостройке. Пишет; ничего, справно
живут. Приезжали сюда, гостили. Внуков у меня много, Любют меня. По го-
родам все теперь...
Девушка рисовала руки старика, торопилась, нервничала, часто стирала.
- Трудно было жить? - невпопад спрашивала она.
- Чего ж трудно? - удивлялся старик.- Я ж тебе рассказываю: хорошо
жили.
- Сыновей жалко?
- А как же? - опять удивлялся старик.- Четырех таких положить - шутка
нешто?
Девушка не понимала: то ли ей жаль старика, то ли она больше удивлена
его странным спокойствием и умиротворенностью.
А солнце опять садилось за горы. Опять тихо горела заря.
- Ненастье завтра будет,- сказал старик.
Девушка посмотрела на ясное небо:
- Почему?
- Ломает меня всего.
- А небо совсем чистое.
Старик промолчал.
- Вы придете завтра, дедушка?
- Не знаю,- не сразу откликнулся старик.- Ломает чего-то всего,
- Дедушка, как у вас называется вот такой камень? - Девушка вынула из
кармана жакета белый, с золотистым отливом камешек.
- Какой? - спросил старик, продолжая смотреть на горы.
Девушка протянула ему камень. Старик, не поворачиваясь, подставил ла-
донь.
- Такой? - спросил он, мельком глянув на камешек, и повертел его в
сухих, скрюченных пальцах.- Кремешок это. Это в войну, когда серянок не
было, огонь из него добывали.
Девушку поразила странная догадка: ей показалось, что старик слепой.
Она не нашлась сразу, о чем говорить, молчала, смотрела сбоку на стари-
ка. А он смотрел туда, где село солнце. Спокойно, задумчиво смотрел.
- На... камешек-то,-сказал он и протянул девушке камень. - Они еще не
такие бывают. Бывают: весь белый, аж просвечивает, а снутри какие-то
пятнушки. А бывают: яичко и яичко - не отличишь. Бывают: на сорочье яич-
ко похож - с крапинками по бокам, а бывают, как у скворцов,- синенькие,
тоже с рябинкой с такой.
Девушка все смотрела на старика. Не решалась спросить: правда ли, что
он слепой.
- Вы где живете, дедушка?
- А тут не шибко далеко. Это Ивана Колокольникова дом,- старик пока-
зал дом на берегу,- дальше - Бедаревы, потом - Волокитины, потом - Зи-
новьевы, а там уж, в переулочке,- наш. Заходи, если чего надо. Внуки-то
были, дак у нас шибко весело было.
- Спасибо.
- Я пошел. Ломает меня.
Старик поднялся и пошел тропинкой в гору.
Девушка смотрела вслед ему до тех пор, пока он не свернул в переулок.
Ни разу старик не споткнулся, ни разу не замешкался. Шел медленно и
смотрел под ноги. "Нет, не слепой,- поняла девушка.- Просто слабое зре-
ние".
На другой день старик не пришел на берег. Девушка сидела одна, думала
о старике, Что-то было в его жизни, такой простой, такой обычной, что-то
непростое, что-то большое, значительное. "Солнце - оно тоже просто вста-
ет и просто заходит,-думала девушка.-А разве это просто!" И она прис-
тально посмотрела на свои рисунки. Ей было грустно.
Не пришел старик и на третий день и на четвертый.
Девушка пошла искать его дом.
Нашла.
В ограде большого пятистенного дома под железной крышей, в углу, под
навесом, рослый мужик лет пятидесяти обстругивал на верстаке сосновую
доску.
- Здравствуйте,- сказала девушка.
Мужик выпрямился, посмотрел на девушку, провел большим пальцем по
вспотевшему лбу, кивнул:
- Здорово.
- Скажите, пожалуйста, здесь живет дедушка...
Мужик внимательно и как-то странно посмотрел на девушку. Та замолча-
ла.
- Жил,- сказал мужик.- Вот домовину ему делаю.
Девушка приоткрыла рот:
- Он умер, да?
- Помер.- Мужик опять склонился к доске, шаркнул пару раз рубанком,
потом посмотрел на девушку.- А тебе чего надо было?
- Так... я рисовала его,
- А-а.- Мужик резко зашаркал рубанком.
- Скажите, он слепой был? - спросила девушка после долгого молчания.
- Слепой.
- И давно?
- Лет десять уж. А что?
- Так...
Девушка пошла из ограды,
На улице прислонилась к плетню и заплакала. Ей было жалко дедушку. И
жалко было, что она никак не сумела рассказать о нем. Но она чувствовала
сейчас какой-то более глубокий смысл и тайну человеческой жизни и подви-
га и, сама об этом не догадываясь, становилась намного взрослей.

Василий Шукшин. Степка

И пришла весна - добрая и бестолковая, как недозрелая девка.
В переулках на селе - грязь по колено. Люди ходят вдоль плетней, дер-
жась руками за колья. И если ухватится за кол какой-нибудь дядя из "За-
готскота", то и останется он у него в руках, ибо дяди из "Заготскота"
все почему-то как налитые, с лицами красного шершавого сукна. Хозяева
огородов лаются на чем свет стоит:
- Тебе, паразит, жалко сапоги замарать, а я должен каждую весну пле-
тень починять?!
- Взял бы да накидал камней, если плетень жалко.
- А у тебя что, руки отсохли? Возьми да накидай...
- А тогда не лайся, если такой умный.
А ночами в полях с тоскливым вздохом оседают подопревшие серые снега.
А в тополях, у речки, что-то звонко лопается с тихим ликующим звуком:
пи-у. Лед прошел на реке. Но еще отдельные льдины, блестя на солнце,
скребут скользкими животами каменистую дресву; а на изгибах речных льди-
ны вылезают синими мордами на берег, разгребают гальку, разворачиваются
и плывут дальше - умирать. Шалый сырой ветерок кружится и кружит голо-
ву... Остро пахнет навозом. Вечерами, перед сном грядущим, люди добреют.
Во дворах на таганках потеют семейные чугуны с похлебкой. Пляшут ве-
селые огоньки, потрескивает волглый хворост. Задумчиво в теплом возду-
хе... Прожит день. Вполсилы ведутся неторопливые, необязательные разго-
воры - завтра будет еще день, и опять будут разные дела. А пока можно
отдохнуть, покурить, поворчать на судьбу, задуматься бог знает о чем:
что, может, жизнь - судьба эта самая - могла бы быть какой-нибудь иной,
малость лучше?.. А в общем-то и так ничего - сойдет.
В такой-то задумчивый, хороший вечер, минуя большак, пришел к родному
селу Степан Воеводин.
Пришел с той стороны, где меньше дворов, сел на косогор, нагретый за
день солнышком, вздохнул, И стал смотреть на деревню. Он, видно, много
отшагал за день и крепко устал.
Долго сидел так, смотрел.
Потом встал и пошел в деревню.
Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне - тесал дышло для брич-
ки. В завозне пахло сосновой стружкой, махрой и остывающими тесовыми
стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая ру-
банком на сучки, по привычке ласково матерился.
...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его - Степан.
- Здорово, тять.
Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из
одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и
опять внимательно посмотрел на сына.
- Степка, что ли?
- Но... Ты чо, не узнал?
- Хот!.. Язви тя... Я уж думал, причудилось.
Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу... Обнялись,
чмокнулись.
- Пришел?
- Пришел.
- Чо-то раньше? Мы осенью ждали.
- Отработал... отпустили пораньше.
- Хот... Язви тя!.. - Отец был рад сыну, рад был видеть его. Только
не знал, что делать, - А Борозя-то живой ишо,- сказал.
- Ну? - удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Тоже рад был
видеть отца.- А где он?
- А шалается где-нибудь. Этта в субботу вывесили бабы бельишко сушить
- все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...
- Шалавый дурак.
- Хотел уж пристрелить его, да подумал; придешь - обидишься...
Присели на верстак, закурили.
- Наши здоровы? - спросил Степан.
- Ничо, здоровы. Как сиделось-то?
- Ничо, хорошо. Работали.
- В шахтах небось?
- Нет, зачем - лес валили.
- Ну да.- Ермолай кивнул головой.- Дурь-то вся вышла?
- Та-а...- Степан поморщился.- Не в этом дело, тять.
- Ты вот, Степка...- Ермолай погрозил согнутым прокуренным
пальцем.Понял теперь: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти по-
лосатые, время драться... Тут без этого...
- Не в этом дело,- опять сказал Степан.
В сарайчике быстро темнело. И все так же волнующе пахло стружкой и
махрой.
Степан встал с верстака, затоптал окурок... Поднял свой хилый вещме-
шок.
- Пошли в дом, покажемся,
- Немая-то наша,- заговорил отец, поднимаясь,- чуток замуж не вышла.-
Ему все хотелось сказать какую-нибудь важную новость, и ничего как-то не
приходило в голову.
- Ну? - удивился Степан.
И смех и грех...
Пока шли от завозни, отец рассказывал:
- Приходит один раз из клуба и маячит мне: жениха, мол, приведу, Я,
говорю, те счас такого жениха приведу, что ты неделю сидеть не сможешь.
- Может, зря?
- Чо зря? Зря... Обмануть надумал какой-то - и выбрал полегче. Кому
она к шутам нужна такая. Я, говорю, такого те жениха приведу...
- Посмотреть надо было жениха-то. Может, правда...
А в это время на крыльцо вышла и сама "невеста" - крупная девка лет
двадцати трех. Увидела брата, всплеснула руками, замычала радостно. Гла-
за у нее синие, как цветочки, и смотрела она до слез доверчиво.
- Мэ-эмм, мм,- мычала она и ждала, когда брат подойдет, и глядела на
него сверху, с крыльца... И до того она в эту минуту была счастлива, что
у мужиков навернулись слезы.
- Вот те и "мэ",- сердито сказал отец и шаркнул ладонью по глазам.-
Ждала все, крестики на стене ставила - сколько дней осталось,- пояснил
он Степану.- Любит всех, как дура.
Степан нахмурился, поднялся по ступенькам, неловко приобнял сестру,
похлопал ее по спине... А она вцепилась в него, целовала в щеки, в лоб,
в губы.
- Ладно тебе,- сопротивлялся Степан и хотел освободиться от крепких
объятий.
И неловко ему было, что его так нацеловывают, и рад был тоже, и не
мог оттолкнуть сестру.
- Ты гляди, - смущенно бормотал он. - Ну, хватит, хватит... Ну,
все...
- Да пусть уж,- сказал отец и опять вытер глаза.- Вишь, соскучилась.
Степан высвободился наконец из объятий сестры, весело оглядел ее.
- Ну как живешь-то? - спросил.
Сестра показала руками - "хорошо".
- У ей всегда хорошо,- сказал отец, поднимаясь на крыльцо.- Пошли
мать обрадуем.
Мать заплакала, запричитала:
- Господи-батюшка, отец небесный, услыхал ты мои молитвы, долетели
они до тебя...
Всем стало как-то не по себе.
- Ты, мать, и радуисся и горюешь - все одинаково,- строго заметил Ер-
молай.- Чо захлюпала-то? Ну, пришел теперь, радоваться надо.
-Да я и радуюсь, не радуюсь, что ли...
- Ну и не реви.
- Здоровый ли, сынок? - спросила мать.- Может, по хвори какой
раньше-то отпустили?
- Нет, все нормально. Отработал свое, отпустили.
Стали приходить соседи, родные.
Первой прибежала Нюра Агапова, соседка, молодая, красивая баба с
круглым, добрым лицом. Еще в сенях говорила излишне радостно и заполош-
но:
- А я гляжу из окошка-то: осподи-батюшка, да ить эт Степан пришел?! И
правда - Степан...
Степан улыбнулся ей:
- Здорово, Нюра.
Нюра обвила горячими руками соседа, прильнула наголодавшимися
вдовьими губами к его потрескавшимся, пропахшим табаком и степным ветром
губам...
- От тебя, как от печки, пышет,- сказал Степан.- Замуж-то не вышла?
- А где они тут, женихи-то? Два с половиной мужика на всю деревню.
- А тебе что, пять надо?
- Я, может, тебя ждала? - Нюра засмеялась,
- Пошла к дьяволу, Нюрка! - возревновала мать.- Не крутись тут - дай
другим поговорить. Шибко чижало было, сынок?
- Да нет,- стал рассказывать Степан.- Там хорошо. Я, например, здесь
раз в месяц кино смотрю, так? А там - в неделю два раза. А хошь - иди в
красный уголок, там тебе лекцию прочитают: "О чести и совести советского
человека" или "О положении рабочего класса в странах капитала".
- Что же, вас туда собрали кино смотреть? - спросила Нюра весело,
- Почему?.. Не только, конечно, кино...
- Воспитывают,- встрял в разговор отец.- Мозги дуракам вправляют.
- Людей интересных много,- продолжал Степан.- Есть такие орлы!.. А
есть образованные. У нас в бригаде два инженера было...
- А эти за что?
- Один - за какую-то аварию на фабрике, другой - за драку. Дал тоже
кому-то бутылкой по голове...
- Может, врет, что инженер? - усомнился отец.
- Там не соврешь. Там все про всех знают.
- А кормили-то ничего? - спросила мать.
- Хорошо, всегда почти хватало. Ничего.
Еще подошли люди. Пришли товарищи Степана. Стало колготно в небольшой
избенке Воеводиных. Степан снова и снова принимался рассказывать:
- Да нет, там, в общем-то, хорошо! Вы здесь кино часто смотрите? А мы
- в неделю два раза. К вам артисты приезжают? А к нам туда без конца ез-
дили. Жрать тоже хватало... Один раз фокусник приезжал. Вот так берет
стакан с водой...
Степана слушали с интересом, немножко удивлялись, говорили "хм", "ты
гляди", пытались сами что-то рассказать, но другие задавали новые вопро-
сы, и Степан снова рассказывал. Он слегка охмелел от долгожданной этой
встречи, от расспросов, от собственных рассказов. Он незаметно стал даже
кое-что прибавлять к ним.
- А насчет охраны строго?
- Ерунда! Нас последнее время в совхоз возили работать, так мы там
совсем почти одни оставались.
- А бегут?
- Мало. Смысла нет.
- А вот говорят: если провинился человек, то его сажают в каменный
мешок...
- В карцер. Это редко, это если сильно проштрафился... И то - уркага-
нов, а нас редко.
- Вот жуликов-то, наверно, где! - воскликнул один простодушный па-
рень.Друг у дружки воруют, наверно?..
Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на
Степана.
- Там у нас строго за это,- пояснил Степан.- Там если кого заметют,
враз решку наведут...
Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал
в лавочку... Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со
дня, кто пивца-медовухи в туеске - праздник случился нечаянно, хозяева
не успели подготовиться. Сели к столу затемно.
И потихоньку стало разгораться неяркое веселье. Говорили все сразу,
перебивали друг друга, смеялись... Степан сидел во главе стола, повора-
чивался направо и налево, хотел еще рассказывать, но его уже плохо слу-
шали. Он, впрочем, и не шибко старался. Он рад был, что людям сейчас хо-
рошо, что он им доставил удовольствие, позволил им собраться вместе, по-
говорить, посмеяться... И чтоб им было совсем хорошо, он запел трога-
тельную песню тех мест, откуда только что прибыл:

Прости мне, ма-ать,
За все мои поступки,
Что я порой не слушалась тебя-а!..

На минуту притихли было; Степана целиком захватило чувство содеянного
добра и любви к людям. Он заметно хмелел.

Эх, я думала-а, что тюрьма д это шутка,
И этой шуткой сгубила д я себя-а! -

пел Степан.

Песня не понравилась - не оценили чувства раскаявшейся грешницы, не
тронуло оно их...
- Блатная! - с восторгом пояснил тот самый простодушный парень, кото-
рый считал, что в тюрьме - сплошное жулье.- Тихо вы!
- Чо же, сынок, баб-то много сидит? - спросила мать с другого конца
стола.
- Хватает.
И возник оживленный разговор о том, что, наверно, бабам-то там нес-
ладко.
- И вить дети небось пооставались.
- Детей - в приюты...
- А я бы баб не сажал! - сурово сказал один изрядно подвыпивший мужи-
чок.Я бы им подолы на голову - и ремнем!
- Не поможет,- заспорил с ним Ермолай.- Если ты ее выпорол - так? -
она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами - она мне
со зла немую девку принесла.
Кто-то поднял песню. Свою. Родную,

Оте-ец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с им...

Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку вы-
равниваться.

...Три дня, три ноченьки старался -
Сестру из плена выруча-ал...

Увлеклись песней - пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед
собой.

Злодей пустил злодейку пулю,
Уби-ил красавицу сестру-у.
Взошел я на гору крутую,
Село-о родное посмотреть:
Гори-ит, горит село родное,
Гори-ит вся родина-а моя-а!..

Степан крепко припечатал кулак в столешницу.
- Ты меня не любишь, не жалеешь! - сказал он громко.- Я вас всех ува-
жаю, черти драные! Я сильно без вас соскучился.
У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь - кто-то предусмотри-
тельный смотался за гармонистом. Взревели... Песня погибла. Вылезали
из-за стола и норовили сразу попасть в ритм "подгорной". Старались пок-
репче дать ногой в половицу.
Бабы образовали круг и пошли и пошли с припевом. И немая пошла и по-
махивала над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись... И
она тоже смеялась - она была счастлива.
- Верка! Ве-ерк! - кричал изрядно подпивший мужичок.- Ты уж тогда
спой, ты спой, чо же так ходить-то! - Никто его не слышал, и он сам сме-
ялся своей шутке - просто закатывался.
Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
- Кэ-эк она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я
насилу насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к
добру?" А она мне в самое ухо дунула: "К добру!"
Пожилая баба покачала головой:
- К добру?
- К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
- Упредила.
- Упредила, упредила, А я ишо подумай вечером-то: "К какому добру,ду-
маю,- мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то отк-
рывается - и он вот он, на пороге,
- Господи, господи,- прошептала пожилая баба и вытерла концом платка
повлажневшие глаза.- Надо же!
Бабы втащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думая пошел вколачивать
одной ногой, а второй только каблуком пристукивал... И приговаривал:
"Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та". И вколачивал и вколачивал ногой так, что
посуда в шкафу вздрагивала.
- Давай, Ермил! - кричали Ермолаю,- У тя седня радость большая - ше-
велись!
- Ат-та, оп-па,- приговаривал Ермолай, а рабочая спина его, ссутулив-
шаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он и
плясал - слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висе-
ли вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести - долго ждал
этого дня, без малого пять лет.
В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, нечеткую дробь:
- Давай, тять...
- Давай - батька с сыном! Шевелитесь!
- А Степка-то не изработался - взбрыкивает.
- Он же говорит: им там хорошо было. Жрать давали...
- Там дадут - догонют да еще дадут.
- Ат-та, оп-па!..-приговаривал Ермолай, приноравливаясь к сыну.
Плясать оба не умели, но работали ладно - старались. Людям нравилось,
смотрели на них с удовольствием,
Так гуляли.
Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер. Ви-
дели только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел
с ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, навер-
но, явиться Степану в сельсовет - оформить всякие там бумаги. Только не-
мая что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот
спьяну отмахнулся.
- Отстань, ну тя! Пляши вон.
Вышли за ворота. Остановились.
- Ты что, сдурел, парень? - спросил участковый, вглядываясь в лицо
Степана.
Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмехнулся:
- Чудно? Ничего... Бывает.
- Тебе же три месяца сидеть осталось!
- Знаю не хуже тебя... Дай закурить.
Участковый дал ему папиросу, закурил сам.
- Пошли.
- Пошли.
- Может, скажешь дома-то?.. А то хватятся...
- Сегодня не надо - пусть погуляют. Завтра скажешь.
- Три месяца не досидеть и сбежать!.. - опять изумился милиционер. -
Прости меня, но я таких дураков еще не встречал, хотя много повидал вся-
ких. Зачем ты это сделал?
Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые
избы, ворота, прясла... Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холо-
док, задумчиво улыбался.
- А?
- Чего?
- Зачем ты это сделал-то?
- Сбежал-то? А вот-пройтись разок... Соскучился. Сны замучили.
- Так ведь три месяца осталось! - почти закричал участковый.- А те-
перь еще пару лет накинут.
- Ничего... Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны
замучили -каждую ночь деревня снится... Хорошо у нас весной, верно?
- Н-да...- раздумчиво сказал участковый.
Долго шли молча, почти до самого сельсовета.
- И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
- Трое.
- А те где?
- Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
- И сколько же ты добирался?
- Две недели.
- Тьфу!.. Ну, черт с тобой, сиди.
В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан задумчиво смотрел
в темное окно. Хмель прошел.
- Оружия нет? - спросил участковый, отвлекаясь от протокола.
- Сроду никакой гадости не таскал с собой,
- Чем же ты питался в дороге?
- Они запаслись-те двое-то...
- А им по сколько оставалось?
- По много...
- Но им-то хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дернул?
- Ладно, надоело! - обозлился Степан. - Делай свое дело, я ж тебе не
мешаю.
Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
- А я, честно говоря, не поверил, когда мне позвонили. Думаю: ошибка
какая-нибудь - не может быть, чтоб на свете были такие придурки. Оказы-
вается, правда.
Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
- Небось смеялись над тобой те двое-то? - не вытерпел и еще спросил
словоохотливый милиционер.
Степан не слышал его.
Милиционер долго, с любопытством смотрел на него. Сказал:
- А по лицу не скажешь, что дурак.- И продолжал сочинять протокол.
В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмот-
рела испуганными глазами на милиционера, на брата...
- Мэ-мм? - спросила брата.
Степан растерялся:
- Ты зачем сюда?
- Мэ-мм?! - замычала сестра, показывая на милиционера.
- Это сестра, что ли? - спросил тот.
- Ну...
Немая подошла к столу, тронула участкового за плечи и, показывая на
брата, руками стала пояснять свой вопрос: "Ты зачем увел его?!"
Участковый понял.
- Он... он,- показал на Степана, - сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот
так!..Участковый показал на окно и показал, как сбегают.- Нормальные лю-
ди в дверь выходят, а он в окно - раз, и ушел. И теперь ему будет...-
Милиционер сложил пальцы в решетку и показал немой на Степана.- Теперь
ему опять вот эта штука будет! Два! - Растопырил два пальца и торжеству-
юще потряс ими.Два года еще!
Немая стала понимать... И когда она совсем все поняла, глаза ее, си-
ние, испуганные, загорелись таким нечеловеческим страданием, такая в них
отразилась боль, что милиционер осекся. Немая смотрела на брата. Тот
побледнел и замер - тоже смотрел на сестру.
- Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные
люди...
Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, повисла у него на
шее...
- Убери ее, - хрипло попросил Степан. - Убери!
- Как я ее уберу?..
- Убери, гад! - заорал Степан не своим голосом,- Уведи ее, а то я те-
бе расколю голову табуреткой!
Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рвалась к нему и
мычала. И трясла головой.
- Скажи, что ты обманул, пошутил... Убери ее!
- Черт вас!.. Возись тут с вами, - ругался милиционер, оттаскивая не-
мую к двери.- Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! - пытался
он втолковать ей.- Счас он придет!..- Ему удалось наконец подтащить ее к
двери и вытолкнуть.- Ну, здорова! - Он закрыл дверь на крючок.- Фу-у...
Вот каких ты делов натворил - любуйся теперь.
Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку.
Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к
телефону.
- Вызываю машину - поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные ка-
кие-то.
А по деревне серединой улицы бежала, спотыкаясь, немая и горько пла-
кала. Она торопилась всем сказать, закричать всем, которые пляшут и не
знают, что брата опять зачем-то хотят увезти. Она торопилась.

Василий Шукшин. Сураз

Спирьке Расторгуеву - тридцать шестой, а на вид - двадцать пять, не
больше. Он поразительно красив: в субботу сходит в баню, пропарится,
стащит с недельную шоферскую грязь, наденет свежую рубаху - молодой бог!
Глаза ясные, умные... Женственные губы ало цветут на смуглом лице. Срос-
шиеся брови, как вороньго крыла, размахнулись в капризном изгибе. Черт
его знает!.. Природа, тоже иногда шутит. Ну зачем ему? Он и сам говорит:
"Это мне - до фени". Ему все фени. Тридцать шесть лет - ни семьи, ни хо-
зяйства настоящего. Знает свое - машинничать да к одиноким бабам по но-
чам шастать. Шастает ко всем подряд, без разбора. Ему это - тоже "до фе-
ни". Как назло кому: любит постарше и пострашнее.
- Спирька, дурак ты, дурак, хоть рожу свою пожалей! К кому поперся -
к Лизке корявой, к терке!.. Неужели не совестно?
- С лица воду не пить,- резонно отвечает Спирька.- Она - терка, а ду-
шевней всех вас.
Жизнь Спирьки скособочилась рано. Еще он только был в пятом классе, а
уж начались с ним всякие истории. Учительница немецкого языка, тихая
обидчивая старушка из эвакуированных, пристально рассматривая Спирьку,
говорила с удивлением:
- Байрон!.. Это поразительно, как похож!
Спирька возненавидел старушку.
Только подходило "Анна унд Марта баден", у него болела душа - опять
пойдет: "Нет, это поразительно!.. Вылитый маленький Байрон". Спирьке это
надоело. Однажды старушка завела по обыкновению:
- Невероятно, никто не поверит: маленький Бай...
- Да пошла ты к... - И Спирька загнул такой мат, какого постеснялся
бы пьяный мужик.
У старушки глаза полезли на лоб. Она потом говорила:
- Я не испугалась, нет, я была санитаркой в четырнадцатом году, я
много видела и слышала... Но меня поразило: откуда он-то знает такие
слова?! А какое прекрасное лицо!.. Боже, какое у него лицо - маленький
Байрон!
"Байрона" немилосердно выпорола мать. Он отлежался и двинул на фронт.
В Новосибирске его поймали, вернули домой. Мать опять жестоко избила
его... А ночью рвала на себе волосы и выла над сыном; она прижила
Спирьку от "проезжего молодца" и болезненно любила и ненавидела в нем
того молодца: Спирька был вылитый отец, даже характером сшибал, хоть в
глаза не видал его.
В школу он больше не пошел, как мать ни билась и чем только ни лупи-
ла. Он пригрозил, что прыгнет с крыши на вилы. Мать отступилась. Спирька
пошел работать в колхоз.
Рос дерзким, не слушался старших, хулиганил, дрался... Мать вконец
измучилась с ним и махнула рукой:
- Давай, может, посадют.
И правда, посадили. После войны. С дружком, таким же отпетым чухон-
цем, перехватили на тракте сельповскую телегу из соседнего села, отняли
у возчика ящи водки... Справились с мужиком! Да еще всыпали ему. Сутки
гуляли напропалую у Спирькиной "марухи"... И тут их накрыла милиция.
Спирька успел схватить ружье, убежал в баню, и его почти двое суток не
могли взять - отстреливался. К нему подсылали "маруху" его, Верку-тара-
торку, - уговорить сдаться добром. Шалаболка Верка, тайком, под подолом,
отнесла ему бутылку водки и патронов. Долго была там с ним.. Вышла и
объявила гордо:
- Не выйдет к вам!
Спирька стрелял в окошечко и пел:

Врагу не сдается наш гордый "Варяг",
Пощады никто не желает!

- Спирька, каждый твой выстрел - лишний год! - кричали ему.
- Считайте - сколько?! - отвечал Спирька. И из окошечка брызгал стре-
мительный длинный огонь, гремело. Потом он протрезвился, смертельно за-
хотел спать... Выкинул ружье и вышел.
Пять лет "пыхтел".
Пришел - такой же размашисто-красивый, дерзкий и такой же неожиданно
добрый. Добротой своей он поражал, как и красотой. Мог снять с себя пос-
леднюю рубаху и отдать - если кому нужна. Мог в свой выходной поехать в
лес, до вечера пластаться там, а к ночи привезти машину дров каким-ни-
будь одиноким старикам. Привезет, сгрузит, зайдет в избу.
- Да чего бы тебе, Спиренька, андел ты наш?.. Чего бы тебе за это? -
суетятся старики.
- Стакан водяры.- И смотрит с любопытством.- Что, ничего я мужик.
Пришел Спирька из тюрьмы... Дружков - никого, разъехались, "марухи"
замуж повыходили. Думали, уедет и он. Он не уехал. Малость погулял, от-
дал деньги матери, пошел шоферить. Так жил Спирька.

В село Ясное приехали по весне два новых человека, учителя: Сергей
Юрьевич и Ирина Ивановна Зеленецкие - муж и жена. Сергей Юрьевич - учи-
тель физкультуры, Ирина Ивановна - пения.
Сергей Юрьевич - невысокий, мускулистый, широченный в плечах... Ходил
упружисто, легко прыгал, кувыркался; любо глядеть, как он серьезно, с
увлечением проделывал упражнения на турнике, на брусьях, на кольцах... У
него был необычайно широкий добрый рот, толстый, с нашлепкой нос и ред-
кие, очень белые, крупные зубы.
Ирина Ивановна - маленькая, бледненькая, по-девичьи стройная. Ничего
вроде бы особенного, а скинет в учительской плащик, пройдет, привстанет
на цыпочки, чтобы снять со шкафа тяжелый аккордеон,- откуда ладность
явится, изящность. Невольно засматривались на нее.
Такая-то пара (было им по тридцать - тридцать два года) приехала в
Ясное в хорошие теплые дни в конце апреля. Их поселили в большом доме, к
старикам Прокудиным.
Первым, кто пришел навестить приезжих, был Спирька, Он и раньше всег-
да ходил к новым людям. Придет, посидит, выпьет с хозяевами (кстати ска-
зать, Спирька, хоть пил, допьяна напивался редко), поговорит и уйдет.
Было под вечер. Спирька умылся, побрился, надел выходной костюм и по-
шел к Прокудиным.
- Пойду гляну, что за люди,- сказал матери.
Старики Прокудины вечеряли.
- Садись, Спиридон, похлебай.- Спирька иногда помогал старикам, они
любили его и жалели.
- Спасибо, я из-за стола. Дома ваши квартиранты?
- Там.- Старик кивнул на дверь горницы.- Укладываются.
- Как они?
- Ничо, уважительные. Сыру с колбасой вот дали. Садись, попробуй?
Спирька качнул головой, пошел в горницу. Стукнул в дверь:
- Можно?
- Войдите! - пригласили за дверью.
Спирька вошел,
- Здравствуйте!
- Здравствуйте! - сказали супруги. И невольно засмотрелись на
Спирьку. Так было всегда.
Спирька пошел знакомиться.
- Спиридон Расторгуев.
- Сергей Юрьевич.
- Ирина Ивановна. Садитесь, пожалуйста.
Пожимая теплую маленькую ладошку Ирины Ивановны, Спирька открыто, с
любо пытством оглядел всю ее, Ирина Ивановна чуть поморщилась от рукопо-
жатия, улыбнулась, почему-то поспешно отняла руку, поспешно повернулась,
пошла за стулом.. Несла стул, смотрела на Спирьку не то что удивленная -
очень заинтересованная
Спирька сел.
Сергей Юрьевич смотрел на него.
- С приездом,- сказал Спирька.
- Спасибо.
- Пришел попроведать,- пояснил гость.- А то пока наш народ раскачает-
ся, засохнуть можно.
- Необщительный народ?
- Как везде: больше по своим углам.
- Вы здешний?
- Здешний. Чалдон.
- Сережа, я сготовлю чего-нибудь?
- Давай! - охотно откликнулся Сережа и опять весело посмотрел на
Спирьку.- Вот со Спиридоном и отпразднуем наше новоселье.
- Стаканчик можно пропустить,- согласился Спирька.- Откуда будете?
- Не очень далеко.
Ирина Ивановна пошла в комнату стариков; Спирька проводил ее взгля-
дом.
- Как жизнь здесь? - спросил Сергей Юрьевич.
- Жизнь...- Спирька помолчал, но не искал слова, а жалко вдруг стало,
что не будет слышать, как он скажет про жизнь, эта маленькая женщина,
хозяйка.Человек, он ведь как: полосами живет. Полоса хорошая, полоса
плохая...- Нет, не хотелось говорить.- А зачем она пошла-то? Сказать
старикам, они сделают, что надо.
- Зачем же? Она сама хозяйка. Так какая же у вас теперь полоса?
- Так-середка на половинке. Ничего вообще-то... - Ну решительно не
хотелось говорить, пока она там готовит эту дурацкую закуску.- Закурить
можно?
- Курите,
- Учительствовать?
- Да.
- Она по кому учитель?
- По пению.
- Что, поет хорошо? - оживился Спирька.
- Поет...
- Может, споет нам?
- Ну... попросите, может, споет.
- Пойду скажу старикам... Зря она там!
И Спирька вышел из горницы.
Вернулись вместе - Ирина Ивановна и Спирька, Ирина Ивановна несла на
тарелочке сыр, колбасу, сало...
- Я согласилась не делать горячего,- сказала она.
- Хорошо, что согласилась.
- Да на кой оно!..- чуть не сорвался Спирька на привычное определе-
ние.Милое дело - огурец да кусок сала! Верно? - Спирька глянул на хозяи-
на.
- Тебе лучше знать,- резковато сказал Сергей Юрьевич,
Спирьку обрадовало, что хозяин перешел на "ты" - так лучше. Он не за-
метил, как переглянулись супруги: ему стало хорошо. Сейчас - стаканчик
водки, а там видно будет.
Вместо водки на столе появился коньяк.
- Я сразу себе стакан, потом - ша: привык так. Можно?
Спирьке любезно разрешили.
Спирька выпил коньяк, взял маленький кусочек колбасы...
- Вот... - поежился, - Достали слой вечной мерзлоты, как говорят.
Супруги выпили по рюмочке. Спирька смотрел, как вздрагивало нежное
горлышко женщины. И - то ли коньяк так сразу, то ли кровь - кинулось
что-то тяжелое, горячее к сердцу. До зуда в руках захотелось потрогать
это горлышко, погладить. Взгляд Спирьки посветлел, поумнел... На душе
захорошело.
- Мечтяк коньячишко,- похвалил он.- Дорогой только.
Сергей Юрьевич засмеялся; Спирька не замечал его.
- Милое дело - самогон, да? - спросил Сергей Юрьевич.- Дешево и сер-
дито.
"Что бы такое рассказать веселое?" - думал Спирька.
- Самогон теперь редко,- сказал он,- Это в войну...- И вспомнились
далекие трудные годы, голод, непосильная, недетская работа на пашне... И
захотелось обо всем этом рассказать весело. Он вскинул красивую голову,
в упор посмотрел на женщину, улыбнулся:
- Рассказать, как я жил?
Ирина Ивановна поспешно отвела от него взгляд, посмотрела на мужа.
- Расскажи, расскажи, Спиридон,- попросил Сергей Юрьевич.- Это инте-
ресно - как ты жил.
Спирька закурил.
- Я - сураз,- начал он.
- Как это? - не поняла Ирина Ивановна.
- Мать меня в подоле принесла. Был в этих местах один ухарь. Кожи по
краю ездил собирал, заготовитель. Ну, заодно и меня заготовил,
- Вы знаете его?
- Ни разу не видал, Как мать забрюхатела, он к ней больше глаз не ка-
зал. А потом его за что-то арестовали - и ни слуху ни духу, Наверно,
вышку навели. Ну, и стал я, значит, жить-поживать...- И так же резко,
как захотелось весело рассказать про свою жизнь, так-сразу-расхотелось,
Мало веселого... Про лагерь, что ли? Спирька посмотрел на Ирину Иванов-
ну, и в сердце опять толкнулось неодолимое желание: потрогать горлышко
женщины, погладить.
Он поднялся.
- Мне в рейс. Спасибо за угощение.
- Ночью в рейс? - удивилась Ирина Ивановна.
- У нас бывает. До свиданья. Я к вам еще приду.
Спирька, не оглянувшись, вышел из горницы,
- Странный парень,- сказала жена после некоторого молчания.
- Красивый, ты хотела сказать?
- Красивый, да.
- Красивый... Знаешь, он влюбился в тебя.
- Да?
- И тебя, кажется, поскребло по сердцу. Поскребло?
- С чего ты взял?
- По скребло-о.
- Тебе хочется, чтобы поскребло?
- А что?.. Только... не получится у тебя.
Женщина посмотрела на мужа.
- Испугаешься,- сказал тот.- Для этого нужно мужество.
- Перестань,- сказала жена серьезно.- Чего ты?
- Мужество и, конечно, сила,- продолжал муж,- Надо, так сказать, быть
в фс ме. Вот он - сумеет. Между прочим, он сидел в тюрьме.
- Почему ты решил?
- Не веришь? Иди спроси у стариков.
- Если тебе нужно, иди спрашивай,
- А что?
Муж вышел к старикам.
Через пять минут вернулся... И с наигранной торжественностью объявил:
- Пять лет! В лагерях строгого режима. За грабеж.
Отсыревший к вечеру, прохладный воздух хорошо свежил горячее лицо.
Спирька шел, курил. Захотелось вдруг, чтоб ливанул дождь - обильный,
чтоб резалось небо огневыми зазубринами, гремело сверху... И тогда бы -
заорать, что ли.
Спирька направился в очередное "логово" - к Нюре Завьяловой.
Стукнул в окно.
- Ну? - недовольно спросила заспанная Нюра, смутно, белым пятном мая-
ча окном.
Спирька молчал, думал про Нюру: один раз, в войну, когда Нюре было
двадцать три и она была вдовой с двумя маленькими ребятишками, Спирька
(ему тогда шел четы надцатый) ночью сбросил с воза в огород к ней мешок
зерна (ехали обозом в город молоть). Нюре стукнул вот в это, кажется,
окно и сказал торопливо;
- Найди в огороде, у бани... Спрячь подальше!
А когда через два дня, тоже ночью, пришел к Нюре, она накинулась на
него:
- Ты што, Спирька, змей полосатый, в тюрьму меня захотел посадить?!
Сам хочешь сытый ходить, а к другим подбрасываешь?..
Спирька опупел.
- Да не себе я, чего ты разоралась-то!
- Кому же?
- Тебе. Им же исть надо! - Про детей Нюриных. - Голодные же сидят...
Нюра заревела коровой, бросилась обнимать Спирьку. Спирька, расстро-
енный, матерился.
- Ну, и вот!.. Будешь им в ступке толочь да лепешки в золе печь -
вкуснятина, сил нет...
Вот что вспомнилось вдруг.
- Чего стоишь-то? - спросила Нюра. - Дверь открыта... Стариков не
разбуди.
Спирька стоял. Было в его характере какое-то жестокое любопытство:
что она сейчас будет делать?
- Спирька!.. Ну, чего ты?
Молчание,
- Иди, что ли?
Молчание.
- Дурак заполошный... Разбудит, а потом начинает... Ну и иди к черту!
- Нюра пошла к кровати,
Спирька неслышно прокрался по прихожей избе, где храпели старики Ню-
рины, и очутился в горнице,
- Чего выкобениваешься-то?
Спирьке нестерпимо стало жаль Нюру... Какого черта, действительно?
Лучше не приходить тогда.
- Все, Нюрок, спим.
Через три дня, вечером, Спирька пошел к Прокудиным. Квартирантов не
было дома. Спирька побеседовал пока со стариками. Рассказал, что одному
солдату явилась земная божья мать...
Пришла Ирина Ивановна. Одна. Свеженькая: внесла в избу прохладу ве-
черней весенней улицы. Удивилась и, как показалось Спирьке, обрадова-
лась. Спокойный, решительный, Спирька прошел в горницу.
- Букетик,- предложил он, И подал женщине кроваво-красный пылающий
букетик жарков.
- Ах!.. - обрадовалась женщина, - Ах, какие они! Как они называются?
Я таких никогда не видела...
- Жарки. - В груди у Спирьки весело зазвенело. Так бывало, когда
предстояло драться или обнимать желанную женщину, Он не скрывал любви,-
Я вам теперь часто буду такие привозить.
- Да нет, зачем же?.. Это ведь труд лишний...
- Ох,- скокетничал Спирька,- труд! Мимо езжу, их там хоть литовкой
коси...- Спирька подумал, что хорошо все-таки, что он красивый. Другого
давно бы уж поперли, и все. Он улыбался, ему было легко.
Женщина тоже засмеялась и смутилась, Спирька наслаждался: как в зной-
ный-знойный день пил из ключа студеную воду, погрузив в нее все лицо.
Пил и пил - и по телу огоньком разливался томительный жар. Он взял жен-
щину за руку... Как во сне! - только бы не просыпаться.
Женщина хотела отнять руку... Спирька не выпустил.
- Зачем вы?.. Не нужно.
- Почему не нужно? - Все, что умел Спирька, все, что безотказно всег-
да действовало на других женщин, все хотел бы он обрушить сейчас на это
дорогое, слабое существо. Он молил в душе; "Господи, помоги! Пусть она
не брыкается!" Он повлек к себе женщину... Он видел, как расширились ее
близкие удивленные глаза. Теперь - чтоб не дрогнула, не ослабла рука...
"Господи, мне больше пока ничего не надо - поцелую, и все". И поцело-
вал. И погладил белое нежное горлышко... И еще поцелова мягкие податли-
вые губы. И тут вошел муж... Спирька не слышал, как он вошел. Увидел,
как вскинулась голова женщины и испуг плеснулся в ее глазах... Спирька
услышал за спиной насмешливый голос:
- Те же. И муж.
Спирька отпустил женщину. Не было ни стыдно, ни страшно. Жалко было.
Такая досада взяла на этого опрятного, подтянутого, уверенного челове-
ка... Хозяин пришел. И все у них есть, у дьяволов, везде они - желанные
люди. Он смотрел на мужа.
- Лихой парень! Ну как, "удалось что-нибудь? - Сергей Юрьевич хотел
улыбнуться, но улыбки не вышло, только нехорошо сузились глаза и толстые
губы обижен но подрожали. Он посмотрел на жену, - Что молчите? Что поб-
леднела?! - Крик - злой, резкий - как бичом стегнул женщину.- Шлюха!..
Успела? - Муж шагнул к ней.
Спирька загородил ему дорогу. Вблизи увидел, как полыхают темные гла-
за его обидой и гневом... И еще уловил Спирька тонкий одеколонистый хо-
лодок, исходиший от гладко выбритых щек Сергея Юрьевича.
- Спокойно,- сказал Спирька.
В следующее мгновение сильная короткая рука влекла Спирьку из горни-
цы.
- Ну-ка, красавец, пойдем!..
Спирька ничего не мог сделать с рукой: ее как приварили к загривку, и
крепост руки была какая-то нечеловеческая, точно шатуном толкали сзади.
Так проволокли Спирьку через комнату стариков; старики во все глаза
смотрел на квартиранта и на Спирьку.
- Кота пакостливого поймал, - пояснил квартирант.
Ужас, что творилось в душе Спирьки!.. Стыд, боль, злоба - все там пе-
ремешалос: душило.
- Пидор, гад, - хрипел Спирька, - что ты делаешь?..
Вышли на крыльцо... Шатун сработал, Спирька полетел вниз с высокого
крыльп и растянулся на сырой соломенной подстилке, о которую вытирают
ноги.
"Убью",- мелькнуло в Спирькиной голове.
Сергей Юрьевич спускался к нему...
- Вставай.
Спирька вскочил до того, как ему велели... И тотчас опять полетел на
землю. И с ужасом и с брезгливостью понял: "Он же бьет меня!" И опять
вскочил и хотел скользнуть под чудовищный шатун - к горлу физкультурни-
ка. Но второй шатун коротко двинул его в челюсть снизу. Спирьку бросило
назад; он почувствовал медь во рту. Опять бросился на учителя... Он умел
драться, но ярость, боль, позор, сознания своей беспомощности перед ша-
тунами - это лишило его былой ловкости, спокойствия. Слепая ярость бро-
сала и бросала его вперед, и шатуны работали. Кажется, он ни разу так и
не достал учителя. От последнего удара он не встал. Учитель склонило над
ним.
- Я тебя уработаю,- неразборчиво, слабо, серьезно сказал Спирька.
- Будем считать, что это урок вежливости. Лагерные штучки надо бро-
сать.Учитель говорил не зло, тоже серьезно.
- Я убью тебя,- повторил Спирька, Во рту была какая-то болезненная
мешанина, точно он изгрыз флакон с одеколоном - все там изрезал и об-
жег.Убью, знай.
- За что? - спокойно спросил учитель. - За что ты меня убьешь?.. Под-
лец.
Учитель ушел в дом, захлопнув за собой дверь, и задвинул железную ще-
колду
Спирька попробовал встать, не мог. Голова гудела, но думалось ясно.
Он знал, как с крыши прокудинского дома - через лаз - можно спуститься в
кладовку. Кладовка не запиралась: шпагатная веревочка накидывалась пе-
телькой на гвоздик, и все,- чтоб дверь сама не открывалась. Дверь в избу
стариков тоже никогда не запирается на ночь. В горнице запора и вовсе
нет. Он потому так хорошо все знал в доме Прокудиных, что сын их, Мишка,
был смолоду товарищ Спирьки и Спирька часто бывал и даже ночевал у них.
Теперь Мишки не было, но все, конечно, осталось у стариков, как раньше.
С трудом наконец Спирька поднялся, подержался за стену дома... Пошел
к реке. Силы возвращались.
Он умыл разбитое лицо, оглядел со спичками костюм, рубашку... Не на-
до, чтобы мать увидела кровь и заподозрила неладное, когда он станет
брать ружье. Ружье можно взять под любым предлогом: ехать с семенным
зерном в глубинку, а утром посидеть там у озера.
Мать спала уже.
- Ты, Спирька? - спросила она сонным голосом с печки.
- Я. Спи. Мне ехать надо.
- Достань в печке-картошка жареная, в сенцах молоко... Поешь на доро-
гу-то.
- Ладно, я с собой возьму,- Спирька, не зажигая огня, тихо снял со
стены ружье, повозился для близира в сенях... Зашел в избу (ружье в се-
нях оставил). Стал на припечек, нашел впотьмах голову матери, погладил
по жидким теплым волосам. Он, бывало, выпивши ласкал мать; она не встре-
вожилась.
- Выпимши... Как поедешь-то? - Мать с годами больше и больше любила
Спирьку, жалела, стыдилась, что он никак не заведет семью - все не как у
добрых людей! - ждала, может, какая-нибудь самостоятельная вдова или
разведенка прибьется к ихнему дому.
- Ничего, поеду.
- Ну, Христос с тобой.- Мать во тьме перекрестила его.- Потише хоть
ехай-то, а то гоните как чумные.
- Все будет хорошо.- Спирька бодрился, а хотелось скорей уйти и
как-нибудь забыть про мать: вот кого больно оставлять в этой жизни -
мать.
Он шел темной улицей, крепко сжимал в руке тулку. Все хотелось отвя-
заться от мысли о матери. Не выживет она. Как поведут его, связанного,
как увидит... Спирька прибавил шагу. "Господи, дай ей силы перенести",-
молил. Он чуть не бежал. А под конец и побежал. И волновался, как вроде
не убивать бежал, а - в постель к Ирине Ивановне, в тепло и согласие.
Она вставала в глазах, Ирина Ивановна, но как-то сразу и уходила. Губы
ее, мягкие, полураскрытые, помнились, но насладишься воспоминанием мешал
вкус крови во рту и... одеколонистый холодок с гладких щек Сергея
Юрьевича. Холодок этот запашистый почему-то вспоминался сейчас. Спирька
бежал и подпевал негромко для бодрости:

Неужели конь вороный
Перекусит удила?
Неужели моя милая...

Дом весь темный, "Так, так, так,- мысленно, скоро говорил сам с собой
Спирька. - Берем лестницу... Ставим ее, в душеньку ее... Спокойно". Он
благополучно проник в кладовку, прислушался - тихо. Только сердце нако-
лачивает в ребра. "Спокойно, Спиря!" Шпагатинка тоже почти бесшумно лоп-
нула, только гвоздик, спружинив, тоненько тенькнул. Спирька, выставив
вперед свободную руку, неслышно прошел сеням, легкими касаниями по стене
нашарил дверь. "Так, так..." Склонился, подцеп пальцами низ двери,
сколько мог, приподнял ее и дернул на себя. Дверь открыла с тихим прият-
ным вздохом; п-ах. И дальше отошла беззвучно. Пахнуло старушечы жильем,
отсыревшим полушубком, теплой печкой, тестом... Вот тут его давеча волок
за шкирку. Пронеси, господи,- чтоб старики не проснулись, Страшно стало:
что-нибудь сейчас помешает. "Ах, как он меня бил! Как бил!.. Умеет".
Спирька сам удивлялся своей легкости, ловкости. Сам себя не слышал.
Нащупал дверь горницы, тоже приподнял ее снизу... Дверь скрипнула.
Спирька быстро, берждал, прикрыл ее за собой... Он был в горнице! Во
тьме горницы, слабо разбавленной свет уличной лампочки, скрипнула кро-
вать. Спирька нашел на стене выключатель, щелкнул. На него, сидя в кро-
вати, смотрел Сергей Юрьевич. Приподнялась Ирина Ивановна. Сперва уста-
вилась на мужа, потом, от его взгляда,- на Спирьку с ружьем. Безмолвно
открыла рот... Спирька понял, что Сергей Юрьевич не спал - очень уж по-
нимающе неподвижно смотрел он своими темными глазами.
- Я предупреждал: я тебя уработаю, - сказал Спирька. Хотел оттянуть
курок двустволки, но они были уже взведены. (Когда же взвел?) - Помнишь?
Я тебе говорил.
Спирьку не взволновало, что Ирина Ивановна сидит в нижней рубашке,
что одна ленточка съехала с плеча и грудка, матово-белая, крепенькая, не
кормившая дите вся видна до соска.
Супруги молчали, Смотрели на Спирьку.
- Вылазь из кровати,- велел Спирька.
- Спиридон... тебе же будет расстрел, неужели...
- Я знаю. Вылазь.
- Спиридон! Неужели...
- Вылазь!
Сергей Юрьевич спрыгнул с кровати - в трусах, в майке.
Спирька вскинул ружье.
Сергей Юрьевич мертвенно побледнел...
И тут вдруг закричала Ирина Ивановна, да так ужасно, так громко, не-
истово, требовательно, так не похоже на себя - такую маленькую, ум-
ненькую, с теплыми мягкими губами - как-то уж совсем нечеловечески
горько, отчаянно. И свалилась с кровати, и поползла, протягивая руки...
- Не надо! О-о-о-й! Не надо! О-о-й!.. - И хотела схватить за ружье
-на коленях - хотела...
Тут Сергей Юрьевич прыгнул на Спирьку, широко расставив руки, И полу-
чил удар прикладом в грудь, и свалился.
- Родно-ой!.. Не надо! - выла маленькая женщина. Похоже, что она за-
была имя Спирьки.- О-о-й!..
В избе, за дверью, всполошились старики, тоже заорали.
- Не надо!! - кричала женщина, и мотала головой, и все хотела обнять
его ног и ползала без трусов - рубашка сбилась ей на спину, она не заме-
чала того - в хотела поймать ноги Спирьки.
Спирька растерялся, отпинывал женщину... И как-то ясно вдруг понял:
если сейчас выстрелит, то выстрел этот потом ни замолить, ни залить ви-
ном нельзя будет. Если бы она хоть не так выла!.. Сколько, однако, силы
в ней!
- Мать вашу!..- заругался Спирька.
Вышел из горницы и пошагал прочь от темного дома. Он как-то сразу
вдруг очень устал. Вспомнилась мать, и он побежал, чтоб убежать от этой
мысли - о матери. От всяких мыслей, Вспомнилась еще Ирина Ивановна, го-
ленькая, и жалость и любовь к ней обожгли сердце. И легко на минуту ста-
ло - что не натворил беды. Господи, как ревела!.. А как бы она потом
убивалась над покойным мужем! И опять - мать... Вот кто взвоет-то!
Спирька побежал скорее. Прибежал на кладбище, сел на землю. Темно было,
Он приладил стволы к сердцу... Дотянулся до курков, Подумал: "Ну!..
Все?!" Пальцы нащупали две холодные тоненькие скобочки...
"Счас толканет",- опять подумал. И вдруг ясно увидел, как лежит он, с
развороченной грудью, раскинув руки, глядя пустыми глазами в ясное ут-
реннее небо... Взойдет солнце, и над ним, холодным, зажужжат синие мухи,
толстые, жадные. Потом сбегутся всей деревней - смотреть. Кто-нибудь
скажет: "Надо прикрыть, что ли". Как... Тьфу! Спирька содрогнулся. Сел.
"Погоди-ка, милок, погоди. Стой, фраер, не суетись! Я тебя спрашиваю: в
чем дело? Господи! - отметелили. Тебя что, никогда не били? В чем же де-
ло?!"
- В чем дело? - спросил вслух Спирька.- А? - Брезгливо, с опаской
отстранил от себя стволы, перехватил ружье, осторожно спустил курки.
Глубоко и радостно вздохнул. И заговорил громко, дурашливо, испытывая
большое облегчение и радость: - В чем дело, Спиря? А? А-я-я-я-яй! Как же
так? Побили мальчика? Побили... Больно, да? Хотел себе в лобик - пук!..
Ну и фраер! - Спирька даже засмеялся и схватился за губу: губы треснули
от учителева рычага, стало больно, когда засмеялся.- Что ты? Что ты? Что
ты? (Разбитый рот выговаривал: "фто ты? фто ты?") Разве так можно?
А-я-я-я-яй! Нехорофо. Ну, побили... а ты сразу... стреляться, О-о!
Спирька лег спиной на прохладную землю, раскинул руки... Вот так он
завтра лежал бы. Там, где сейчас стучит сердце - Спирька приложил ладонь
к груди,- здесь была бы рваная дыра от двух зарядов - больше шапки. Мо-
жет, загорелся бы, и истлели бы пиджак и рубаха. Голый лежал бы... О,
курва, смотреть же противно! Спирька сел, закурил, с наслаждением затя-
нулся. Так торопился засадить в себя эти два заряда, что и покурить на-
последок не догадался. Даже те, кого расстреливают, Спирька слышал, про-
сят покурить в последний раз. Вспомнилась маленькая девочка, племянница
Спирьки: когда она чувствует, что отцу надоело уже возить ее на горбу,
она смешно-просительно морщит мордочку и говорит: "Посений язок! Ну по-
сений язочек!" Спирька засмеялся, вспомнив девочку. Опять лег, курил,
смотрел на звезды; и показалось, что они чуть звенят в дрожи - тон-
ким-тонким звоном; и ему тоже захотелось тихо-тихо, по-щенячьи, поску-
лить... Он зажмурился и почувствовал, как его плавно, мощно несет земля.
Спирька вскочил. Надо что-то делать, надо что-нибудь сделать. "Что-ни-
будь я сейчас сделаю!" - решил он. Он подобрал ружье и скоро пошагал...
сам не зная куда. Только прочь с кладбища, от этих крестов и молчания.
Он стал вслух, незло материть покойников:
- Лежите?.. Ну и лежите! Лежите - такая ваша судьба. При чем тут
я-то? Вы лежите, а я малость еще побегаю по земле. Покружусь,
Теперь он хотел убежать от мысли о кладбище, о том, как он лежал
там... Он хотел куда-нибудь прибежать, к кому-нибудь. Может, рассказать
все... Может, посмеяться. Выпить бы! А где теперь? Как где? А Верка-бу-
фетчица из чайной? Э-э, там же всегда есть! Там, кстати, можно и перено-
чевать. Спирька свернул в переулок.
Вера сперва заворчала: вот - ни днем, ни ночью... Спирька зажег спич-
ку и осветил свое лицо:
- Ты глянь, меня же было не убили, а ты канитель развела.
Вера испугалась. Спирька ихонько засмеялся, довольный.
- Да где эт тебя так?! - спросила Вера.
- В одном месте... Славно уделали?
- Господи, Спирька!.. Добьют тебя когда-нибудь. Где был-то?
- Не скажу. Секрет.
Прошли в Верину комнату. Вера задернула поплотней занавески, зажгла
свет. Еще раз оглядела Спирьку... Потрогала теплой ладошкой, пахнущей
кремом, горячие ссадины на его лице.
- Ой! - притворно воскликнул Спирька. Опять засмеялся и стал ходить
комнате.
Славный это народ, одинокие женщины! Почему-то у них всегда уютно,
хорошо. Можно размашисто походить, если не скрипит пол. Можно поду-
мать... Можно, меж делом, приласкать хозяйку, погладить по руке... Все
кстати, все умно. Они вздрагива с непривычки и смотрят ласково, пытливо.
Милые. Добрые. Жалко их.
Вера нашла бутылку водки. Сходила даже в погребушку, принесла огур-
цов. Только вернулась испуганная...
- Там у тебя что, ружье, что ли? Я запнулась...
- Ружье. Пусть стоит.
- А зачем ружье-то?
- Да так.
- Спирька... ты чего это?
У Веры был хороший муж, хороший мужик, помер в сорок лет. Что приклю-
чилось бог его знает. Рак, наверно.
- Спирька!..
- Аиньки?
- Ты что... воюешь, что ли, бегаешь?
- Воюю, Вот - ранили.- Спирька опять засмеялся. Что-то смешно ему бы-
ло. Хорошо было.
- Вот чудной-то. Может, убил кого?
- Нет. После убью. Потом.
- Спирька, я боюсь. Может, ты натворил чего... тогда и меня... как
свидетельницу. Ну тя к дьяволу!
- Все в порядке, дурочка. Чего ты испугалась? Никого я не убил. Меня
чуть убили... А мне надо еще придумать, как убить.
- Пей и уходи,- рассердилась Вера.- Уходи, Спирька. Мне только этого
еще не хватало.
Спирька посерьезнел.
- Успокойся. Неужели я похожий на такого - невиновных подводить. Что
ты? Ты же знаешь меня... Я б никогда не пришел, если б... Брось.
- С ружьем по ночам носится...
Спирька выпил стакан, закусил огурцом. Вера не стала пить.
- Не хочу.
- Почему?
- Не хочу. Напугал ты меня с этим ружьем. Кто избил-то?
- Чужие какие-то. Перестань про это. Не надо.- Вспомнился учитель...
Бледный, в трусах. Спирька передернул плечами, прогоняя неприятную, злую
мысль. Радости поубавилось.- Ладно, ладно, ладно,- торопливо сказал он.-
Не надо про это, - И еще налил полстакана, чтоб не успеть подумать еще
про учительницу, чтоб не вспомнить ее. Но она вспомнилась - маленькая,
полуголенькая, насмерть перепуганная... Все-таки вспомнилась.
Утром Спирька вскочил рано. Оставил ружье у Веры.
- Вечером зайду, возьму.
- А куда сам?
- На работу, куда. Это... не болтай про ружье-то.
- Ну, пошла всем рассказывать: был ночью Спирька с ружьем...
- Умница, Избили меня какие-то нездешние... На тракте. Я хотел дог-
нать с ружьем, не догнал.
Вера недоверчиво смотрела на Спирьку; впрочем, Спирька и не старался
особенното казаться правдивым.
- Выпьешь?
- Нет. Будь здорова.
Спирька пошел к учителям. Шел кривыми переулками, по задворкам - чтоб
меньше встретить людей. Все же двух-трех встретил.
Встретил бригадира колхозного, Илью Китайцева. Илья ехидно, понимающе
заулыбался издали:
- Ого! Ноченька была!
Спирька тоже широко улыбнулся, превозмогая боль, которая прокалывала
иглами все лицо. Сказал:
- Была, Илюха! Была ноченька. Дай закурить.
- Чего эт?
- Так... Упал. - Стыд, позор... От стыда даже язык онемел, кончик.
Тонкая Илюхина ухмылочка резала лезвием по сердцу.- Закурим, что ли?
- Закурим, закурим. Здорово упал-то... Высоко, наверно. Как же эт ты?
- Ну, Илюха,,. бывает-падают. Я вот те счас залепеню, ты тоже упае-
ешь. Что, нет, думаешь?
Илюха перестал улыбаться.
- Чего ты?
- А чего ты губы-то свои распустил? Сразу, курва, ехидничать! Не мо-
жешь без ехидства слова сказать, Дай дороги!
Нет, в деревне пока не жить. От одного позора на край света сбежишь.
Будут вот так улыбаться губошлепы разные... Ах, учитель, учитель... Вот
ведь как научился руками работать! Славно, славно. Хорошо бы тебя ногами
к потолку подвесить... Нет, на твоих же глазах жену твою драгоценную...
исцеловать, всю, до болячки, чтоб орала. Жестокие чувства гнали Спирьку
вперед, точно кто в спину подталкивал. Он не замечал, что опять он торо-
пится. Но он знал, что сейчас не бросится на учителя, нет, Это будет по-
том... спокойно. Страшно. Это потом.
Вспоминая позже этот утренний разговор с учителями, Спирька не испы-
тывал удовлетворения.
Он явился, как если бы рваный черный человек из-за дерева с топором
вышагнул... Стал на пороге. Учитель был уже одет, побрит... как раз с
электрической бритвой он и стоял перед зеркалом. Она жужжала около его
лица. Учительница, припухшая со сна и от вчерашнего крика, миленькая,
беленькая, готовила завтрак. Она тоже замерла с тарелкой в руках.
- Одно предупреждение, - деловито заговорил Спирька. - Что у нас тут
случилось - никому ни звука. Старикам сами накажите. Я на время исчезаю
с горизонта, Сергей Юрьевич, я тебя, извини, все же уработаю.
- Как это... уработаю? - глупо переспросила Ирина Ивановна,
- Я получил аванец... я его должен отработать.- Не знал Спирька, ког-
да произойдет, но придет он сюда однажды - спокойный, красивый, нарядный
- скажет: "Я пришел платить". И что уж это будет за ситуация такая и кто
такой будет Спирька, только учитель растеряется, станет жалким. И станет
просить: "Спиридон, я был глуп, я прошу прощения..." - "Ну, ну, - скажет
Спирька вежливо, - не надо сразу в штаны класть. Тут же женщина... жена
ваша, она должна уважать вас"
- Какой аванс? - все никак не могла понять Ирина Ивановна.- У кого
взяли?
- Он мне будет мстить. Отомстит,- пояснил учитель,- Хорошо, Спиридон,
я принял к сведению.- Учитель взял себя в руки,- Мы никому ничего не
расскажем.
- Вот так... Будьте здоровы пока.- Спирька вышел.
"А куда это я исчезаю-то?" - подумал он. Даже остановился. Только те-
перь четливо дошло вдруг до сознания, что он, оказывается, решил уехать.
"А куда, куда?" Но оказалось, что он и это знает: в город Б-ск, что в
полсотне ки метров отсюда. Когда он все это решил, он не знал, но в нем
это уже жило. И толлько прирожденная осторожность требовала, чтобы реше-
ние еще раз проверилось.
Минуя дом, Спирька пошел в гараж. Там еще пережил веселые глаза шофе-
ров. Злился в душе, нервничал, Взял путевку в рейс подальше и скоро уе-
хал.
Дорогой немного успокоился. Стал думать, Хотел опять породить в своем
воображении сладостную картину, какая озарила его, когда он разговаривал
утром с учителем: придет он к нему - вежливый, нарядный... Но желанная
картина что-то не возникала. Спирька в досаде хотел распалить себя, по-
мочь; ну, ну - придет... "Здравствуйте!" Нет... Не выходит. Противно ду-
мать обо всем этом. Его вдруг поразило, и даже отказался так понимать
себя: не было настоящей, всепожирающей злобы учителя. Все эти видения;
учитель висит головой вниз, или: учитель, бледный, жалкий ползает у него
в ногах,- это так хотелось Спирьке, чтоб они, эти картины, стали желан-
ными, сладостными. Тогда бы можно, наверно, и успокоиться, и когда-ни-
будь так и сделать: повесить учителя головой вниз. Ведь надо же желать
чего-нибудь лютому врагу! Надо же хоть мысленно видеть его униженным,
раздавленным. Надо! Но Спирька даже заерзал на сиденье; он понял, что не
находит в себе зла к учителю. Ее бы он догадался подумать и про всю свою
жизнь, он тоже понял бы, вспомнил бы, что вообще никогда никому не желал
зла. Но он так не подумал, а отчаянно сопротивлялся, вызывал в душе зло-
бу.
"Ну, фраер!.. тряпка, что ж ты? Тебя метелят, как тварь подзаборную,
а ты... Ну! Ведь как били-то! Смеясь и играя... Возили. Топтали. Что же
ты? Ведь над тобой смеяться будут. И первый будет смеяться учитель. Что
же ты? Ведь. ни одна же баба к себе не допустит такую слякоть". Злости
не было.
А как же теперь? На этот вопрос Спирька не знал, как ответить. И по-
том, в течет дня, он еще пытался понять: "Как теперь?" И не мог.
Вообще, собственнная жизнь вдруг опостылела, показалась чудовищно ли-
шенной смысла. И в этом Спирька все больше утверждался. Временами он да-
же испытывал к себе мерзость. Такого никогда не было с ним. В душе нас-
тупил покой, но какой-то мертвый покой, такой покой, когда заблудившийся
человек до конца понимает, что он заблудился, и садится на пенек. Не
кричит больше, не ищет тропинку, садится и сидит, и все.
Спирька так и сделал: свернул с дороги в лес, въехал на полянку, заг-
лушил мотор, вылез, огляделся и сел на пенек.
"Вот где стреляться-то,- вдруг подумал он спокойно.- А то-на кладбище
припорол. Здесь хоть красиво",
Красиво было, правда. Только Спирька специально не разглядывал эту
красоту, а как-то сразу всю понял ее... И сидел. Склонился, сорвал тра-
винку, закусил ее в зубах и стал слушать птиц. Маленькие хозяева лесные
посвистывали, попискивали, чирикали где-то в кустах. Пара красавцев дят-
лов, жуково-черных, с белыми фартучками на груди, вылетели из чащи, об-
любовали молодую сосенку, побегали по ней вверх-вниз, помелькали красны-
ми хохолками, постучали, ничего не нашли, снялись и низким летом опять
скрылись в кустах.
"Тоже - парой летают",- подумал Спирька. Еще он подумал, что люди за-
видуют птицам... Говорят: "Как птаха небесная". Позавидуешь. Еще Спирька
подумал, что, наверно, учитель выбросил те цветы, которые Спирька привез
учительнице, наверно, они лежат под окном, завяли... Красивые такие цве-
точки, красные. Спирька усмехнулся, Пижон Спиря... Здесь тоже есть цве-
точки. Вон они: синенькие, беленькие, желтенькие... Вон саранка цветет,
вон медуница... А вон пучка белые шапки подняла вверх. Спирька любил за-
пах пучки. Встал, сорвал тугую горсть мелких белых цветочков, собранных
в плотный, большой, как блюдце, круг. Сел опять на пенек, растер в ладо-
нях цветки, погрузил лицо в ладони и стал жадно вдыхать прохладный, сы-
ровато-терпкий, болотный запах небогатого, неяркого местного цветка.
Закрыл ладонями лицо и так остался сидеть. Долго сидел неподвижно. Мо-
жет, думал, Может, плакал...
...Спирьку нашли через три дня в лесу, на веселой полянке, Он лежал,
уткнувшись лицом в землю, вцепившись руками в траву. Ружье лежало рядом.
Никак не могли понять, как же он стрелял? Попал в сердце, а лежал лицом
вниз... Из-под себя как-то изловчился.
Привезли, схоронили.
Народу было много. Многие плакали...

Василий Шукшин. Упорный

Все началось с того, что Моня Квасов прочитал в какой-то книжке, что
вечный двигатель - невозможен. По тем-то и тем-то причинам - потому хотя
бы, что существует трение. Моня... Тут, между прочим, надо объяснить,
почему - Моня. Его звали - Митька, Дмитрий, но бабка звала его - Митрий,
а ласково - Мотька, Мотя. А уж дружки переделали в Моню - так проще,
кроме того, непоседливому Митьке имя это, Моня, как-то больше шло, выде-
ляло его среди других, подчеркивало как раз его непоседливость и строп-
тивый характер.
Прочитал Моня, что вечный двигатель-невозможен... Прочитал, что мно-
гие и многие пытались все же изобрести такой двигатель... Посмотрел вни-
мательно рисунки тех "вечных двигателей", какие-в разные времена-предла-
гались... И задумался. Что трение там, законы механики - он все это про-
пустил, а сразу с головой ушел в изобретение такого "вечного двигателя",
какого еще не было. Он почему-то не поверил, что такой двигатель невоз-
можен. Как-то так бывало с ним, что на всякие трезвые мысли... от всяких
трезвых мыслей он с пренебрежением отмахивался и думал свое: "Да ладно,
будут тут мне..." И теперь он тоже подумал: "Да ну!.. Что значит - не-
возможен?"

Моне шел двадцать шестой год. Он жил с бабкой, хотя где-то были и ро-
дители, мать с отцом, но бабка еще маленького взяла его к себе от роди-
телей (те вечно то расходились, то опять сходились) и вырастила. Моня
окончил семилетку в деревне, поучился в сельскохозяйственном техникуме
полтора года, не понравилось, бросил, до армии работал в колхозе, отслу-
жил в армии, приобрел там специальность шофера и теперь работал в совхо-
зе шофером. Моня был белобрыс, скуласт, с глубокими маленькими глазами.
Большая нижняя челюсть его сильно выдалась вперед, отчего даже и вид у
Мони был крайне заносчивый и упрямый. Вот уж что у него было, так это
было, если ему влетела в лоб какая-то идея,- то ли научиться играть на
аккордеоне, то ли, как в прошлом году, отстоять в своем огороде семнад-
цать соток, не пятнадцать, как положено по закону, а семнадцать, сколько
у них с бабкой, почему им и было предложено перенести плетень ближе к
дому,- то идея эта, какая в него вошла, подчиняла себе всего Моню:
больше он ни о чем не мог думать, как о том, чтобы научиться на аккорде-
оне или не отдать сельсоветским эти несчастные две сотки земли. И своего
добивался. Так и тут, с этим двигателем: Моня перестал видеть и понимать
все вокруг, весь отдался великой изобретательской задаче. Что бы он ни
делал - ехал на машине, ужинал, смотрел телевизор - все мысли о двигате-
ле. Он набросал уже около десятка вариантов двигателя, но сам же и бра-
ковал их один за одним. Мысль работала судорожно. Моня вскакивал ночами,
чертил какое-нибудь очередное колесо... В своих догадках он все время
топтался вокруг колеса, сразу с колеса начал и продолжал искать новые и
новые способы - как заставить колесо постоянно вертеться.
И наконец способ был найден. Вот он: берется колесо, например велоси-
педное, закрепляется на вертикальной оси. К ободу колесо жестко крепится
в наклонном положении (под углом в 45 градусов к плоскости колеса, желоб
- так, чтоб по желобу свободно мог скользить какой-нибудь груз, допус-
тим, килограммовая гирька). Теперь, если к оси, на которой закреплено
колесо, жестко же прикрепить (приварить) железный стерженек так, чтобы
свободный конец этого стерженька проходил над желобом, где скользит
груз... То есть если груз, стремясь вниз по желобу, упрется в этот стер-
женек, то он же будет его толкать, ну, не толкать - давить на него бу-
дет, на стерженек-то! А стерженек соединен с осью, ось закрутится - зак-
рутится и колесо. Таким образом, колесо само себя будет крутить.
Моня придумал это ночью... Вскочил, начертил колесо, желоб, стерже-
нек, грузик... И даже не испытал особой радости, только удивился: чего
же они столько времени головы-то ломали! Он походил по горнице в трусах,
глубоко гордый и спокойный, сел на подоконник, закурил. В окно дул с
улицы жаркий ветер, качались и шумели молодые березки возле штакетника:
пахло пылью. Моня мысленно вообразил вдруг огромнейший простор своей ро-
дины, России,как бесконечную равнину, и увидел себя на той равнине -
идет спокойно по дороге, руки в карманах, поглядывает вокруг... И в та-
кой ходьбе - ничего больше, идет, и все,- почудилось Моне некое
собственное величие. Вот так пройдет человек по земле - без крика, без
возгласов,- поглядит на все тут - и уйдет. А потом хватятся: кто был-то!
Кто был-то! Кто был... Кто был... Моня еще походил по горнице... Если бы
он был не в трусах, а в брюках, то уже теперь сунул бы руки в карманы и
так походил бы - хотелось, Но лень было надевать брюки, не лень, а со-
вестно суетиться. Покой, могучий покой объял душу Мони. Он лег на кро-
вать, но до утра не заснул. Двигатель свой он больше не трогал - там все
ясно, а лежал поверх одеяла, смотрел через окно на звезды. Ветер горячий
к утру поослаб, было тепло, но не душно. Густое небо стало бледнеть,
стало как ситчик голубенький, застиранный... И та особенная тишина,
рассветная, пугливая, невечная, прилегла под окно. И скоро ее вспугнули,
эту тишину,- скрипнули недалеко воротца, потом звякнула цепь у колодца,
потом с визгом раскрутился колодезный вал... Люди начали вставать. Моня
все лежал на кровати и смотрел в окно. Ничего вроде не изменилось, но
какая желанная, дорогая сделалась жизнь. Ах, черт возьми, как, оказыва-
ется, не замечаешь, что все тут прекрасно, просто, бесконечно дорого.
Еще полежал Моня с полчаса и тоже поднялся: хоть и рано, но все равно
уже теперь не заснуть.
Подсел к столу, просмотрел свой чертежик... Странно, что он не волно-
вался и не радовался. Покой все пребывал в душе. Моня закурил, откинулся
на спинку стула и стал ковырять спичкой в зубах - просто так, нарочно,
чтобы ничтожным этим действием подчеркнуть огромность того, что случи-
лось ночью и что лежало теперь на столе в виде маленьких рисунков. И Мо-
ня испытал удовольствие: на столе лежит чертеж вечного двигателя, а он
ковыряется в зубах. Вот так вот, дорогие товарищи!.. Вольно вам в жарких
перинах трудиться на заре с женами, вольно сопеть и блаженствовать -
кургузые. Еще и с довольным видом будут ходить потом днем, будут делать
какие-нибудь маленькие дела и при этом морщить лоб - как если бы они ду-
мали. Ой-ля-ля! Даже и думать умеете?! Гляди-ка. Впрочем, что же: выду-
мали же, например, рукомойник. Ведь это же какую голову надо иметь, что-
бы... Ах, люди, люди. Моня усмехнулся и пошел к человеческому изобрете-
нию - к рукомойнику - умываться.
И все утро потом Моня пробыл в этом насмешливом настроении. Бабка за-
метила, что он какой-то блаженный с утра... Она была веселая крепкая
старуха, Мотьку своего любила, но никак любви этой не показывала. Она
сама тоже думала о людях несложно: живут, добывают кусок хлеба, приходит
время - умирают. Важно не оплошать в трудную пору, как-нибудь выкру-
титься. В войну, например, она приспособилась так: заметила в одном кол-
хозном амбаре щель в полу, а через ту щель потихоньку сыплется зерно. А
амбар задней стеной выходил на дорогу, но с дороги его заслоняли заросли
крапивы и бурьяна. Ночью Квасиха пробралась с мешочком через эти зарос-
ли, изжалилась вся, но к зерну попала. Амбар был высокий, пол над землей
высоко - хватит пролезть человеку. Квасиха подчистила зерно, проковыряла
ножом щель пошире... И с неделю ходила ночами под тот амбар с мешочком.
И наносила зерна изрядно. И в самый голод великий толкла ночами зерно
это в ступке, подмешивала в муку сосновой коры и пекла хлебушек. Так
обошла свою гибель. Мотька был ей как сын, даже, наверно, дороже, потому
что больше теперь никого не было. Была дочь (сыновей, двух, убило на
войне), мать Мотькина, но она вконец запуталась со своим муженьком, зак-
ружилась в городе, вообще как-то не вышло толку из бабы, она сюда и носа
не казала, так что - есть она и вроде ее нет.

- Чего эт ты седня такой? - спросила бабка, когда сидели завтракали.
- Какой? - спокойно и снисходительно поинтересовался Моня.
- Довольный-то. Жмурисся, как кот на солнышке... Приснилось, что ль,
чего?
Моня несколько подумал... И сказал заковыристо:
- Мне приснилось, что я нашел десять тысяч рублей в портфеле,
- Подь ты к лешему! - Старуха усмехнулась, помолчала и спросила: -
Ну, и что бы ты с имя стал делать?
- Что?.. А ты что?
- Я тебя спрашиваю.
- Хм... Нет, а вот ты чего бы стала делать? Чего тебе, например, на-
до?
- Мне ничего не надо. Может, дом бы перебрать...
- Лучше уж новый срубить. Чего тут перебирать - гнилье трясти.
Бабка вздохнула. Долго молчала.
- Гнилье-то гнилье... А уж я доживу тут. Немного уж осталось. Я уж
все продумала, как меня отсюда выносить будут.
- Начинается! - недовольно сказал Моня. Он тоже любил бабку, хоть,
может, не очень это сознавал, но одно в ней раздражало Моню: разговоры о
предстоящей смерти. Да добро бы немощью, хилостью они порождались, обре-
ченностью - нет же, бабка очень хотела жить, смерть ненавидела, но прит-
ворно строила перед ней, перед смертью, покорную фигуру.- Чего ты опять?
Умная старуха поддельно-скорбно усмехнулась:
- А чего же? Что я, два века жить буду? Приде-ет матушка...
- Ну, и... придет-значит, придет: чего об этом говорить раньше время?
Но говорить старухе об этом хотелось, жаль только, что Мотька не тер-
пит таких разговоров. Она любила с ним говорить. Она считала, что он ум-
ный парень, удивительно только, что в селе так не думают.
- Дак чего приснилось-то?
- Да ничего... Так я: утро вон хорошее, я и... радый.
- Ну, ну... И радуйся, пока молодой. Старость придет-не возрадуесся.
- Ничего! - беспечно и громко сказал Моня, закончив трапезу.- Мы
еще... сообразим тут! Скажем еще свое "фэ"!
И Моня пошел в гараж. Но по дороге решил зайти к инженеру РТС Андрею
Николаевичу Голубеву, молодому специалисту. Он был человек приезжий,
толковый, несколько мрачноватый, правда, но зато не трепач. Раза два Мо-
ня с ним общался, инженер ему нравился.
Инженер был в ограде, возился с мотоциклом.
- Здравствуй! - сказал Моня.
- Здравствуй! - не сразу откликнулся инженер. И глянул на Моню нео-
добрительно: наверно, не понравилось, что с ним на "ты".
"Переживешь,- подумал Моня.- Молодой еще".
- Зашел сказать свое "фэ",- продолжал Моня, входя в ограду.
Инженер опять посмотрел на него.
- Что еще за "фэ"?
- Как ученые думают насчет вечного двигателя? - сразу начал Моня. Сел
на бревно, достал папиросы... И смотрел на инженера снизу. - А?
- Что за вечный двигатель?
- Ну этот - перпетуум мобиле. Нормальный вечный двигатель, который
никак не могли придумать...
- Ну? И что?
- Как сейчас насчет этого думают?
- Да кто думает-то? - стал раздражаться инженер.
- Ученый мир... Вообще. Что, сняли, что ли, эту проблему?
- Никак не думают. Делать, что ли, нечего больше, как об этом думать.
- Значит, сняли проблему?
Иженер снова склонился к мотоциклу:
- Сняли.
- Не рано? - не давал ему уйти от разговора Моня.
- Что "не рано"? - оглянулся опять инженер.
- Сняли-то. Проблему-то.
Инженер внимательно посмотрел на Моню:
- Что, изобрел вечный двигатель, что ли?
И Моня тоже внимательно посмотрел на инженера. И всадил в его дипло-
мированную головушку... Как палку в муравейник воткнул:
- Изобрел.
Инженер, не вставая с корточек, попристальнее вгляделся в Моню...
Откровенно улыбнулся и возвратил Моне палку - тоже отчетливо, не без
ехидства сказал:
- Поздравляю.
Моня обеспокоился. Не то что он усомнился вдруг в своем двигателе, а
то обеспокоило, до каких же, оказывается, глубин вошло в сознание людей,
что вечный двигатель - невозможен. Этак и выдумаешь его, а они будут
твердить: невозможен. Спорить с людьми - это тяжко, грустно. Вся-то
строптивость Мони, все упрямство его - чтоб люди не успели сделать
больно, пока будешь корячиться перед ними со своей доверчивостью и сог-
ласием.
- А что дальше? - спросил Моня.
- В каком смысле?
- Ну, ты поздравил... А дальше?
- Дальше - пускай его по инстанции, добивайся... Ты его сделал уже?
Или только придумал?
- Придумал.
- Ну вот...- Инженер усмехнулся, качнул головой.- Вот и двигай те-
перь... Пиши что ли, я не знаю.
Моня помолчал, задетый за больное усмешкой инженера.
- Ну, а что ж ты даже не поинтересуешься: что за двигатель? Узнал бы
хоть принцип работы... Ты же инженер. Неужели тебе неинтересно.
- Почему?
Инженер оставил мотоцикл, вытер руки тряпкой, бросил тряпку на брев-
на, полез в карман за сигаретами. Посмотрел на Моню сверху.
- Парень... ты же говорил, что в техникуме сколько-то учился...
- Полтора года.
- Вот видишь... Чего же ты такую бредятину несешь сидишь? Сам шофер,
с техникой знаком. Что, неужели веришь в этот свой двигатель?
- Ты же даже не узнал принцип его работы, а сразу - бредятина! - изу-
мился Моня, чувствуя, что все: с этой минуты он уперся. Узнал знакомое
подрагивание в груди, противный холодок и подрагивание.
- И узнавать не хочу.
- Почему?
- Потому что - это глупость, И ты должен сам понимать, что глупость.
- Ну, а вдруг не глупость?
- Проверь. Проверь, а потом уж приходи... с принципом работы. Но если
хочешь мой совет: не трать время и на проверку.
- Спасибо за совет.- Моня встал.- Вообще за добрые слова...
- Ну вот...- сказал инженер вроде с сожалением, но непреклонно.- И не
тронь вас. Скажи еще, что меня в институте учили...
- Да ну, при чем туг институт! Я же к тебе не за справкой пришел...
- Ну, а чего же уж такая... самодеятельность-то тоже! - воскликнул
инженер.- Почти девять лет учился, и - на тебе: вечный двигатель. Что же
уж?.. Надо же понимать хоть такие-то вещи. Как ты думаешь: если бы веч-
ный двигатель был возможен, неужели бы его до сих пор не изобрели?
- Да вот так все рассуждают: невозможен, и все. И все махнули ру-
кой...
- Да не махнули рукой, а доказали давно: не-воз-можен! Ладно, было бы
у человека четыре класса, а то... Ты же восемь с половиной лет учился!
Ну... Как же так? - Инженер по-живому рассердился, именно рассердился. И
не скрывал, что сердится: смотрел на Моню зло и строго. И отчитывал: -
Что же ты восемь с половиной лет делал?
- Смолил и к стенке становил,- тоже зло сказал Моня. И тоже поглядел
в глаза инженеру.- Что ты как на собрании выступаешь? Чего красу-
ешься-то? Я тебя никуда выдвигать не собираюсь.
- Вот видишь...- чуть растерялся инженер от встречной напористой
злости, но и своей злости тоже не убавил.- Умеешь же говорить... Значит,
не такой уж темный. Не хрена тогда и с вечным двигателем носиться... Лю-
дей смешить. - Инженер бросил сигарету, наступил на нее, крутнулся, вда-
вив ее в землю, и пошел заводить мотоцикл. Моня двинулся из ограды.
Оглушил его этот инженер. И стыдно было, что отчитали, и злость под-
нялась на инженера нешуточная... Но ужасно, что явилось сомнение в веч-
ном двигателе. Он пошел прямиком домой - к чертежу. Шагал скоро, глядел
вниз. Никогда так стыдно не было. Стыдно было еще своей утренней беспеч-
ности, безмятежности, довольства. Надо было все же хорошенько все прове-
рить. Черт, и в такой безмятежности поперся к инженеру! Надо было прове-
рить, конечно.
Бабки дома не было. И хорошо: сейчас полезла бы с тревогой, с вопро-
сами... Моня сел к столу, придвинул чертеж. Ну, и что? Груз-вот он-давит
на стержень... Давит же он на него? Давит. Как же он не давит-то! А что
же он делает? Моня вспомнил, как инженер спросил: "Что же ты восемь с
половиной лет делал?" Нервно ерзнул на стуле, вернул себя опять к двига-
телю. Ну?.. Груз давит на стержень, стержень от этого давления двинет-
ся... Двинется. А другим концом он приварен к оси... Да что за мать-пе-
ремать-то! Ну, и почему это невозможно?! Вот теперь Моня волновался. Оп-
ределенно волновался, прямо нетерпение охватило. Правильно, восемь с по-
ловиной лет учился, совершенно верно. Но - вот же, вот! Моня вскочил со
стула, походил по горнице... Он не понимал: что они? Ну, пусть докажут,
что груз не будет давить на стержень, а стержень не подвинется от этого.
А почему он не подвинется-то? Вы согласны - подвинется? Тогда и ось...
Тьфу! Моня не знал что делать. Делать что-то надо было - иначе сердце
лопнет от всего этого. Кожа треснет от напряжения. Моня взял чертеж и
пошел из дому, сам пока не зная куда. Пошел бы и к инженеру, если бы тот
не уехал. А может, и не уехал? И Моня пошел опять к инженеру. И опять
шел скоро. Стыдно уже не было, но такое нетерпение охватило, впору бегом
бежать. Малость Моня и подбежал - в переулке, где людей не было,
Мотоцикла в ограде не было. Моне стало досадно. И он, больше маши-
нально, чем с какой-то целью, зашел в дом инженера. Дома была одна моло-
дая хозяйка, она недавно встала, ходила в халатике еще, припухшая со
сна, непричесанная.
- Здравствуйте, - сказал Моня. - А муж уехал?
- Уехал.
Моня хотел уйти, но остановился.
- А вы же ведь учительница? - спросил он.
Хозяйка удивилась:
- Да, А что?
- По какому?
- По математике.
Моня, не обращая внимания на беспорядок, которого хозяйки стыдятся,
не обращая внимания и на хозяйку - что она еще не привела себя в поря-
док,прошел к столу.
- Ну-ка, гляньте одну штуку... Я тут поспорил с вашим мужем... Иди-
те-ка сюда. Молодая женщина какое-то время нерешительно постояла, глядя
на Моню. Она была очень хорошенькая, пухленькая.
- Что? - спросил Моня.
- А в чем дело-то? - тоже спросила учительница, подходя к столу.
- Смотрите,- стал объяснять Моня по чертежу,- вот это такой желобок,
из сталистой какой-нибудь жести... Так? Он - вот так вот - наклонно
прикреплен к ободу этого колеса. Если мы сюда положим груз, вот здесь,
сверху... А вот это будет стержень, он прикреплен к оси. Груз поехал,
двинул стерженек... Он же двинет его?
- Надавит...
- Надавит! Он будет устремляться от этого груза, так же? Стерже-
нек-то. А ось что будет делать? Закрутится? А колесо? Колесо-то на оси
жестко сидит...
- Это что же, вечный двигатель, что ли? - удивилась учительница.
Моня сел на стул. Смотрел на учительницу. Молчал.
- Что это? - спросила она.
- Да вы же сами сказали!
- Вечный двигатель?
- Ну.
Учительница удивленно скривила свежие свои губки, долго смотрела на
чертеж... Тоже пододвинула себе стул и села.
- А? - спросил Моня, закуривая. У него опять вздрагивало в груди, но
теперь от радости и нетерпения.
- Не будет колесо вращаться,- сказала учительница.
- Почему?
- Не знаю пока... Это надо рассчитать. Оно не должно вращаться.
Моня крепко стукнул себя кулаком по колену... Встал и начал ходить по
комнате.
- Ну, ребята!..- заговорил он.- Я не понимаю: или вы заучились,
или... Почему не будет-то? - Моня остановился, глядя в упор на женщину.-
Почему?
Женщина тоже смотрела на него, несколько встревоженная. Она, как вид-
но, немножко даже испугалась,
- А вам нужно, чтобы оно вращалось? - спросила она.
Моня пропустил, что она это весьма глупо спросила, сам спросил-все
свое:
- Почему оно не будет вращаться?
- А как вам муж объяснил?
- Муж... никак. Муж взялся стыдить меня,- И опять Моня кинулся к чер-
тежу: - Вы скажите, почему колесо... Груз давит?
- Давит.
- Давит, Стержень от этого давления...
- Знаете что,- прервала Моню учительница,- чего мы гадаем тут: это
нам легко объяснит учитель физики, Александр Иванович такой... Не знаете
его?
- Знаю.
- Он же недалеко здесь живет.
Моня взял чертеж. Он знал, где живет учитель физики.
- Только подождите меня, ладно? - попросила учительница.- Я с вами
пойду. Мне тоже интересно стало.
Моня сел на стул.
Учительница замешкалась:
- Мне одеться нужно...
- А-а, - догадался Моня. - Ну конечно. Я на крыльце подожду. - Моня
пошел к выходу, но с порога еще оглянулся, сказал с улыбкой: - Вот де-
ла-то! Да?
- Я сейчас,- сказала женщина.
Учитель физики, очень добрый человек, из поволжских немцев, по фами-
лии Гекман, с улыбкой слушал возбужденного Моню... Смотрел в чертеж.
Выслушал.
- Вот!.. - сказал он молодой учительнице с неподдельным восторгом. -
Видите, как все продумано! А вы говорите...- И повернулся к Моне, И, по-
тихоньку тоже возбуждаясь, стал объяснять:
- Смотрите сюда: я почти ничего не меняю в вашей конструкции, но
только внесу маленькие изменения. Я уберу (он выговаривал "уперу") ваш
желоб и ваш груз... А к ободу колеса вместо желоба прикреплю тоже стер-
жень - вертикально. Вот...- Гекман нарисовал свое колесо и к ободу его
"прикрепил" стержень.- Вот сюда мы его присобачим... Так? - Гекман был
очень доволен,Теперь я к этому вертикальному стержню прикрепляю пружи-
ну... Во-от. - Учитель и пружину изобразил. - А другим концом...
- Я уже такой двигатель видел в книге,- остановил Моня учителя.- Так
не будет крутиться.
- Ага! - воскликнул счастливый учитель.- А почему?
- Пружина одинаково давит в обои концы...
- Это ясно?! Взяли ваш вариант: груз. Груз лежит на желобе и давит на
стержень. Но ведь груз - это та же пружина, с которой вам все ясно: груз
так же одинаково давит и на стержень и на желоб. Ни на что - чуть-чуть
меньше, ни на что - чуть-чуть больше. Колесо стоит,
Это показалось Моне чудовищным.
- Да как же?! - вскинулся он,- Вы что? По желобу он только скользит,-
желоб можно еще круче поставить, - а на стержень падает. И это - одина-
ково?! - Моня свирепо смотрел на учителя. Но того все не оставляла
странная радость,
- Да! - тоже воскликнул он, улыбаясь. Наверно, его так радовала не-
зыблемость законов механики.- Одинаково! Эта неравномерность - это кажу-
щаяся неравномерность, здесь абсолютное равенство...
- Да горите вы синим огнем с вашим равенством! - горько сказал Моня.
Сгреб чертеж и пошел вон.
Вышел на улицу и быстро опять пошагал домой. Это походило на какой-то
заговор, Это черт знает что!.. Как сговорились. Ведь ясно же, ребенку
ясно: колесо не может не вертеться! Нет, оно, видите ли, НЕ ДОЛЖНО вер-
теться. Ну что это?!
Моня приколбасил опять домой, написал записку, что он себя неважно
чувствует, нашел бабку на огороде, велел ей отнести записку в совхозную
контору, не стал больше ничего говорить бабке, а ушел в сарай и начал
делать вечный двигатель.
...И он его сделал. Весь день пластался, дотемна. Доделывал уже с фо-
нарем. Разорил велосипед (колесо взял), желоб сделал из старого оцинко-
ванного ведра, стержень не приварил, а скрепил с осью болтами... Все бы-
ло сделано, как и задумалось.
Моня подвесил фонарь повыше, сел на чурбак рядом с колесом, заку-
рил... И без волнения толкнул колесо ногой. Почему-то охота было начать
вечное движение непременно ногой. И привалился спиной к стене. И стал
снисходительно смотреть, как крутится колесо. Колесо покрутилось - пок-
рутилось и стало. Моня потом его раскручивал уже руками... Подолгу - с
изумлением, враждебно - смотрел на сверкающий спицами светлый круг коле-
са. Оно останавливалось. Моня сообразил, что не хватает противовеса. На-
до же уравновесить желоб и груз! Уравновесил. Опять что есть силы раск-
ручивал колесо, опять сидел над ним и ждал. Колесо останавливалось. Моня
хотел изломать его, но раздумал... Посидел еще немного, встал и с пустой
душой медленно пошел куда-нибудь.
Пришел на речку, сел к воде, выбирал на ощупь возле себя камешки и
стрелял ими с ладони в темную воду. От реки не исходил покой, она чуть
шумела, плескалась в камнях, вздыхала в темноте у того берега... Всю
ночь чего-то беспокоилась, бормотала сама с собой - и текла, текла. На
середине, на быстрине, поблескивала ее текучая спина, а здесь, у берега,
она все шевелила какие-то камешки, шарилась в кустах, иногда сердито ши-
пела, а иногда вроде смеялась тихо - шепотом.
Моня не страдал. Ему даже понравилось, что вот один он здесь, все над
ним надсмеялись и дальше будут смеяться: хоть и бывают редкие глупости,
но вечный двигатель никто в селе еще не изобретал. Этого хватит месяца
на два - говорить. Пусть. Надо и посмеяться людям. Они много работают,
развлечений тут особых нет - пусть посмеются, ничего. Он в эту ночь даже
любил их за что-то, Моня, людей. Он думал о них спокойно, с сожалением,
даже подумал, что зря он так много спорит с ними. Что спорить? Надо
жить, нести свой крест молча... И себя тоже стало немного жаль.
Дождался Моня, что и заря занялась. Он вовсе отрешился от своей неу-
дачи. Умылся в реке, поднялся на взвоз и пошел береговой улицей. Просто
так опять, без цели. Спать не хотелось. Надо жениться на какой-нибудь,
думал Моня, нарожать детей - трех примерно и смотреть, как они развива-
ются. И обрести покой, ходить вот так вот - медленно, тяжело и смотреть
на все спокойно, снисходительно, чуть насмешливо. Моня очень любил спо-
койных мужиков.
Уже совсем развиднело. Моня не заметил, как пришел к дому инженера.
Не нарочно, конечно, пришел, а шел мимо и увидел в ограде инженера. Тот
опять возился со своим мотоциклом.
- Доброе утро! - сказал Моня, остановившись у изгороди. И смотрел на
инженера мирно и весело.
- Здорово! - откликнулся инженер.
- А ведь крутится! - сказал Моня.- Колесо-то.
Инженер отлип от своего мотоцикла... Некоторое время смотрел на Моню
- не то что не верил, скорее так: не верил и не понимал.
- Двигатель, что ли?
- Двигатель. Колесо-то... Крутится. Всю ночь крутилось... И сейчас
крутится. Мне надоело смотреть, я пошел малость пройтись.
Инженер теперь ничего не понимал. Вид у Мони усталый и честный. И
нисколько не пристыженный, а даже какой-то просветленный.
- Правда, что ли?
- Пойдем - поглядишь сам.
Инженер пошел из ограды к Моне.
- Ну, это... фокус какой-нибудь,- все же не верил он.- Подстроил там
чего-нибудь?
- Какой фокус! В сарае... на полу: крутится и крутится.
- От чего колесо-то?
- От велика.
Инженер приостановился:
- Ну, правильно: там хороший подшипник - оно и крутится.
- Да,- сказал Моня,- но не всю же ночь!
Они опять двинулись.
Инженер больше не спрашивал. Моня тоже молчал. Благостное настроение
все не оставляло его. Хорошее какое-то настроение, даже самому интерес-
но.
- И всю ночь крутится? - не удержался и еще раз спросил инженер перед
самым домом Мони. И посмотрел пристально на Моню. Моня преспокойно вы-
держал его взгляд и, вроде сам тоже изумляясь, сказал:
- Всю ночь! Часов с десяти вечера толкнул его, и вот... сколько уж
сейчас?
Инженер не посмотрел на часы, шел с Моней, крайне озадаченнный, хоть
старался не показать этого, щадя свое инженерное звание. Моне даже смеш-
но стало, глядя на него, но он тоже не показал, что смешно.
- Приготовились! - сказал он, остановившись перед дверью сарая. Пос-
мотрел на инженера и пнул дверь... И посторонился, чтобы тот прошел
внутрь и увидел колесо. И сам тоже вошел в сарай - крайне интересно ста-
ло: как инженер обнаружит, что колесо не крутится.
- Ну-у,- сказал инженер.- Я думал, ты хоть фокус какой-нибудь тут
придумал.
Не смешно, парень.
- Ну, извини,- сказал Моня, довольный.- Пойдем - у меня дома
коньячишко есть... сохранился: выпьем по рюмахе?
Инженер с интересом посмотрел на Моню. Усмехнулся:
- Пойдем.
Пошли в дом. Осторожно, стараясь не шуметь, прошли через прихожую
комнату...
Прошли уже было, но бабка услышала.
- Мотька, где был-то всю ночь? - спросила она.
- Спи, спи,- сказал Моня.- Все в порядке.
Они вошли в горницу.
- Садись, - пригласил Моня. - Я сейчас организую...
- Да ты... ничего не надо организовывать! - сказал инженер шепо-
том.Брось. Чего с утра организовывать?
- Ну ладно,- согласился Моня.- Я хотел хоть пирожок какой-нибудь...
Ну, ладно.
Когда выпили по рюмахе и закурили, инженер опять с интересом поглядел
на Моню, сощурил в усмешке умные глаза.
- Все же не поверил на слово? Сделал... Всю ночь, наверно, трудился?
А Моня сидел теперь задумчивый и спокойный - как если бы у него уже было
трое детей и он смотрел, как они развиваются.
- Весь день вчера угробил... Дело не в этом,- заговорил Моня, и заго-
ворил без мелкого сожаления и горя, а с глубоким, искренним любо-
пытством,- дело в том, что я все же не понимаю: почему оно не крутится?
Оно же должно крутиться.
- Не должно,- сказал инженер.- В этом все дело.
Они посмотрели друг на друга... Инженер улыбнулся, и ясно стало, что
вовсе он не злой человек - улыбка у него простецкая, доверчивая. Просто,
наверно, на него, по его молодости и совестливости, навалили столько дел
в совхозе, что он позабыл и улыбаться, и говорить приветливо - не до
этого стало.
- Учиться надо, дружок,- посоветовал инженер,- тогда все будет понят-
но.
- Да при чем тут - учиться, учиться, - недовольно сказал Моня. - Вот
нашли одну тему: учиться, учиться... А ученых дураков не бывает?
Инженер засмеялся... и встал.
- Бывают! Но все же неученых их больше. Я не к этому случаю говорю...
вообще. Будь здоров!
- Давай еще по рюмахе?
- Нет. И тебе не советую.
Инженер вышел из горницы и постарался опять пройти по прихожей нес-
лышно, но бабка уже не спала, смотрела на него с печки.
- Шагай вольнее,- сказала она,- все равно не сплю.
- Здравствуй, бабушка! - поприветствовал ее инженер.
- Здорово, милок. Чего вы-то не спите? Гляди-ка, молодые, а как ста-
рики... Вам спать да спать надо.
- А в старости-то что будем делать? - сказал инженер весело.
- В старости тоже не поспишь.
- Ну, значит, потом когда-нибудь... Где-нибудь.
- Рази что там...
Моня сидел в горнице, смотрел в окно. Верхняя часть окна уже занялась
красным - всходило солнце. Село пробудилось; хлопали ворота, мычали ко-
ровы, собираясь в табун. Переговаривались люди, уже где-то и покрикивали
друг на друга... Все как положено. Слава богу, хоть тут-то все ясно, ду-
мал Моня. Солнце всходит и заходит, всходит и заходит-недосягаемое, не-
истощимое, вечное. А тут себе шуруют: кричат, спешат, трудятся, поливают
капусту... Радости подсчитывают, удачи. Хэх!.. люди, милые люди...
Здравствуйте!

Василий Шукшин. Вянет, пропадает

Идет! - крикнул Славка. - Гусь-Хрустальный идет!
- Чего орешь-то? - сердито сказала мать.- Не можешь никак поти-
ше-то?.. Отойди оттудова, не торчи.
Славка отошел от окна.
- Играть, что ли? - спросил он,
- Играй. Какую-нибудь... поновей.
- Какую? Может, марш?
- Вот какую-то недавно учил!..
- Я сене одолел еще. Давай "Вянет, пропадает"?
- Играй. Она грустная?
- Помоги-ка снять. Не особенно грустная, но за душу возьмет.
Мать сняла со шкафа тяжелый баян, поставила Славке на колени. Славка
заиграл: "Вянет, пропадает".
Вошел дядя Володя, большой, носатый, отряхнул о колено фуражку и тог-
да только сказал:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, Владимир Николаич,- приветливо откликнулась мать.
Славка перестал было играть, чтоб поздороваться, но вспомнил материн
наказ - играть без передыху, кивнул дяде Володе и продолжал играть.
- Дождь, Владимир Николаич?
- Сеет. Пора уж ему и сеять.- Дядя Володя говорил как-то очень акку-
ратно, обстоятельно, точно кубики складывал. Положит кубик, посмотрит,
подумает - переставит. - Пора... Сегодня у нас... што? Двадцать седьмое?
Через три дня октябрь месяц. Пойдет четвертый квартал.
- Да,- вздохнула мать.
Славку удивляло, что мать, обычно такая крикливая, острая на язык, с
дядей Володей во всем тихо соглашалась. Вообще становилась какая-то сама
не своя: краснела, суетилась, все хотела, например, чтоб дядя Володя вы-
пил "последнюю" рюмку перцовки, а дядя Володя говорил, что "последнюю-то
как раз и не надо пить - она-то и губит людей".
- Все играешь, Славка? - спросил дядя Володя.
- Играет - встряла мать.- Приходит из школы и начинает - надоело
уж... В ушах звенит.
Это была несусветная ложь, Славка изумлялся про себя.
- Хорошее дело,- сказал дядя Володя.- В жизни пригодится. Вот пойдешь
в армию: все будут строевой шаг отрабатывать, а ты в красном уголке на
баяне тренироваться. Очень хорошее дело. Не всем только дается...
- Я говорила с ихним учителем-то: шибко, говорит, способный.
Когда говорила?! О боже милостивый!.. Что с ней?
- Талант, говорит.
- Надо, надо. Молодец, Славка.
- Садитесь, Владимир Николаич,
Дядя Володя ополоснул руки, тщательно вытер их полотенцем, сел к сто-
лу.
- С талантом люди крепко живут.
- Дал бы уж, господи...
- И учиться, конечно, надо - само собой.
- Вот учиться-то...- Мать строго посмотрела на Славку.- Лень-матушка!
Вперед нас, видно, родилась. Чего уж только не делаю: сама иной раз с им
сяду; "Учи! Тебе надото, не мне". Ну!.. В одно ухо влетело, в другое вы-
летело. Был бы мужчина в доме... Нас-то много они слушают!
- Отец-то не заходит, Славка?
- А чего ему тут делать? - отвечала мать.- Алименты свои плотит - и
довольный. А тут рости, как знаешь...
- Алименты - это удовольствие ниже среднего,- заметил дядя Воло-
дя.Двадцать пять?
- Двадцать пять. А зарабатывает-то не шибко... И те пропивает.
- Стараться надо, Славка. Матери одной трудно.
- Понимал бы он...
- Ты пришел из школы; сразу - раз - за уроки. Уроки приготовил - по-
играл на баяне. На баяне поиграл - пошел погулял. Мать вздохнула.
Славка играл "Вянет, пропадает".
Дядя Володя выпил перцовки.
- Стремиться надо, Славка,
- Уж и то говорю ему: "Стремись, Славка..."
- Говорить мало,- заметил дядя Володя и налил еще рюмочку перцовки.
- Как же воспитывать-то?
Дядя Володя опрокинул рюмочку в большой рот,
- Ху-у... Все: пропустили по поводу воскресенья, и будет. - Дядя Во-
лодя закурил. - Я ведь пил, крепко пил...
- Вы уж рассказывали. Счастливый человек - бросили... Взяли себя в
руки.
- Бывало, утром: на работу идти, а от тебя, как от циклона, на версту
разит. Зайдешь, бывало, в парикмахерскую - не бриться, ничего,- откроешь
рот: он побрызгает, тогда уж идешь. Мучился, Хочешь на счетах три поло-
жить, кладешь - пять.
- Гляди-ко!
- В голове - дымовая завеса,- обстоятельно рассказывал дядя Володя.-
А у меня еще стол наспроть окна стоял, в одиннадцать часов солнце начи-
нает в лицо бить - пот градом!.. И мысли комичные возникают: в ведомос-
ти, допустим: "Такому-то на руки семьсот рублей". По-старому. А ты дума-
ешь: "Это ж сколько поллитр выйдет?" Х-хе...
- Гляди-ко, до чего можно дойти!
- Дальше идут. У меня приятель был: тот по ночам все шанец искал,
- Какой шанец?
- Шанс. Он его называл - шанец. Один раз искал, искал - показалось,
кто-то с улицы зовет, шагнул с балкона, и все, не вернулся.
- Разбился?!
- Ну. с девятого этажа - шутка в деле! Он же не голубь мира. Когда
летел, успел, правда, крикнуть: "Эй!"
- Сердешный... - вздохнула мать.
Дядя Володя посмотрел на Славку...
- Отдохни, Славка. Давай в шахматы сыграем. Заполним вакум, как гово-
рит наш главный бухгалтер. Тоже пить бросил и не знает, куда деваться.
Не знаю, говорит, чем вакум заполнить,
Славка посмотрел на мать. Та улыбнулась:
- Ну отдохни, сынок.
Славка с великим удовольствием вылез из-под баяна... Мать опять
взгромоздила баян на шкаф, накрыла салфеткой.
Дядя Володя расставлял на доске фигуры.
- В шахматы тоже учись, Славка. Попадешь в какую-нибудь компанию: кто
за бутылку, кто разные фигли-мигли, а ты раз - за шахматы: "Желаете?" К
тебе сразу другое отношение. У тебя по литературе как?
- По родной речи? Трояк.
- Плохо. Литературу надо назубок знать. Вот я хожу пешкой и говорю:
"Е-два, Е-четыре", как сказал гроссмейстер. А ты не знаешь, где это на-
писано. Надо знать. Ну давай.
Славка походил пешкой.
- А зачем говорят-то: "Е-два, Е-четыре"? - спросила мать, наблюдая за
игрой.
- А шутят,- пояснил дядя Володя.- Шутят так. А люди уж понимают:
"Этого голой рукой не возьмешь". У нас в типографии все шутят. Ходи,
Славка.
Славка походил пешкой.
- У нас дядя Иван тоже шутит, - сказал он. - Нас вывели на физкульту-
ру, а он говорит: "Вот вам лопаты - тренируйтесь". - Славка засмеялся.
- Кто это?
- Он завхозом у нас.
- А-а... Этим шутникам лишь бы на троих сообразить,- недовольно заме-
тил дядя Володя.
Мать и Славка промолчали.
- Не перевариваю этих соображал,- продолжал дядя Володя.- Живут - не-
бо коптят.
- А вот пили-то,- поинтересовалась мать,- жена-то как же?
- Жена-то? - Дядя Володя задумался над доской: Славка неожиданно сде-
лал каверзный ход.- Реагировала-то?
- Да. Реагировала-то.
- Отрицательно, как еще. Из-за этого и разошлись, можно сказать. Вот
так, Славка! - Дядя Володя вышел из трудного положения и был доволен.-
Из-за этого и горшок об горшок у нас и получился.
- Как это? - не понял Славка,
- Горшок об горшок-то? - Дядя Володя снисходительно улыбнулся.- Гор-
шок об горшок - и кто дальше.
Мать засмеялась.
- Еще рюмочку, Владимир Николаич?
- Нет,- твердо сказал дядя Володя.- Зачем? Мне и так хорошо. Выпил
для настроения-и будет. Раньше не отказался ба... Ох, пил!.. Спомнить
страшно.
- Не думаете сходиться-то? - спросила мать.
- Нет,- твердо сказал дядя Володя,- Дело прынципа: я первый на миро-
вую не пойду.
Славка опять сделал удачный ход.
- Ну, Славка!.. - изумился дядя Володя.
Мать незаметно дернула Славку за штанину. Славка протестующе дрыгнул
ногой: он тоже вошел в азарт.
- Так, Славка... - Дядя Володя думал, сморщившись. - Так... А мы вот
так!
Теперь Славка задумался.
- Детей-то проведуете? - расспрашивала мать.
- Проведую, - Дядя Володя закурил. - Дети есть дети, Я детей люблю.
- Жалеет счас небось?
- Жена-то? Тайно, конешно, жалеет. У меня счас без вычетов на руки
выходит сто двадцать. И все целенькие. Площадь - тридцать восемь метров,
обстановка... Сервант недавно купил за девяносто шесть рублей - любо
глядеть. Домой приходишь - сердце радуется. Включишь телевизор, поста-
новку какую-нибудь посмотришь... Хочу еще софу купить.
- Ходите,- сказал Славка.
Дядя Володя долго смотрел на фигуры, нахмурился, потрогал в задумчи-
вости свой большой, слегка заалевший нос.
- Так, Славка... Ты как? А мы-так! Шахович. Софы есть чешские...
Раздвижные - превосходные. Отпускные получу, обязательно возьму. И шкуру
медвежью закажу...
- Сколько же шкура станет?
- Шкура? Рублей двадцать пять. У меня племянник часто в командировку
на восток ездит, закажу ему, привезет.
- А волчья хуже? - спросил Славка.
- Волчья небось твердая,- сказала мать.
- Волчья вообще не идет для этого дела. Из волчьих дохи шьют. Мат,
Славка. Дождик перестал; за окном прояснилось. Воздух стал чистый и си-
ний. Только далеко на горизонте громоздились темные тучи. Кое-где в до-
мах зажглись огни.
Все трое некоторое время смотрели в окно, слушали глухие звуки улицы.
Просторно и грустно было за окном.
- Завтра хороший день будет,- сказал дядя Володя.- Вот где солнышко
село, небо зеленоватое: значит, хороший день будет.
- Зима скоро.- вздохнула мать.
- Это уж как положено, У вас батареи не затопили еще?
- Нет. Пора бы уж.
- С пятнадцатого затопят. Ну пошел. Пойду включу телевизор, постанов-
ку какую-нибудь посмотрю.
Мать смотрела на дядю Володю с таким выражением, как будто ждала, что
он вот-вот возьмет и скажет что-то не про телевизор, не про софу, не про
медвежью шкуру - что-то другое.
Дядя Володя надел фуражку, остановился у порога...
- Ну, до свиданья.
- До свиданья...
- Славка, а кубинский марш не умеешь?
- Нет,- сказал Славка.- Не проходили еще.
- Научись, сильная вещь. На вечера будут приглашать... Ну, до сви-
данья.
- До свиданья.
Дядя Володя вышел. Через две минуты он шел под окнами - высокий, су-
тулый, с большим носом. Шел и серьезно смотрел вперед,
- Руль, - с досадой сказала мать, глядя в окно. - Чего ходит?..
- Тоска,- сказал Славка.- Тоже ж один кукует.
Мать вздохнула и пошла в куть готовить ужин.
- Чего ходить тогда? - еще раз сказала она и сердито чиркнула спичкой
по коробку.- Нечего и ходить тогда. Правда что Гусь-Хрустальный.

Василий Шукшин. Верую!

По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, ед-
кая... Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная,
не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обша-
ривала его всего руками - ласкала и тянулась поцеловать.
- Опять!.. Навалилась.
- О!.. Господи... Пузырь: туда же, куда и люди,- тоска,- издевалась
жена Максима, Люда, неласковая, рабочая женщина: она не знала, что такое
тоска.С чего тоска-то?
Максим Яриков смотрел на жену черными, с горячим блеском глазами...
Стискивал зубы.
- Давай матерись, Полайся - она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты ла-
яться-то мастер.
Максим иногда пересиливал себя - не ругался. Хотел, чтоб его поняли.
- Не поймешь ведь.
- Почему же я не пойму? Объясни, пойму.
- Вот у тебя все есть - руки, ноги... и другие органы. Какого размера
- это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога - ты
чувствуешь, захотела есть - налаживаешь обед... Так?
- Ну.
Максим легко снимался с места (он был сорокалетний легкий мужик, злой
и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много),
ходил по горнице, и глаза его свирепо блестели.
- Но у человека есть также - душа! Вот она, здесь,- болит! - Максим
показывал на грудь.- Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую - болит.
- Больше нигде не болит?
- Слушай! - взвизгивал Максим.- Раз хочешь понять, слушай! Если сама
чурбаком уродилась, то постарайся хоть понять, что бывают люди с душой.
Я же не прошу у тебя трешку на водку, я же хочу... Дура! - вовсе срывал-
ся Максим, потому что вдруг ясно понимал: никогда он не объяснит, что с
ним происходит, никогда жена Люда не поймет его. Никогда! Распори он но-
жом свою грудь, вынь и покажи в ладонях душу, она скажет - требуха. Да и
сам он не верил в такую-то - в кусок мяса- Стало быть, все это - пустые
слова. Чего и злить себя? - Спроси меня напоследок: кого я ненавижу
больше всего на свете? Я отвечу: людей, у которых души нету. Или она по-
ганая. С вами говорить - все равно, что об стенку головой биться.
- Ой, трепло!
- Сгинь с глаз!
- А тогда почему же ты такой злой, если у тебя душа есть?
- А что, по-твоему, душа-то - пряник, что ли? Вот она как раз и не
понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит, А я злюсь поэтому.
Нервничаю.
- Ну и нервничай, черт с тобой! Люди дождутся воскресенья-то да отды-
хают культурно... В кино ходют. А этот - нервничает, видите ли. Пузырь.
Максим останавливался у окна, подолгу стоял неподвижно, смотрел на
улицу. Зима. Мороз. Село коптит в стылое ясное небо серым дымом - люди
согреваются. Пройдет бабка с ведрами на коромысле, даже за двойными ра-
мами слышно, как скрипит под ее валенками тугой, крепкий снег. Собака
залает сдуру и замолкнет - мороз. Люди-по домам, в тепле. Разговаривают,
обед налаживают, обсуждают ближних... Есть - выпивают, но и там веселого
мало.
Максим, когда тоскует, не философствует, никого мысленно ни о чем не
просит, чувствует боль и злобу. И злость эту свою он ни к кому не обра-
щает, не хочется никому по морде дать и не хочется удавиться. Ничего не
хочется - вот где сволочь - маята! И пластом, недвижно лежать - тоже не
хочется. И водку пить не хочется - не хочется быть посмешищем, противно.
Случалось, выпивал... Пьяный начинал вдруг каяться в таких мерзких гре-
хах, от которых и людям и себе потом становилось нехорошо. Один раз
спьяну бился в милиции головой об стенку, на которой наклеены были вся-
кие плакаты, ревел - оказывается: он и какой-то еще мужик, они вдвоем
изобрели мощный двигатель величиной со спичечную коробку и чертежи пере-
дали американцам. Максим сознавал, что это - гнусное предательство, что
он - "научный Власов", просил вести его под конвоем в Магадан. Причем он
хотел идти туда непременно босиком.
- Зачем же чертежи-то передал? - допытывался старшина. - И кому!!!
Этого Максим не знал, знал только, что это - "хуже Власова". И горько
плакал.
В одно такое мучительное воскресенье Максим стоял у окна и смотрел на
дорогу. Опять было ясно и морозно, и дымились трубы.
"Ну и что? - сердито думал Максим. - Так же было сто лет назад. Что
нового-то? И всегда так будет. Вон парнишка идет, Ваньки Малофеева
сын... А я помню самого Ваньку, когда он вот такой же ходил, и сам я та-
кой был. Потом у этих - свои такие же будут. А у тех - свои... И все? А
зачем?"
Совсем тошно стало Максиму... Он вспомнил, что к Илье Лапшину приехал
в гости родственник жены, а родственник тот - поп. Самый натуральный поп
- с волосьями. У попа что-то такое было с легкими - болел. Приехал ле-
читься. А лечился он барсучьим салом, барсуков ему добывал Илья. У попа
было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт.
Максим пошел к Лапшиным.
Илюха с попом сидели как раз за столом, попивали спирт и беседовали.
Илюха был уже на развезях - клевал носом и бубнил, что в то воскресенье,
не в это, а в то воскресенье он принесет сразу двенадцать барсуков.
- Мне столько не надо. Мне надо три хороших - жирных.
- Я принесу двенадцать, а ты уж выбирай сам - каких. Мое дело принес-
ти. А ты уж выбирай сам, каких получше. Главное, чтоб ты оздоровел... а
я их тебе приволоку двенадцать штук...
Попу было скучно с Илюхой, и он обрадовался, когда пришел Максим.
- Что? - спросил он.
- Душа болит,- сказал Максим.- Я пришел узнать: у верующих душа болит
или нет?
- Спирту хочешь?
- Ты только не подумай, что я пришел специально выпить. Я могу, ко-
нечно, выпить, но я не для того пришел. Мне интересно знать: болит у те-
бя когда-нибудь душа или нет?
Поп налил в стаканы спирт, придвинул Максиму один стакан и графин с
водой:
- Разбавляй по вкусу.
Поп был крупный шестидесятилетний мужчина, широкий в плечах, с огром-
ными руками. Даже не верилось, что у него что-то там с легкими. И глаза
у попа - ясные, умные. И смотрит он пристально, даже нахально. Такому -
не кадилом махать, а от алиментов скрываться. Никакой он не благостный,
не постный - не ему бы, не с таким рылом, горести и печали человеческие
- живые, трепетные нити - распутывать. Однако - Максим сразу это по-
чувствовал - с попом очень интересно.
- Душа болит?
- Болит.
- Так.- Поп выпил и промакнул губы крахмальной скатертью, уголочком.-
Начнем подъезжать издалека. Слушай внимательно, не перебивай.- Поп отки-
нулся на спинку стула, погладил бороду и с удовольствием заговорил:
- Как только появился род человеческий, так появилось зло. Как появи-
лось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть. Появи-
лось добро. Значит, добро появилось только тогда, когда появилось зло.
Другими словами, есть зло - есть добро, нет зла - нет добра, Понимаешь
меня?
- Ну, ну.
- Не понужай, ибо не запрег еще.- Поп, видно, обожал порассуждать вот
так вот - странно, далеко и безответственно.- Что такое Христос? Это
воплощенное добро, призванное уничтожить зло на земле. Две тыщи лет он
присутствует среди людей как идея - борется со злом.
Илюха заснул за столом.
- Две тыщи лет именем Христа уничтожается на земле зло, но конца этой
войне не предвидится. Не кури, пожалуйста. Или отойди вон к отдушине и
смоли.
Максим погасил о подошву цигарку и с интересом продолжал слушать.
- Чего с легкими-то? - поинтересовался для вежливости.
- Болят,- кратко и неохотно пояснил поп.
- Барсучатина-то помогает?
- Помогает. Идем дальше, сын мой занюханный...
- Ты что? - удивился Максим.
- Я просил не перебивать меня.
- Я насчет легких спросил...
- Ты спросил: отчего болит душа? Я доходчиво рисую тебе картину ми-
роздания, чтобы душа твоя обрела покой. Внимательно слушай и постигай.
Итак, идея Христа возникла из желания победить зло. Иначе - зачем?
Представь себе: победило добро. Победил Христос... Но тогда - зачем он
нужен? Надобность в нем отпадает. Значит, это не есть нечто вечное, неп-
реходящее, а есть временное средство, как диктатура пролетариата. Я же
хочу верить в вечность, в вечную огромную силу и в вечный порядок, кото-
рый будет.
- В коммунизм, что ли?
- Что коммунизм?
- В коммунизм веришь?
- Мне не положено. Опять перебиваешь!
- Все. Больше не буду. Только ты это... понятней маленько говори. И
не торопись.
- Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость,
в вечную Выс-шую силу, которая все это затеяла на земле, Я хочу познать
эту силу и хочу надеяться, что сила эта - победит. Иначе - для чего все?
А? Где такая сила? - Поп вопросительно посмотрел на Максима.- Есть она?
Максим пожал плечами:
- Не знаю.
- Я тоже не знаю.
- Вот те раз!..
- Вот те два. Я такой силы не знаю. Возможно, что мне, человеку, не
дано и знать ее, и познать, и до конца осмыслить. В таком случае я отка-
зываюсь понимать свое пребывание здесь, на земле. Вот это как раз я и
чувствую, и ты со своей больной душой пришел точно по адресу: у меня то-
же болит душа. Только ты пришел за готовеньким ответом, а я сам пытаюсь
дочерпаться до дна, но это - океан. И стаканами нам его не вычерпать. И
когда мы глотаем вот эту гадость...- Поп выпил спирт, промакнул ска-
тертью губы.- Когда мы пьем это, мы черпаем из океана в надежде достичь
дна. Но - стаканами, стаканами, сын мой! Круг замкнулся - мы обречены.
- Ты прости меня... Можно я одно замечание сделаю?
- Валяй.
- Ты какой-то... интересный поп. Разве такие попы бывают?
- Я - человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Так сказал один
знаменитый безбожник, сказал очень верно. Несколько самонадеянно, прав-
да, ибо при жизни никто его за бога и не почитал.
- Значит, если я тебя правильно понял, бога нет?
- Я сказал - нет. Теперь я скажу - да, есть. Налей-ка мне, сын мой,
спирту, разбавь стакан на двадцать пять процентов водой и дай мне. И се-
бе тоже налей. Налей, сын мой простодушный, и да увидим дно! - Поп вы-
пил.Теперь я скажу, что бог - есть. Имя ему - Жизнь. В этого бога я ве-
рую. Это - суровый, могучий Бог, Он предлагает добро и зло вместе - это,
собственно, и есть рай. Чего мы решили, что добро должно победить зло?
Зачем? Мне же интересно, например, понять, что ты пришел ко мне не исти-
ну выяснять, а спирт пить. И сидишь тут, напрягаешь глаза - делаешь вид,
что тебе интересно слушать...
Максим пошевелился на стуле.
- Не менее интересно понять мне, что все-таки не спирт тебе нужен, а
истина. И уж совсем интересно, наконец, установить: что же верно? Душа
тебя привела сюда или спирт? Видишь, я работаю башкой, вместо того чтобы
просто пожалеть тебя, сиротиночку мелкую. Поэтому, в соответствии с этим
моим богом, я говорю: душа болит? Хорошо. Хорошо! Ты хоть зашевелился,
ядрена мать! А то бы тебя с печки не стащить с равновесием-то душевным.
Живи, сын мой, плачь и приплясывай. Не бойся, что будешь языком сково-
родки лизать на том свете, потому что ты уже здесь, на этом свете, полу-
чишь сполна и рай и ад.- Поп говорил громко, лицо его пылало, он вспо-
тел.- Ты пришел узнать: во что верить? Ты правильно догадался: у верую-
щих душа не болит. Но во что верить? Верь в Жизнь. Чем все это кончится,
не знаю. Куда все устремилось, тоже не знаю. Но мне крайне интересно бе-
жать со всеми вместе, а если удастся, то и обогнать других... Зло? Ну -
зло. Если мне кто-нибудь в этом великолепном соревновании сделает бяку в
виде подножки, я поднимусь и дам в рыло. Никаких - "подставь правую".
Дам в рыло, и баста.
- А если у него кулак здоровей?
- Значит, такая моя доля - за ним бежать.
- А куда бежать-то?
- На кудыкину гору. Какая тебе разница - куда? Все в одну сторону -
добрые и злые.
- Что-то я не чувствую, чтобы я устремлялся куда-нибудь,- сказал Мак-
сим.
- Значит, слаб в коленках. Паралитик. Значит, доля такая - скулить на
месте.
Максим стиснул зубы... Вьелся горячим злым взглядом в попа.
- За что же мне доля такая несчастная?
- Слаб. Слаб, как... вареный петух. Не вращай глазами.
- Попяра!.. А если я счас, например, тебе дам разок по лбу, то как?
Поп громко, густо - при больных-то легких! - расхохотался.
- Видишь! - показал он свою ручищу. - Надежная: произойдет естествен-
ный отбор.
- А я ружье принесу.
- А тебя расстреляют. Ты это знаешь, поэтому ружье не принесешь, ибо
ты слаб.
- Ну - ножом пырну. Я могу.
- Получишь пять лет. У меня поболит с месяц и заживет. Ты будешь пять
лет тянуть.
- Хорошо, тогда почему же у тебя у самого душа болит?
- Я болен, друг мой. Я пробежал только половину дистанции и захромал.
Налей.
Максим налил.
- Ты самолетом летал? - спросил поп.
- Летал. Много раз.
- А я летел вот сюда первый раз. Грандиозно! Когда я садился в него,
я думал: если этот летающий барак навернется, значит, так надо; Жалеть и
трусить не буду. Прекрасно чувствовал себя всю дорогу! А когда он меня
оторвал от земли и понес, я даже погладил по боку - молодец. В самолет
верую. Вообще в жизни много справедливого. Вот жалеют: Есенин мало про-
жил. Ровно - с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой
щемящей. Длинных песен не бывает.
- А у вас в церкви... как заведут...
- У нас не песня, у нас - стон. Нет, Есенин... Здесь прожито как раз
с песню. Любишь Есенина?
- Люблю.
- Споем?
- Я не умею.
- Слегка поддерживай, только не мешай.
- И поп загудел про клен заледенелый, да так грустно и умно как-то
загудел, что и правда защемило в груди. На словах "ах, и сам я нынче
чтой-то стал нестойкий" поп ударил кулаком в столешницу и заплакал и
затряс гривой.
- Милый, милый!.. Любил крестьянина!.. Жалел! Милый!.. А я тебя люб-
лю. Справедливо? Справедливо. Поздно? Поздно...
Максим чувствовал, что он тоже начинает любить попа.
- Отец! Отец... Слушай сюда!
- Не хочу! - плакал поп.
- Слушай сюда, колода!
- Не хочу! Ты слаб в коленках...
- Я таких, как ты, обставлю на первом же километре! Слаб в колен-
ках... Тубик.
- Молись! - Поп встал.- Повторяй за мной...
- Пошел ты!..
Поп легко одной рукой поднял за шкирку Максима, поставил рядом с со-
бой.
- Повторяй за мной: верую!
- Верую! - сказал Максим.
- Громче! Торжественно: ве-рую! Вместе: ве-ру-ю-у!
- Ве-ру-ю-у! - заблажили вместе. Дальше поп один привычной скорого-
воркой зачастил:
- В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную револю-
цию-у! В космос и невесомость! Ибо это объективно-о! Вместе! За мной!..
Вместе заорали:
- Ве-ру-ю-у!
- Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что
задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую!
- Верую-у!
- В барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоблю-у! В плоть и мя-
кость телесную-у!..
...Когда Илюха Лапшин продрал глаза, он увидел: громадина поп мощно
кидал по горнице могучее тело свое, бросался с маху вприсядку и орал и
нахлопывал себя по бокам и по груди:
- Эх, верую, верую!

Ту-ды, ту-ды, ту-ды - раз!
Верую, верую!
М-па, м-па, м-па - два!
Верую, верую!..

А вокруг попа, подбоченясь, мелко работал Максим Яриков и бабьим го-
лосом громко вторил:
- У-тя, у-тя, у-тя-три!

Верую, верую!
Е-тя, етя - все четыре!

- За мной! - восклицал поп.
- Верую! Верую!
Максим пристраивался в затылок попу, они, приплясывая, молча соверша-
ли круг по избе, потом поп опять бросался вприсядку, как в прорубь, рас-
пахивал руки... Половицы гнулись.
- Эх, верую, верую!
- Ты-на, ты-на, ты-на - пять!

Все оглобельки - на ять!
Верую! Верую!
А где шесть, там и шерсть!
Верую! Верую!

Оба, поп и Максим, плясали с такой с какой-то злостью, с таким остер-
венением, что не казалось и странным, что они пляшут. Тут или плясать,
или уж рвать на груди рубаху и плакать и скрипеть зубами.
Илюха посмотрел-посмотрел на них и пристроился плясать тоже. Но он
только время от времени тоненько кричал: "Их-ха! Их-ха!" Он не знал
слов.
Рубаха на попе-на спине-взмокла, под рубахой могуче шевелились бугры
мышц: он, видно, не знал раньше усталости вовсе, и болезнь не успела еще
перекусить тугие его жилы. Их, наверно, не так легко перекусить: раньше
он всех барсуков слопает. А надо будет, если ему посоветуют, попросит
принести волка пожирнее - он так просто не уйдет.
- За мной! - опять велел поп.
И трое во главе с яростным, раскаленным попом пошли, приплясывая,
кругом, кругом. Потом поп, как большой тяжелый зверь, опять прыгнул на
середину круга, прогнул половицы... На столе задребезжали тарелки и ста-
каны.
- Эх, верую! Верую!..

Василий Шукшин. Волки!

В воскресенье, рано утром, к Ивану Дегтяреву явился тесть, Наум Кре-
четов, нестарый еще, расторопный мужик, хитрый и обаятельный. Иван не
любил тестя;
Наум, жалеючи дочь, терпел Ивана.
- Спишь? - живо заговорил Наум. - Эхха!.. Эдак, Ванечка, можно все
царство небесное проспать. Здравствуйте.
- Я туда не сильно хотел. Не устремляюсь.
- Зря. Вставай-ка... Поедем съездим за дровишками. Я у бригадира вып-
росил две подводы. Конечно, не за "здорово живешь", но черт с ним - дров
надо.
Иван полежал, подумал... И стал одеваться.
- Вот ведь почему молодежь в город уходит? - заговорил он.- Да пото-
му, что там отработал норму - иди гуляй. Отдохнуть человеку дают. Здесь
как проклятый: ни дня, ни ночи. Ни воскресенья.
- Што же, без дров сидеть? - спросила Нюра, жена Ивана.- Ему же коня
достали, и он же еще недовольный.
- Я слыхал: в городе тоже работать надо,- заметил тесть.
- Надо, Я бы счас с удовольствием лучше водопровод пошел рыть, тран-
шеи: выложился раз, зато потом без горя - и вода и отопление.
- С одной стороны, конечно, хорошо - водопровод, с другой - беда: ты
б тогда совсем заспался. Ну, хватит, поехали.
- Завтракать будешь? - спросила жена.
Иван отказался - не хотелось.
- С похмелья? - полюбопытствовал Наум,
- Так точно, ваше благородие!
- Да-а... Вот так. А ты говоришь - водопровод... Ну, поехали.
День был солнечный, ясный. Снег ослепительно блестел. В лесу тишина и
нездешний покой.
Ехать надо было далеко, верст двадцать: ближе рубить не разрешалось,
Наум ехал впереди и все возмущался:
- Черт те чего!.. Из лесу в лес - за дровами.
Иван дремал в санях. Мерная езда убаюкивала.
Выехали на просеку, спустились в открытую логовину, стали подыматься
в гору. Там, на горе, снова синей стеной вставал лес.
Почти выехали в гору... И тут увидели, недалеко от дороги,- пять
штук. Вышли из леса, стоят, ждут. Волки.
Наум остановил коня, негромко, нараспев заматерился:
- Твою в душеньку ма-ать... Голубочки сизые. Выставились.
Конь Ивана, молодой, трусливый, попятился, заступил оглоблю. Иван за-
дергал вожжами, разворачивая его. Конь храпел, бил ногами - не мог пере-
шагнуть оглобину.
Волки двинулись с горы, Наум уже развернулся, крикнул:
- Ну, што ты?!
Иван выскочил из саней, насилу втолкал коня в оглобли... Упал в сани.
Конь сам развернулся и с места взял в мах.
Наум был уже далеко.
- Грабю-ут! - заполошно орал он, нахлестывая коня.
Волки серыми комками податливо катились с горы, наперерез подводам.
- Грабю-ут! - орал Наум.
"Что он, с ума сходит? - невольно подумал Иван. - Кто кого грабит?"
Он испугался, но как-то странно: был и страх, и жгучее любопытство, и
смех брал над тестем. Скоро, однако, любопытство прошло. И смешно тоже
уже не было. Волки достигли дороги метрах в ста позади саней и, вытянув-
шись цепочкой, стали легко нагонять. Иван крепко вцепился в передок са-
ней и смотрел на волков.
Впереди отмахивал крупный, грудастый, с паленой мордой... Уже только
метров пятнадцать - двадцать отделяло его от саней. Ивана поразило нес-
ходство волка с овчаркой. Раньше он волков так близко не видел и считал,
что это что-то вроде овчарки, только крупнее. Сейчас понял, что волк -
это волк, зверь. Самую лютую собаку еще может в последний миг что-то ос-
тановить: страх, ласка, неожиданный властный окрик человека. Этого, с
паленой мордой, могла остановить только смерть. Он не рычал, не пугал...
Он догонял жертву. И взгляд его круглых желтых глаз был прям и прост.
Иван оглядел сани - ничего, ни малого прутика. Оба топора в санях
тестя. Только клок сена под боком да бич в руке.
- Грабю-ут! - кричал Наум.
Ивана охватил настоящий страх.
Передний, очевидно вожак, стал обходить сани, примериваясь к лошади.
Он был в каких-нибудь двух метрах... Иван привстал и, держась левой ру-
кой за отводину саней, огрел вожака бичом. Тот не ждал этого, лязгнул
зубами, прыгнул в сторону, сбился с маха... Сзади налетели другие. Вся
стая крутнулась с разгона вокруг вожака. Тот присел на задние лапы, уда-
рил клыками одного, другого... И снова, вырвавшись вперед, легко догнал
сани. Иван привстал, ждал момента... Хотел еще раз достать вожака. Но
тот стал обходить сани дальше. И еще один отвалил в сторону от своры и
тоже начал обходить сани-с другой стороны. Иван стиснул зубы, сморщил-
ся... "Конец. Смерть". Глянул вперед.
Наум нахлестывал коня. Оглянулся, увидел, как обходят зятя волки, и
быстро отвернулся.
- Грабю-ут!
- Придержи малость, отец!.. Дай топор! Мы отобьемся!..
- Грабю-ут!
- Придержи, мы отобьемся!.. Придержи малость, гад такой!
- Кидай им чево-нибудь! - крикнул Наум.
Вожак поравнялся с лошадью и выбирал момент, чтоб прыгнуть на нее.
Волки, бежавшие сзади, были совсем близко: малейшая задержка, и они с
ходу влетят в сани - и конец. Иван кинул клочок сена; волки не обратили
на это внимания.
- Отец, сука, придержи, кинь топор!
Наум обернулся:
- Ванька!.. Гляди, кину!..
- Ты придержи!
- Гляди, кидаю! - Наум бросил на обочину дороги топор.
Иван примерился... Прыгнул из саней, схватил топор... Прыгая, он пуг-
нул трех задних волков, они отскочили в сторону, осадили бег, намерева-
ясь броситься на человека. Но в то самое мгновение вожак, почувствовав
под собой твердый наст, прыгнул. Конь шарахнулся в сторону, в сугроб...
Сани перевернулись: оглобли свернули хомут, он захлестнул коню горло.
Конь захрипел, забился в оглоблях. Волк, настигавший жертву с другой
стороны, прыгнул под коня и ударом когтистой лапы распустил ему брюхо
повдоль. Три отставших волка бросились тоже к жертве. В следующее мгно-
вение все пять рвали мясо еще дрыгавшей лошади, растаскивали на ослепи-
тельно белом снегу дымящиеся клубки сизо-красных кишок, урчали, Вожак
дважды прямо глянул своими желтыми круглыми глазами на человека...
Все случилось так чудовищно скоро и просто, что смахивало скорей на
сон. Иван стоял с топором в руках, растерянно смотрел на жадное, тороп-
ливое пиршество. Вожак еще раз глянул на него... И взгляд этот, торжест-
вующий, наглый, обозлил Ивана. Он поднял топор, заорал что было силы и
кинулся к волкам. Они нехотя отбежали несколько шагов и остановились,
облизывая окровавленные рты. Делали они это так старательно и увлеченно,
что, казалось, человек с топором нимало их не занимает. Впрочем, вожак
смотрел внимательно и прямо. Иван обругал его самыми страшными словами,
какие знал, Взмахнул топором и шагнул к нему... Вожак не двинулся с мес-
та. Иван тоже остановился,
- Ваша взяла,- сказал он.- Жрите, сволочи.- И пошел в деревню. На
растерзанного коня старался не смотреть. Но не выдержал, глянул... И
сердце сжалось от жалости, и злость великая взяла на тестя. Он скорым
шагом пошел по дороге.
- Ну погоди!.. Погоди у меня, змей ползучий. Ведь отбились бы и конь
был бы целый. Шкура.
Наум ждал зятя за поворотом. Увидев его живого и невредимого, искрен-
не обрадовался:
- Живой? Слава те господи! - На совести у него все-таки было нелегко.
- Живой1 - откликнулся Иван.- А ты тоже живой?
Наум почуял в голосе зятя недоброе. На всякий случай зашагнул в сани.
- Ну, что они там?..
- Поклон тебе передают. Шкура!..
- Чего ты? Лаешься-то?..
- Счас я тебя бить буду, а не лаяться.- Иван подходил к саням.
Наум стегнул лошадь.
- Стой! - крикнул Иван и побежал за санями.- Стой, паразит!
Наум опять нахлестывал коня... Началась другая гонка: человек догонял
человека.
- Стой, тебе говорят! - крикнул Иван.
- Заполошный! - кричал в ответ Наум.- Чего ты взъелся-то? С ума, что
ли, спятил? Я-то при чем здесь?
- Ни при чем?! Мы бы отбились, а ты предал!..
- Да где же отбились?! Где отбились-то, ты што!
- Предал, змей! Я тебя проучу малость. Не уйдешь ты от меня, остано-
вись лучше, Одного отметелю - не так будет позорно. А то при людях от-
луплю, И расскажу все... Остановись лучше!
- Сейчас - остановился, держи карман! - Наум нахлестывал коня.- Огло-
ед чертов... откуда ты взялся на нашу голову!
- Послушай доброго совета - остановись! - Иван стал выдыхаться.- Тебе
же лучше: отметелю и никому не скажу.
- Тебя, дьявола, голого почесть в родню приняли, и ты же на меня с
топором! Стыд-то есть или нету?
- Вот отметелю, потом про стыд поговорим. Остановись! - Иван бежал
медленно, уже далеко отстал, И наконец вовсе бросил догонять. Пошел ша-
гом.
- Найду, никуда не денешься! - крикнул он напоследок тестю.
Дома у себя Иван никого не застал: на двери висел замок. Он отомкнул
его, вошел в дом. Поискал в шкафу... Нашел недопитую вчера бутылку вод-
ки, налил стакан, выпил и пошел к тестю. В ограде тестя стояла выпряжен-
ная лошадь.
- Дома,- удовлетворенно сказал Иван.- Счас будем уроки учить.
Толкнулся в дверь - не заперто. Он ждал, что будет заперто. Иван во-
шел в избу...
Его ждали: в избе сидели тесть, жена Ивана и милиционер. Милиционер
улыбался:
- Ну что, Иван?
- Та-ак... Сбегал уже? - спросил Иван, глядя на тестя.
- Сбегал, сбегал, Налил шары-то, успел?
- Малость принял для... красноречия. - Иван сел на табуретку.
- Ты чего это, Иван? С ума, что ли, сошел? - поднялась Нюра.- Ты што?
- Хотел папаню твоего поучить... Как надо человеком быть.
- Брось ты, Иван,- заговорил милиционер, - Ну, случилось несчастье,
испугались оба... Кто же ждал, что так будет? Стихия.
- Мы бы легко отбились. Я потом один был с ними...
- Я же тебе бросил топор? Ты попросил, я бросил. Чего еще-то от меня
требовалось?
- Самую малость: чтоб ты человеком был, А ты - шкура. Учить я тебя
все равно буду.
- Учитель выискался! Сопля... Гол как сокол, пришел в дом на все на
готовенькое да еще грозится. Да еще недовольный всем: водопроводов, ви-
дите ли, нету!
-Да не в этом дело, Наум,- сказал милиционер,- При чем тут водопро-
вод?
- В деревне плохо!.. В городе лучше, - продолжал Наум. - А чево при-
перся сюда? Недовольство свое показывать? Народ возбуждать против Со-
ветской власти?
- От сука! - изумился Иван. И встал. Милиционер тоже встал.
- Бросьте вы! Пошли, Иван...
- Таких взбудителев-то знаешь куда девают? - не унимался Наум,
- Знаю! - ответил Иван. - В прорубь головой... - И шагнул к тестю.
Милиционер взял Ивана под руки и повел из избы. На улице останови-
лись, закурили.
- Ну не паразит ли! - все изумлялся Иван.- И на меня же попер.
- Да брось ты его!
- Нет, отметелить я его должен.
- Ну и заработаешь! Из-за дерьма.
- Куда ты меня счас?!
- Пойдем, переночуешь у нас... Остынешь. А то себе хуже сделаешь. Не
связывайся.
- Нет, это же... што ж это за человек?
- Нельзя, Иван, нельзя: кулаками ничего не докажешь.
Пошли по улице по направлению к сельской кутузке,
- Там-то не мог? - спросил вдруг милиционер.
- Не догнал! - с досадой сказал Иван.- Не мог догнать.
- Ну вот... Теперь - все, теперь нельзя.
- Коня жалко.
- Да...
Замолчали. Долго шли молча.
- Слушай: отпусти ты меня. - Иван остановился. - Ну чего я в воскре-
сенье там буду?! Не трону я его.
- Да нет, пойдем. А то потом не оберешься... Тебя жалеючи, говорю.
Пойдем счас в шахматишки сыграем... Играешь в шахматы?
Иван сплюнул на снег окурок и полез в карман за другой папироской.
- Играю.

Василий Шукшин. Земляки

Ночью перепал дождь. Погремело вдали... А утро встряхнулось, выгнало
из туманов светило; заструилось в трепетной мокрой листве текучее сереб-
ро. Туманы, накопившиеся в низинах, нехотя покидали землю, поднимались
кверху.
Стариковское дело - спокойно думать о смерти. И тогда-то и открывает-
ся человеку вся сокрытая, изумительная, вечная красота Жизни. Кто-то хо-
чет, чтобы человек напоследок с болью насытился ею. И ушел.
И уходят. И тихим медленным звоном, как звенят теплые удила усталых
коней, отдают шаги уходящих. Хорошо, мучительно хорошо было жить. Не
уходил бы!
Шагал по мокрой дороге седой старик. Шагал покосить травы коровенке.
Деревня осталась позади за буграми. Место, куда направлялся он, называ-
лось кучугуры. Это такая огромная всхолмленная долина - предгорье. Вый-
дешь на следующий бугор - видно всю долину. А долину с трех сторон обс-
тупили молчаливые горы. Вольный зеленый край. Здесь издавна были покосы.
На "лбах" и "гривах" травы - коню по брюхо, Внизу - согры, там прох-
ладно, в чащобе пахнет прелым. Там бьют из земли, из ржаной, жирной,
светлые студеные ключи. И вкусна та вода! Тянет посидеть там; сумрачно и
зябко, и грустно почему-то, и одиноко. Конечно, есть люди, которым не
все равно: есть ты или нет.,. Но ведь... что же? Тут сам не поймешь: за-
чем дана была эта непосильная красота? Что с ней было делать?.. Ведь че-
го и жалко-то: прошел мимо - торопился, не глядел.
А выйдешь на свет - и уж жалко своей же грусти, кажется, вот только
вошло в душу что-то предрассветно-тихое, нежное; но возрадуешься, поне-
сешь, чтобы и впредь тоже радоваться, и - нет, думы всякие сбивают, за-
бываешь радоваться,
Выше поднималось солнце. Туманы поднялись и рассеялись. Легко парила
земля, Испарина не застила свет, она как будто отнимала его от земли и
тоже уносила вверх.
Листья на березах в околках пообсохли, но еще берегли умытую молодую
нежность - жарко блестели. Огромную тишину утра тонко просвитывали неви-
димые птицы.
Все теплей становится. Тепло стекает с косогоров в волглые еще доли-
ны; земля одуряюще пахнет обилием зеленых своих сил.
Старик прибавил шагу. Но не так, чтобы уже в хотьбе устать. Сил оста-
валось мало, приходится жалеть,
Он ходил, ездил по этой дороге много - всю жизнь, Знал каждый поворот
ее, знал, где приотпустить коня, а где придержать, чтобы и он тоже в
охотку с утра не растратился, а потом работал бы вполсилы. Теперь коня
не было. Он помнил всех своих коней, какие у него перебывали за жизнь,
мог бы рассказать, если бы кому-нибудь захотелось слушать, про характер
и привычки каждого, Тихонько болела душа, когда он вспоминал своих ко-
ней. Особенно жалко последнего: он не продал его, не обменял, не украли
его цыгане - он издох под хозяином.
Было это в тридцать третьем году. Старик (тогда еще не старик, а
справный мужик Анисим Квасов, Анисимка, звали его) был уже в колхозе,
работал объездным на полях. Случился тогда большой голод. Ели лебеду,
варили крапиву, травились зимовалым зерном, которое подметали вениками
на токах. Ждали нового урожая; надо было еще прожить лето. Вся надежда
на коров: молоком отпаивали опухших детей.
И вот как-то, в покос тоже, пастух деревенский, слабый мужичонка,
совсем ослаб, гоняясь за коровами, упал без сознания. Сколько он там
пролежал, бог его знает, говорил потом - долго. Коровы тем временем заш-
ли на клевер... Поздно вечером пригнал он их в деревню, раздувшихся,
закричал первым встречным: "Спасайте, они клевера обожрались!" Что тут
началось!.. Бабы завыли, мужики всполошились, схватили бичи и стали го-
нять коров по улицам. Беда пришла, стон стоял в деревне. Коровы падали,
люди тоже задыхались, тоже падали. У Анисима был конь (когда Анисима оп-
ределили объездным, ему дали из колхоза бывшего его собственного мерина
Мишку); Анисим, видя такое дело, вскочил на Мишку и стал тоже гонять ко-
ров. Всю ночь вываживали коров. К утру Мишка захрипел под Анисимом и пал
на передние ноги. Сколько ни бился Анисим, мерин не вернулся к жизни.
Анисим плакал, убивался над конем... Его обвинили во вредительстве, и он
сидел месяца полтора в районной каталажке. Потом ничего, обошлось.
Вот наконец и делянка старика: пологая логовинка недалеко от дороги,
внизу согра с ключом.
Солнце поднялось в ладонь уже; припоздал.
Наскоро перекусив малосольным огурцом с хлебом, старик отбил литовку,
повжикал камешком по жалу.
Нет милее работы - косьбы. И еще: старик любил косить один. Чего
только не передумаешь за день!
Сочно, просвистывая, сечет коса; вздрагивает, никнет трава. Впереди
шагах в трех подняла голову змея... И потекла в траве, поблескивая гиб-
ким омерзительным телом своим. Опять воспоминание: раз, парнишкой еще,
ехал он на коне хорошей рысью. Внезапно, почуяв или увидев змею, конь
прыгнул вбок. Анисимки как век не было на коне - упал. И прямо задницей
на нее, на змею. Неделю потом поносило ("гвоздем летело").
Память все же выталкивает и выталкивает из глубины прожитой жизни
светлые, милые сердцу далекие дни. Так в мутной, стоялой воде тихого
озера бьют со дна чистые родники. Вот, змеи... Был тогда на деревне дед
Куделька. Он говорил ребятишкам, что за каждую убитую змею - сорок гре-
хов долой. А если змею бросить в огонь, то можно увидеть на брюхе ее
ножки - много-много. И ребятня азартно снимала с себя грехи. И жгли
змей, и правда, когда она прыгала в костре, на брюхе у нее что-то такое
мелькало - белое, мелкое и много. Ребятишки орали: "Видишь! Вон они!"
Все видели ножки.
До обеда, как трава совсем обсохла, старик косил. Солнце поджигало;
на голову точно горячий блин положили.
- Слава богу! - сказал старик, глядя на выкошенную плешину: отхватил
изрядно. На душе было радостно.
Он пошел в шалашик, который сделал себе загодя, когда приходил прове-
дать травы. Теперь можно хорошо, не торопясь поесть.
В шалаше теплый резкий дух вялой травы. Звенит где-то крохотная прон-
зительная мушка; горячую тишину наполняет неутомимый, ровный, сухой
стрекот кузнечиков. Да с неба еще льются и скользят серебряные жаворон-
ки-сверлышки,
Хорошо! Господи, как хорошо!.. Редко бывает человеку хорошо, чтобы он
знал: вот-хорошо. Это когда нам плохо, мы думаем: "А где-то кому-то хо-
рошо". А когда нам хорошо, мы не думаем: "А где-то кому-то плохо". Хоро-
шо нам, и все.
Старик расстелил на траве стираную тряпочку, разложил огурцы, хлеб,
батунок мытый... Пошел к ключу: там в воде стояла бутылка молока, нак-
репко закупоренная тряпочной пробкой. Склонился к ручью, оперся руками в
сырой податливый бережок, долго, без жадности пил. Видел, как по ржавому
дну гоняются друг за другом крохотные светлые песчинки.
"Как живые",- подумал старик. С трудом поднялся, взял бутылку и пошел
к шалашу. А там, у шалашика, сидят на пеньке старик в шляпе и с палоч-
кой. Покуривает,
- Доброго здоровья,- приветствовал старик в шляпе.- Увидел - человек,
присел отдохнуть. Возражений нет?
- Чево ж? - сказал Анисим.- Давай сюда, тут все же маленько не так
жарит.
- Жарко, да.- Старик в шляпе вошел тоже в шалашик, сел на траву.Жар-
ковато.
"В добрых штанах-то... зеленые будут", - подумал Анисим.
- Хошь, садись со мной? - пригласил он.
- Спасибо, я поел недавно.- Старик в шляпе внимательно смотрел на
Анисима, так что тому даже не по себе стало.- Косишь?
- Надо. Нездешний, видно?
- Здешний.
Анисим глянул на гостя и ничего не сказал.
- Не похож?
- Пошто? Теперь всякие бывают.- Анисим захрумкал огурцом... И уловил
взгляд гостя: тот смотрел на нехитрую крестьянскую снедь на тряпочке.
"Хочет, наверно".
- Подсаживайся,- еще раз сказал он,
- Ешь, тебе еще полдня работать. Робить.
- Да хватит тут!
Городской старик снял шляпу, обнаружив блестящую лысину, придвинулся,
взял огурец, отломил хлеба.
- У тебя газеты нету? - спросил Анисим.
- Зачем? - удивился гость.
- Иззеленишь штаны-то. Штаны-то добрые.
- А-а... Да шут с ними. Ах, огурцы!..
- Што?
- Объеденье!
- Здешний, говоришь... Откуда?
- Тут, близко...
Не верилось Анисиму, что гость из этих мест - не похоже действи-
тельно.
- Сейчас-то я не здесь живу. Родом отсюда.
- А-а, Погостить?
- Побывать надо на родине... Помирать скоро. Ты из какой деревни-то?
- Лебяжье. Вот по этой дороге...
- Один со старухой живешь?
- Ага.
- Дети-то есть?
- Есть. Трое. Да двоих на войне убило.
- Где эти трое-то? В городе?
- Один в городе, Колька. А девахи замужем... Одна в Чебурлаке, за
бригадиром колхозным, другая - та подальше.- Не сказал, что другая заму-
жем не за русским.- Была Нинка-то по весне... Ребятишки большие уж.
- А Колька-то в каком городе?
- Да он - и в городе, и не в городе: работа у ево какая-то непутевая,
вечно ездит: железо ищут,
- А какой город-то?
- В Ленинграде. Пишет нам, деньги присылает... Так-то хорошо живет.
Хочет тоже приехать, да все не выберется. Может, приедет.
Городской старик отпил немного молока, вытер платком губы.
- Спасибо. Хорошо поел.
- Не за што.
- Косить пойдешь?
- Нет, обожду маленько. Пусть свалится маленько.
- Колька-то с какого года? - спросил еще гость.
- С двадцатого.- Тут только Анисим подумал: "А чего это он выспраши-
вает-то все?" Посмотрел на гостя.
Тот невесело как-то, но и не так чтобы уж совсем печально усмехнулся.
- Вот так, земляк,- сказал.
"Чудной какой-то,- подумал Анисим.- Старый - чудить-то".
- Здоровьем-то как? - все пытал городской.
- Бог милует пока... Голова болит. У нас полдеревни головами маются,
молодые даже.
- Из родных-то есть кто-нибудь? Братья, сестры...
- Нет, давно уж...
- Умерли?
- Сестры умерли, брат ишо с той войны не пришел.
- Погиб?
- Знамо, Пошто с войны не приходят?
Городской закурил. Синяя слоистая струйка дыма потянулась к выходу.
Здесь, в шалаше, в зеленоватой тени, она была отчетливо видна, а на
светлой воле сразу куда-то девалась, хоть ветерка - ни малого дуновения
- не было. Звенели кузнечики; посвистывали, шныряя в кустах, птахи; ро-
няли на теплую грудь земли свои нескончаемые трели хохлатые умельцы.
По высокой травинке у входа в шалаш взбиралась вверх божья коровка.
Лезла упорно, бесстрашно... Старики загляделись на нее. Коровка долезла
до самого верха, покачалась на макушке, расправила крылышки и полетела
как-то боком над травами,
- Вот и прожили мы свою жизнь,- негромко сказал городской старик.
Анисим вздрогнул: до странного показалась знакомой эта фраза. Не фраза
сама, а то, как она была сказана: так говорил отец, когда задумывался,-
с еле уловимой усмешкой, с легким удивлением. Дальше он еще сказал бы:
"Мать твою так-то", Ласково.
- Не грустно, земляк?
- Грусти не грусти - што толку?
- Што-то должно помогать человеку в такое время?
- У тебя болит, што ль, чего?
- Душа. Немного. Жалко... не нажился, не устал. Не готов, так ска-
зать.
- Хэх!.. Да разве ж когда наживесся? Кому охота в ее, матушку, ло-
житься.
- Есть же самоубийцы...
- Это хворые. Бывает: надорвется человек, с виду вроде ничего ишо, а
снутри не жилец. Пристал.
- И не додумал чего-то... А сам понимаю, глупо: что отпущено было,
давно все додумал. - Городской помолчал. - Жалко покоя вот этого... Суе-
тился много. Но место надо уступать. А?
- Надо. Хэх!.. Надо.
- А так бы и пристроился где-нибудь, чтоб и забыли про тебя, и так бы
лет двести! А? - Старик засмеялся весело. Что-то опять до беспокойства
знакомое проскользнуло в нем - в смехе.- Чтоб так и осталось все. А?
- Надоест, поди.
- Да вот все никак не надоест!
- А ты зараньше не думай про ее - не будешь страшиться. А придет - ну
придет... Сколько там похвораешь! В неделю люди сворачиваются,
- Да.
- Ты вот вперед загадываешь, а я беспречь назад оглядываюсь - тоже
плохо. Расстройство одно.
- Вспоминаешь?
- Но.
- Это хорошо.
- Хорошо, а все душу тревожишь. Зачем?
- Нет, это хорошо. Что же вспоминается? Детство?
- Больше - детство.
- Расскажи чего-нибудь! Хулиганили?
- Брат у меня был, Гринька,- тот прокуда был.- Анисим улыбнулся,
вспомнив.- Откуда чево бралось!.. И на войне-то, наверно, вперед других
выскочил...
- Что же он вытворял? - живо заинтересовался городской старик.Расска-
жи-ка.., Пожалуйста, пока отдыхаешь.
- Хэх!.. - Анисим покачал головой, долго молчал. - Шельма был... Один
раз поймал нас у себя в огороде сосед наш, Егор Чалышев, ну, выпорол. За
дело, конечно: не пакости. Арбузишки-то зеленые ишо, мы их больше порти-
ли, чем ели. Ночью-то не видно: об коленку ево - куснешь, зеленый - в
сторону. Да. Выпорол с сердцем. Потом ишо отец добавил. Гриньку злость
взяла. И чево придумал: взял пузырь свинячий - свинью тогда как раз ре-
зали, - растер ево в золе... Знаешь, как пузыри-то делают?
- Знаю.
- Вот. Высушил, надул, нарисовал на ем морду страшенную... - Анисим
засмеялся. - Где он такую харю видал?.. Ну, дождались мы ночи, подкра-
лись тихонько к Егору на крыльцо, привязали за веревочку к верхнему ко-
сяку пузырь тот... Утром Егор открыл дверь-то - и на улицу выходит,- а
ему прям в лицо харя-то эта глянула.,, Мужик чуть в штаны не наворотил.
Захлопнул дверь, да в избу. Да давай в трубу орать: "Караул! У меня черт
на крыльце!"
Городской старик громко захохотал. До слез досмеялся...
- Трухнул мужичок. А? Ха-ха!..
- Да, так Егора потом и звали: "Егорка, черт на крыльце".
А раз-мы уж побольше были-на покосе тоже... Миколай Рогодин-хитрый
был мужик, охотник до чужого - и говорит вечером: "Гринька, - говорит, -
подседлай какого-нибудь коня, хошь моева, дуй в деревню, насшибай кур у
кого-нибудь. Курятинки охота". Гринька недолго думая подседлал коня - и
в деревню. Через недолго время привозит пяток кур с открученными голова-
ми. Мы все радешеньки. Заварили их туг же... Ну и умели в охотку. А Ми-
колай ел да прихваливал: молодец, мол, Гринька! А Гринька ему: "Ешь, дя-
дя Миколай! Ешь, как своих".
Оба старика от души посмеялись. Городской закурил.
- Поматерился же он потом!.. А што сделаешь - сам послал.
- Да...- Городской старик вытер глаза. Задумался.
Долго молчали, думая каждый свое, А жизнь за шалашом все звенела, на-
калялась, все отрешеннее и непостижимее обнажала свою красу под солнцем.
- Ну, пойду с богом...- сказал Анисим.- Маленько вроде схлынуло.
- Жарко еще...
- Ничево.
- Корову-то обязательно надо держать?
- Как же?
Анисим взял литовку, подернул ее бруском... Поглядел на ряды кошени-
ны-неплохо с утра помахал. А городской старик смотрел на него... Внима-
тельно. Грустно.
- Ну, пойду,- еще раз сказал Анисим.
- Ну, давай, - сказал городской. - Ну и... прощай, - Посмотрел еще
раз в самые глаза Анисиму, ничего больше не сказал, пожал крепко руку и
скоро пошел в гору, к дороге. Вышел к дороге, оглянулся, постоял и по-
шел. И опять пропал за поворотом.
Старик косил допоздна.
Потом пошел домой.
Дома старуха с нетерпением - видно было - ждала его.
- К нам какой-то человек приезжал!..- сказала она, едва старик пока-
зался в воротчиках.- На длинной автонобиле. Тебя спрашивал. Где, гово-
рит, старик твой? Анисим сел на порожек, опустил на землю узелок свой...
- В шляпе? Старый такой...
- В шляпе. В кустюме такой... Как учитель.
Старик долго молчал, глядя в землю, себе под ноги. Теперь-то вот и
вспомнилась та странная схожесть, что удивила давеча днем. Теперь-то она
и вспомнилась! Только... Неужели же?!
- Не Гринька ли был-то? Ты ничево не заметила?
- Господь с тобой!.. С ума спятил. С тово света, што ли?
С бабой лучше не говорить про всякие догадки души - не поймет. Ей,
дуре, пока она молодая, неси не стыдись самые дурацкие слова - верит;
старой - скажи попробуй про самую свою нечаянную думу - сам моментально
дураком станешь.
- Уехал он?
- Уехал. Этто после обеда пошла...
"Неужто Гринька? Неужто он был?"
Всю ночь старик не сомкнул глаз. Думал. К утру решил: нет, похожий.
Мало ли похожих! Да и что бы ему не признаться? Может, душу не хотел
зазря бередить? Он смолоду чудной был...
"Неужто Гринька?"
Через неделю старикам пришла телеграмма:
"Квасову Анисиму Степановичу.
Ваш брат Григорий Степанович скончался двенадцатого. Просил передать.
Семья Квасова".
Брат был. Гринька.

Василий Шукшин. Жена мужа в Париж провожала

Каждую неделю, в субботу вечером, Колька Паратов дает во дворе кон-
церт. Выносит трехрядку с малиновым мехом, разворачивает ее, и:

А жена мужа в Париж провожала,
Насушила ему сухарей...

При игре Колька, смешно отклячив зад, пританцовывает.

Тара-рам, тара-рам, тара та-та-ра... рам,
Тари-рам, тари-рам, та-та-та...

Старушки, что во множестве выползают вечером во двор, смеются. Ребя-
тишки, которых еще не загнали по домам, тоже смеются.

А сама потихоньку шептала:
"Унеси тебя черт поскорей!"
Тара-рам, тара-рам, та-та-ра-ра...

Колька - обаятельный парень, сероглазый, чуть скуластый, с льняным
чубариком-чубчиком. Хоть невысок ростом, но какой-то очень надежный,
крепкий сибирячок, каких запомнила Москва 1941 года, когда такие вот,
ясноглазые, в белых полушубках, день и ночь шли и шли по улицам, одним
своим видом успокаивая большой город.
- Коль, цыганочку!
Колька в хорошем субботнем подпитии, улыбчив.
- Валю-ша,- зовет он, подняв голову.- Брось-ка мне штиблеты - цыга-
ночку товарищи просят.
Валюша не думает откликаться, она зла на Кольку, ненавидит его за эти
концерты, стыдится. Колька знает, что Валюша едва ли выглянет, но нароч-
но зовет, ломая голос - "по-тирольски", чем потешает публику.
- Валю-ша! Отреагируй, лапочка!.. Хоть одним глазком, хоть левой но-
женькой!.. Ау-у!..
Смеются, поглядывают тоже вверх... Валюша не выдерживает: с треском
распахивается окно на третьем этаже, и Валюша, навалившись могучей
грудью на подоконник, свирепо говорит:
- Я те счас отреагирую - кастрюлей по башке, кретин!
Внизу взрыв хохота; Колька тоже смеется, хотя... Странно это: глаза
Кольки не смеются, и смотрит он на Валюшу трезво и, кажется, доволен,
что заставил-таки сорваться жену, довел, что она выказала себя злой и
неумной, просто дурой. Колька как будто за что-то жестоко мстит жене, и
это очень на него непохоже, и никто так не думает - просто дурачится па-
рень, думают.
К этому времени вокруг Кольки собирается изрядно людей, есть и мужики
и парни.
- Какой размер, Коля?
- Фиер цванцихь - сорок два.
Кольке дают туфли (он в тапочках), и Колька пляшет... Пляшет он кра-
сиво, с остервенением. Враз становится серьезным, несколько даже тор-
жественным... Трехрядка прикипает к рукам, в меру помогает цыганочке,
где надо молчит, работают ноги. Работают четко, точно, сухо пощелкивают
об асфальт носочки - каблучки, каблучки - носочки...
Опять взвякивает гармонь, и треплется по вспотевшему лбу Кольки льня-
ной мягкий чубарик. Молчат вокруг, будто догадываются: парень выплясыва-
ет какую-то свою затаенную горькую боль. В окне на третьем этаже отодви-
гается край дорогой шторы - Валя смотрит на своего "шута". Она тоже
серьезна. Она тоже в плену исступленной, злой цыганочки. Три года назад
этой самой цыганочкой Колька "обаял" гордую Валю, больше гордую, чем...
Словом, в такие минуты она любит мужа.
Познакомился сибиряк Колька с Валюшей самым идиотским способом - за-
очно. Служил вместе с ее братом в армии, тот показал фотографию сест-
ры... Сразу несколько солдатских сердец взволновалось - Валя была краси-
вая. Запросили адрес, но брат Валин дал адрес только лучшему своему ко-
решу - Кольке. Колька отправил в Москву свою фотографию и с фотографией
- много "разных слов". Валя ответила... Завязалась переписка. Коля был
старше Валиного брата на год, демобилизовался раньше, поехал в Москву
один. Собралась вся Валина родня - смотреть Кольку. И всем Колька понра-
вился, и Вале тоже. Смущало, что у солдатика пока что одна душа да чуб-
чик, больше ничего нет, а главное, никакой специальности. Но решили, что
это дело наживное. Так Коля стал москвичом, даже домой не доехал, к ма-
тери,
Стали они с Валюшей жить-поживать, и потихоньку до них стало дохо-
дить, что они напрочь чужие друг другу люди. Но было поздно: через год у
них народилась дочка Нина, хорошенькая, круглолицая, беленькая... Колька
понял, что он тут сел намертво. Им сообща - родней - купили двухкомнат-
ную кооперативную квартиру (родные Вали все потомственные портные, и Ва-
ля тоже классная портниха). Колька много раз менял место работы, но вез-
де - сто, от силы сто двадцать рублей. А Валя имела до трехсот чистыми.
Она работала телеграфисткой: сутки работает, двое дома - шьет.
Горе началось с того, что Колька скоро обнаружил у жены огромную,
удивительную жадность к деньгам. Он попытался было воздействовать на
нее, что нельзя же так-то уж, но получил железный отпор.
- У нас в деревне и то бабы не такие жадные...
- Заткнись со своей деревней,- посоветовала Валя.- Ехай туда, кому ты
здесь нужен!
"Ну и влип... - терзался изумленный Колька. - Как влип!"
Он был парень не промах, хоть и "деревня", сроду не чаял и не гадал,
что судьба изобразит ему такую колоссальную фигу. В армии он много думал
о том, как он будет жить после демобилизации: во-первых, закончит деся-
тилетку в вечерней школе (у него было девять классов), во-вторых... И
в-третьих, и в-четвертых - все накрылось. Первый год он мыкался в поис-
ках подходящей работы - сам того не сознавая, он, оказывается, искал ра-
боту, которая бы подходила не ему самому, а жене Вале,- таковой не по-
дыскал, махнул рукой, остался грузчиком в торговой сети. Потом родилась
дочка, и все свободное время он должен был отдавать ей, так как скупая
Валя не наняла старушку, которая бы хоть гуляла с девочкой. Сама же ши-
ла, шила, шила. Десятилетка Колькина лопнула. Колька вечером сажал дочку
на скамеечку во дворе и играл ей на гармошке и пел кривляясь:

Моя мечта не струйка дыма,
Что тает вдруг в сиянье дня;
Но вы прошли с улыбкой мимо
И не заметили меня.

Дочка смеялась, а Кильке впору было заплакать злыми, бессильными сле-
зами. Он бы и уехал в деревню, но как подумает, что тогда он лишится до-
чери, так... Нет, это было выше сил, будь они хоть трижды сибирские -"
крепкие, способные вынести много. Все что угодно, только не это.
Полгода назад приезжала к ним мать Колькина, Валя приняла ее вежливо,
но мать все равно боялась ее, лишний раз боялась ступить по квартире,
боялась внучку на руки взять... Колька исказнился, глядя на мать. Когда
они остались одни, он упрекнул ее:
- Мам, ты че это?
- Че?
- Да какая-то... внучку на руки даже не взяла.
- Да боюсь я, сынок, че-нибудь не так сделаю.
- Ну, ты уж какая-то...
- Да ниче, че ты? Посмотрела вот - и слава богу. Хорошо живешь-то,
сынок, хорошо. Куда с добром!.. Слава те, господи! И живи. Она бабоч-
ка-то ниче, с карахтером, правда, но такая-то лучше, чем размазня ка-
ка-нибудь. Хозяйка. Живите с богом, Так и уехала мать с мыслью, что сын
живет хорошо.
Когда супруги после ее отъезда поругались из-за чего-то, Валя куснула
мужа в больное:
- Что же мамочка-то твоя?.. Приехала и сиди-ит, как... это... Ни обед
ни разу не сготовила, ни с внучкой не погуляла... Барыня кособокая.
Колька впервые тогда шваркнул жену по загривку. Она, ни слова не го-
воря, умотала к своим. Колька взял Нину, пошел в магазин, выпил, пришел
домой и стал ждать. И когда явились тесть с тещей, вроде не так тяжко
было толковать с ними.
- Ты смотри, смотри-и, парень! - говорили в два голоса тесть и теща и
стучали пальцами по столу. - Ты смотри-и!.. Ты - за рукоприкладство-то -
в один миг вылетишь из Москвы. Нашелся!.. Для тебя мы ее ростили, чтоб
ты руки тут распускал?! Не дорос! С ней вон какие ребята дружили, инже-
неры, не тебе чета...
- Что же вы сплоховали? Надо было хватать первого попавшегося и в
загс - инженера-то. Или они хитрей вас оказались? Удовольствие получили
- и в кусты? Как же вы так лопухнулись?
Тут они поперли на него в три голоса.
- Кретин! Сволочь!
- А вот мы счас милицию! А вот мы счас милицию вызовем!..
- Живет на все готовенькое, да еще!.. Сволочь!
- Голодранец поганый!
- Кретин!
Дочка Нина заплакала. Колька побелел, схватил топорик, каким мясо ру-
бят, пошел на тестя, на жену и на тещу. Негромко, но убедительно сказал:
- Если не прекратите орать, я вас всех, падлы... Всех уложу здесь!
С того раза поняли супруги Паратовы, что их жизнь безнадежно дала
трещину. Они даже сделали вид, что им как-то легче обоим стало, вольнее.
Валя стала куда-то уходить вечерами.
- Куда это? - спрашивал Колька, прищемив боль зубами.
- К заказчикам.
Спали, впрочем, вместе.
- Ну как заказчики? - интересовался ночью Колька, и похлопывал жену
по мягкому телу, и смеялся - не притворялся, действительно смех брал,
правда, нервный какой-то смех.
- Дурачок,- спокойно говорила Валя.- Не думай - не из таких.
- Вы не из таких,- соглашался Колька,- вы из таковских.
Бывало, что по воскресеньям они втроем - с дочкой - ездили куда-ни-
будь. Раза три ездили на ВДНХ, Заходили в шашлычную, Колька брал шашлы-
ки, бутылку хорошего вина, конфет дочери... Вкусно обедали, попивали ви-
но. Колька украдкой взглядывал на жену, думал: "Что мы делаем? Что дела-
ем, два дурака?! Можно же хорошо жить. Ведь умеют же другие!"
Смотрели на выставке всякую всячину, Колька любил смотреть сельхозма-
шины, подолгу простаивал перед тракторами, сеялками, косилками... Мысли
от машин перескакивали на родную деревню, и начинала болеть душа. Пони-
мал, прекрасно понимал: то, как он живет,- это не жизнь, это что-то
очень нелепое, постыдное, мерзкое... Руки отвыкли от работы, душа высы-
хает - бесплодно тратится на мелкие, мстительные, едкие чувства. Пить
научился с торгашами. Поработать не поработают, а бутылки три-четыре
"раздавят" в подвале (к грузчикам еще пристегнулись продавцы - мясники,
здоровые лбы, беззаботные, как колуны). Что же дальше? Дальше - плохо. И
чтобы не вглядываться в это отвратительное "дальше", он начинал думать о
своей деревне, о матери, о реке... Думал на работе, думал дома, думал
днем, думал ночами. И ничего не мог придумать, только травил душу, и хо-
телось выпить,
"Да что же?! Оставляют же детей! Виноват я, что так получилось?"
Люди давно разошлись по домам... А Колька сидит, тихонько играет -
подбирает что-то на слух, что-то грустное. И думает, думает, думает.
Мысленно он исходил свою деревню, заглянул в каждый закоулок, посидел на
берегу стремительной чистой реки.,, Он знал, если он приедет один, мать
станет плакать: это большой грех - оставить дите родное, станет просить
вернуться, станет говорить... О господи! Что делать? Окно на третьем
этаже открывается.
- Ты долго там будешь пилить? Насмешил людей, а теперь спать им не
даешь. Кретин! Тебя же счас во всех квартирах обсуждают!
Колька хочет промолчать.
- Слышишь, что ли? Нинка не спит!.. Клоун чертов.
- Закрой поддувало. И окно закрой - она будет спать.
- Кретин!
- Падла!
Окно закрывается. Но через минуту снова распахивается.
- Я вот расскажу кому-нибудь, как ты мечтал на выставке: "Мне бы вот
такой маленький трактор, маленький комбайник и десять гектаров земли".
Кулачье недобитое. Почему домой-то не поехал? В колхоз неохота идти? Об
единоличной жизни мечтаете с мамашей своей... Не нравится вам в колхо-
зе-то? Заразы, Мещаны.
Самое чудовищное, что жена Валя знала: отец Кольки, и дед, и вся род-
ня - бедняки в прошлом и первыми вошли в колхоз, Колька ей рассказывал.
Колька ставит гармонь на скамейку... Хватит! Надо вершить стог. Эта
добровольная каторга сделает его идиотом и пьяницей. Какой-то конец дол-
жен быть.
Скоро преодолел он три этажа... Влетел в квартиру, Жена Валя, зачуяв
недоброе, схватила дочь на руки.
- Только тронь! Только тронь посмей!..
Кольку било крупной дрожью.
- П-положь ребенка,- сказал он, заикаясь.
- Только тронь!..
- Все равно я тебя убью сегодня.- Колька сам подивился - будто не он
сказал эти страшные слова, а кто-то другой, сказал обдуманно.- Дождалась
ты своей участи... Не хотела жить на белом свете? Подыхай. Я тебя этой
ночью казнить буду.
Колька пошел на кухню, достал из ящика стола топорик... Делал все
спокойно, тряска унялась. Напился воды... Закрыл кран. Подумал, снова
зачем-то открыл кран.
- Пусть течет пока,-сказал вслух.
Вошел в комнату - Вали не было. Зашел в другую комнату - и там нет.
- Убежала.- Вышел на лестничную площадку, постоял... Вернулся в квар-
тиру.- Все правильно...
Положил топорик на место... Походил по кухне. Достал из потайного
места початую бутылку водки, налил стакан, бутылку опять поставил на
место. Постоял со стаканом... Вылил водку в раковину.
- Не обрадуетесь, гады.
Сел... Но тотчас встал - показалось, что на кухне очень мусорно. Он
взял веник, подмел.
- Так? - спросил себя Колька.- Значит, жена мужа в Париж провожала? -
Закрыл окно, закрыл форточку. Закрыл дверь. Закурил, курнул раза три
подряд поглубже, загасил папиросу. Взял карандаш и крупно написал на бе-
лом краешке газеты: "Доченька, папа уехал в командировку".
Положил газетку на видное место... И включил газ, обе горелки...
Когда рано утром пришли Валя, тесть и теща, Колька лежал на кухне, на
полу, уткнувшись лицом в ладони. Газом воняло даже на лестнице.
- Скотина! И газ не...- Но тут поняла Валя. И заорала.
Теща схватилась за сердце.
Тесть подошел к Кольке, перевернул его на спину.
У Кольки не успели еще высохнуть слезы... И чубарик его русый был
смят и свалился на бочок. Тесть потряс Кольку, приоткрыл пальцами его
веки... И положил тело опять в прежнее положение.
- Надо... это... милицию.

Василий Шукшин. Алеша Бесконвойный

Его звали-то не Алеша, он был Костя Валиков, но все в деревне звали
его Алешей Бесконвойным. А звали его так вот за что: за редкую в наши
дни безответственность, неуправляемость. Впрочем, безответственность его
не простиралась беспредельно: пять дней в неделе он был безотказный ра-
ботник, больше того - старательный работник, умелый (летом он пас кол-
хозных коров, зимой был скотником - кочегарил на ферме, случалось-ночное
дело -принимал, телят), но наступала суббота, и тут все: Алеша выпрягал-
ся, Два дня он не работал в колхозе: субботу и воскресенье. И даже уж и
забыли, когда это он завел такой порядок, все знали, что этот преподоб-
ный Алеша "сроду такой" - в субботу и воскресенье не работает- Пробова-
ли, конечно, повлиять на него, и не раз, но все без толку. Жалели вооб-
ще-то: у него пятеро ребятишек, из них только старший добрался до деся-
того класса, остальной чеснок сидел где-то еще во втором, в третьем, в
пятом... Так и махнули на него рукой. А что сделаешь? Убеждай его, не
убеждай - как об стенку горох. Хлопает глазами... "Ну, понял, Алеша?" -
спросят. "Чего?" - "Да нельзя же позволять себе такие вещи, какие ты се-
бе позволяешь! Ты же не на фабрике работаешь, ты же в сельском хо-
зяйстве! Как же так-то? А?" - "Чего?" - "Брось дурачка из себя строить!
Тебя русским языком спрашивают: будешь в субботу работать?" - "Нет. Меж-
ду прочим, насчет дурачка - я ведь могу тоже... дам в лоб разок, и ты
мне никакой статьи за это не найдешь. Мы тоже законы знаем. Ты мне ос-
корбление словом, я тебе - в лоб: считается - взаимность". Вот и погово-
ри с ним. Он даже на собрания не ходил в субботу.
Что же он делал в субботу?
В субботу он топил баню. Все. Больше ничего. Накалял баню, мылся и
начинал париться. Парился, как ненормальный, как паровоз, по пять часов
парился! С отдыхом, конечно, с перекуром... Но все равно это же какой
надо иметь организм! Конский?
В субботу он просыпался и сразу вспоминал, что сегодня суббота. И
сразу у него распускалась в душе тихая радость. Он даже лицом светлел.
Он даже не умывался, а шел сразу во двор - колоть дрова.
У него была своя наука - как топить баню. Например, дрова в баню шли
только березовые: они дают после себя стойкий жар. Он колол их аккурат-
но, с наслаждением...
Вот, допустим, одна такая суббота.
Погода стояла как раз скучная - зябко было, сыро, ветрено - конец ок-
тября. Алеша такую погоду любил. Он еще ночью слышал, как пробрызнул
дождик - постукало мягко, дробно в стекла окон и перестало. Потом в
верхнем правом углу дома, где всегда гудело, загудело - ветер наладился.
И ставни пошли дергаться. Потом ветер поутих, но все равно утром еще по-
тягивал - снеговой, холодный.
Алеша вышел с топором во двор и стал выбирать березовые кругляши на
расколку. Холод полез под фуфайку... Но Алеша пошел махать топориком и
согрелся.
Он выбирал из поленницы чурки потолще... Выберет, возьмет ее, как по-
росенка, на руки и несет к дровосеке.
- Ишь ты... какой,- говорил он ласково чурбаку.- Атаман какой...-
Ставил этого "атамана" на широкий пень и тюкал по голове.
Скоро он так натюкал большой ворох... Долго стоял и смотрел на этот
ворох. Белизна и сочность, и чистота сокровенная поленьев, и дух от них
- свежий, нутряной, чуть стылый, лесовой...
Алеша стаскал их в баню, аккуратно склал возле каменки, Еще потом бу-
дет момент - разжигать, тоже милое дело. Алеша даже волновался, когда
разжигал в каменке. Он вообще очень любил огонь.
Но надо еще наносить воды. Дело не столько милое, но и противного в
том ничего нет. Алеша старался только поскорей натаскать. Так семенил
ногами, когда нес на коромысле полные ведра, так выгибался длинной своей
фигурой, чтобы не плескать из ведер, смех смотреть. Бабы у колодца всег-
да смотрели. И переговаривались.
- Ты глянь, глянь, как пружинит! Чисто акробат!..
- И не плескает ведь!
- Да куда так несется-то?
- Ну, баню опять топит...
- Да рано же еще!
- Вот весь день будет баней заниматься. Бесконвойный он и есть...
Алеша.
Алеша наливал до краев котел, что в каменке, две большие кадки и еще
в оцинкованную ванну, которую от купил лет пятнадцать назад, в которой
по очереди перекупались все его младенцы. Теперь он ее приспособил в ба-
ню, И хорошо! Она стояла на полке, с краю, места много не занимала - не
мешала париться,- а вода всегда под рукой. Когда Алеша особенно заходил-
ся на полке, когда на голове волосы трещали от жары, он курял голову
прямо в эту ванну.
Алеша натаскал воды и сел на порожек покурить. Это тоже дорогая мину-
та - посидеть покурить. Тут же Алеша любил оглядеться по своему хо-
зяйству в предбаннике и в сарайчике, который пристроен к бане - продол-
жал предбанник. Чего только у него там не было! Старые литовки без че-
ренков, старые грабли, вилы... Но был и верстачок, и был исправный
инструмент: рубанок, ножовка, долота, стамески... Это все на воскре-
сенье, это завтра он тут будет упражняться.
В бане сумрачно и неуютно пока, но банный терпкий, холодный запах
разбавился уже запахом березовых поленьев - тонким, еле уловимым - это
предвестье скорого праздника. Сердце Алеши нет-нет да и подмоет радость
- подумает: "Сча-ас". Надо еще вымыть в бане: даже и этого не позволял
делать Алеша жене - мыть. У него был заготовлен голичок, песочек в ба-
ночке... Алеша снял фуфайку, засучил рукава рубахи и пошел пластать, по-
шел драить. Все перемыл, все продрал голиком, окатил чистой водой и про-
тер тряпкой. Тряпку ополоснул и повесил на сучок клена, клен рос рядом с
баней. Ну, теперь можно и затопить, Алеша еще разок закурил... Посмотрел
на хмурое небо, на унылый далекий горизонт, на деревню... Ни у кого еще
баня не топилась. Потом будут, к вечеру, на скорую руку, кое-как,
пых-пых... Будут глотать горький чад и париться, Напарится не напарится
- угорит, придет, хлястнется на кровать, еле живой, и думает, это баня,
Хэх!..
Алеша бросил окурок, вдавил его сапогом в мокрую землю и пошел то-
пить.
Поленья в каменке он клал, как и все кладут: два - так, одно - так,
поперек, а потом сверху. Но там - в той амбразуре-то, которая образует-
ся-то,- там кладут обычно лучины, бумагу, керосином еще навадились те-
перь обливать,- там Алеша ничего не клал: то полено, которое клал попе-
рек, он еще посередке ершил топором, и все, и потом эти заструги поджи-
гал - загоралось. И вот это тоже очень волнующий момент - когда разгора-
ется, Ах, славный момент!
Алеша присел на корточки перед каменкой и неотрывно смотрел, как
огонь, сперва маленький, робкий, трепетный, все становится больше, все
надежней. Алеша всегда много думал, глядя на огонь. Например: "Вот вы
там хотите, чтобы все люди жили одинаково... Два полена и то сгорают не-
одинаково, а вы хотите, чтоб люди прожили одинаково!" Или еще он сделал
открытие: человек, помирая, в конце в самом,- так вдруг захочет жить,
так обнадеется, так возрадуется какому-нибудь лекарству!.. Это знают. Но
точно так и палка любая: догорая, так вдруг вспыхнет, так озарится вся,
такую выкинет шапку огня, что диву даешься: откуда такая последняя сила?
Дрова хорошо разгорелись, теперь можно пойти чайку попить. Алеша
умылся из рукомойника, вытерся и с легкой душой пошел в дом. Пока он за-
нимался баней, ребятишки, один за одним, ушлепали в школу. Дверь - Алеша
слышал - то и дело хлопала, и скрипели воротца. Алеша любил детей, но
никто бы никогда так не подумал, что он любит детей: он не показывал.
Иногда он подолгу внимательно смотрел на какого-нибудь, и у него в груди
ныло от любви и восторга. Он все изумлялся природе: из чего получился
человек?! Ведь не из чего, из малой какой-то малости. Особенно он их лю-
бил, когда они были еще совсем маленькие, беспомощные. Вот уж, правда
что, стебелек малый: давай цепляйся теперь изо всех силенок, карабкайся.
Впереди много всякого будет - никаким умом вперед не скинешь. И они рас-
тут, карабкаются. Будь на то Алешина воля, он бы еще пятерых смастерил,
но жена устала. Когда пили чай, поговорили с женой.
- Холодно как уж стало. Снег, гляди, выпадет,- сказала жена.
- И выпадет. Оно бы и ничего, выпал-то, на сырую землю.
- Затопил?
- Затопил.
- Кузьмовна заходила... Денег занять.
- Ну? Дала?
- Дала. До среды, говорит, а там, мол, за картошку получит...
- Ну и ладно.- Алеше нравилось, что у них можно, например, занять де-
нег - все как-то повеселей в глаза людям смотришь. А то наладились:
"Бесконвойный, Бесконвойный". Глупые.- Сколько попросила-то?
- Пятнадцать рублей. В среду, говорит, за картошку получим...
- Ну и ладно. Пойду продолжать.
Жена ничего не сказала на это, не сказала, что иди, мол, или еще чего
в таком духе, но и другого чего тоже не сказала. А раньше, бывало, гово-
рила, до ругани дело доходило: надо то сделать, надо это сделать - не
день же целый баню топить! Алеша и тут не уступил ни на волос: в субботу
только баня. Все. Гори все синим огнем! Пропади все пропадом! "Что мне,
душу свою на куски порезать?!" - кричал тогда Алеша не своим голосом. И
это испугало Таисью, жену. Дело в том, что старший брат Алеши, Иван, вот
так-то застрелился. А довела тоже жена родная: тоже чего-то ругались,
ругались, до того доругались, что брат Иван стал биться головой об стен-
ку и приговаривать: "Да до каких же я пор буду мучиться-то?! До каких?!
До каких?!" Дура жена вместо того, чтобы успокоить его, взяла да еще
подъелдыкнула: "Давай, давай... Сильней! Ну-ка, лоб крепче или стенка?"
Иван сгреб ружье... Жена брякнулась в обморок, а Иван полыхнул себе в
грудь, Двое детей осталось. Тогда-то Таисью и предупредили: "Смотри... а
то не в роду ли это у их". И Таисья отступилась.
Напившись чаю, Алеща покурил в тепле, возле печки, и пошел опять в
баню. А баня вовсю топилась.
Из двери ровно и сильно, похоже, как река заворачивает, валил, плавно
загибаясь кверху, дым. Это первая пора, потом, когда в каменке накопится
больше жару, дыму станет меньше. Важно вовремя еще подкинуть: чтоб и не
на угли уже, но и не набить тесно - огню нужен простор. Надо, чтоб горе-
ло вольно, обильно, во всех углах сразу. Алеша подлез под поток дыма к
каменке, сел на пол и несколько времени сидел, глядя в горячий огонь.
Пол уже маленько нагрелся, парит; лицо и коленки достает жаром, надо
прикрываться. Да и сидеть тут сейчас нежелательно: можно словить неза-
метно угару. Алеша умело пошевелил головешки и вылез из бани. Дел еще
много: надо заготовить веник, надо керосину налить в фонарь, надо веток
сосновых наготовить... Напевая негромко нечто неопределенное - без слов,
голосом, Алеша слазал на полок бани, выбрал там с жердочки веник поплот-
нее, потом насек на дровосеке сосновых лап - поровней, без сучков, сло-
жил кучкой в предбаннике. Так, это есть. Что еще? фонарь!.. Алеша нырнул
опять под дым, вынес фонарь, поболтал - надо долить. Есть, но... чтоб уж
потом ни о чем не думать. Алеша все напевал... Какой желанный покой на
душе, господи! Ребятишки не болеют, ни с кем не ругался, даже денег в
займы взяли... Жизнь: когда же самое главное время ее? Может, когда вою-
ют? Алеша воевал, был ранен, поправился, довоевал и всю жизнь потом с
омерзением вспоминал войну. Ни одного потом кинофильма про войну не
смотрел - тошно. И удивительно на людей - сидят смотрят! Никто бы не по-
верил, но Алеша серьезно вдумывался в жизнь: что в ней за тайна, надо ее
жалеть, например, или можно помирать спокойно - ничего тут такого осо-
бенного не осталось? Он даже напрягал свой ум так: вроде он залетел -
высоко-высоко - и оттуда глядит на землю... Но понятней не становилось:
представлял своих коров на поскотине - маленькие, как букашки... А про
людей, про их жизнь озарения не было. Не озаряло. Как все же: надо жа-
леть свою жизнь или нет? А вдруг да потом, в последний момент, как зао-
решь, что вовсе не так жил, не то делал? Или так не бывает? Помирают же
другие - ничего: тихо, мирно. Ну, жалко, конечно, грустно: не так уж тут
плохо. И вспоминал Алеша, когда вот так вот подступала мысль, что здесь
не так уж плохо,- вспоминал он один момент в своей жизни. Вот какой.
Ехал он с войны... Дорога дальняя - через всю почти страну. Но ехали
звонко - так-то ездил бы. На одной какой-то маленькой станции, еще за
Уралом, к Алеше подошла на перроне молодая женщина и сказала:
- Слушай, солдат, возьми меня - вроде я твоя сестра... Вроде мы слу-
чайно здесь встретились. Мне срочно ехать надо, а никак не могу уехать.
Женщина тыловая, довольно гладкая, с родинкой на шее, с крашеными гу-
бами... Одета хорошо. Ротик маленький, пушок на верхней губе. Смотрит -
вроде пальцами трогает Алешу, гладит. Маленько вроде смущается, но все
же очень бессовестно смотрит, ласково. Алеша за всю войну не коснулся ни
одной бабы... Да и до войны-то тоже горе: на вечеринках только целовался
с девками. И все. А эта стоит смотрит странно... У Алеши так заломило
сердце, так он взволновался, что и оглох, и рот свело.
Но, однако, поехали.
Солдаты в вагоне тоже было взволновались, но эта, ласковая-то, так
прилипла к Алеше, что и подступаться как-то неловко. А ей ехать близко,
оказывается: через два перегона уж и приехала. А дело к вечеру. Она
грустно так говорит:
- Мне от станции маленько идти надо, а я боюсь. Прямо не знаю, что
делать...
- А кто дома-то? - разлепил рот Алеша.
- Да никого, одна я.
- Ну, так я провожу,- сказал Алеша.
- А как же ты? -- удивилась и обрадовалась женщина.
- Завтра другим эшелоном поеду... Мало их!
- Да, их тут каждый день едет...- согласилась она.
И они пошли к ней домой, Алеша захватил, что вез с собой: две пары
сапог офицерских, офицерскую же гимнастерку, ковер немецкий, и они пош-
ли. И этот-то путь до ее дома, и ночь ту грешную и вспоминал Алеша.
Страшная сила - радость не радость - жар,и немота, и ужас сковали Алешу,
пока шли они с этой ласковой... Так было томительно и тяжко, будто прог-
ретое за день июньское небо опустилось, и Алеша еле передвигал пудовые
ноги, и дышалось с трудом, и в голове все сплюснулось. Но и теперь все
до мелочи помнил Алеша. Аля, так ее звали, взяла его под руку... Алеша
помнил, какая у нее была рука - мяконькая, теплая под шершавеньким креп-
дешином. Какого цвета платье было на ней, он, правда, не помнил, но ко-
лючечки остренькие этого крепдешина, некую его теплую шершавость он
всегда помнил и теперь помнит. Он какой-то и колючий и скользкий, этот
крепдешин. И часики у нее на руке помнил Алеша - маленькие (трофейные),
узенький ремешок врезался в мякоть руки. Вот то-то и оглушило тогда, что
женщина сама - просто, доверчиво - взяла его под руку и пошла потом,
прикасаясь боком своим мяконьким к нему... И тепло это - под рукой ее -
помнил же. Да... Ну, была ночь. Утром Алеша не обнаружил ни Али, ни сво-
их шмоток. Потом уж, когда Алеша ехал в вагоне (документы она не взяла),
он сообразил, что она тем и промышляла, что встречала эшелоны и выбирала
солдатиков поглупей. Но вот штука-то - спроси она тогда утром: отдай,
мол, Алеша, ковер немецкий, отдай гимнастерку, отдели сапоги - все отдал
бы. Может, пару сапог оставил бы себе. Вот ту Алю крепдешиновую и вспо-
минал. Алеша, когда оставался сам с собой, и усмехался. Никому никогда
не рассказывал Алеша про тот случай, а он ее любил, Алю-то. Вот как.
Дровишки прогорели... Гора, золотая, горячая, так и дышала, так и валил
жар. Огненный зев нет-нет да схватывал синий огонек... Вот он - угар.
Ну, давай теперь накаляйся все тут - стены, полок, лавки... Потом не
притронешься.
Алеша накидал на пол сосновых лап - такой будет потом Ташкент в лесу,
такой аромат от этих веток, такой вольный дух, черт бы его побрал,-
славно! Алеша всегда хотел не суетиться в последний момент, но не справ-
лялся. Походил по ограде, прибрал топор... Сунулся опять в баню - нет,
угарно. Алеша пошел в дом.
- Давай бельишко,- сказал жене, стараясь скрыть свою радость - она
почему-то всех раздражала, эта его радость субботняя. Черт их тоже пой-
мет, людей: сами ворочают глупость за глупостью, не вылезают из глупос-
тей, а тут, видите ли, удивляются, фыркают, не понимают.
Жена Таисья молчком открыла ящик, усунулась под крышку... Это вторая
жена Алеши, Первая, Соня Полосухина, умерла. От нее детей не было. Алеша
меньше всего про них думал: и про Соню, и про Таисью. Он разболокся до
нижнего белья, посидел на табуретке, подобрав поближе к себе босые ноги,
испытывая в этом положении некую приятность, Еще бы закурить... Но ку-
рить дома он отвык давно уж - как пошли детишки.
- Зачем Кузьмовне деньги-то понадобились? - спросил Алеша.
- Не знаю. Да кончились - от и понадобились. Хлеба небось не на что
купить.
- Много они картошки-то сдали?
- Воза два отвезли... Кулей двадцать.
- Огребут деньжат!
- Огребут, Все колют... Думаешь, у них на книжке нету?
- Как так нету! У Соловьевых да нету!
- Кальсоны-то потеплей дать? Или бумажные пока?..
- Давай бумажные, пока еще не так нижет.
- На.
Алеша принял свежее белье, положил на колени, посидел еще несколько,
думая, как там сейчас, в бане.
- Так... Ну ладно.
- У Кольки ангина опять.
- Зачем же в школу отпустила?
- Ну...- Таисья сама не знала, зачем отпустила.- Чего будет пропус-
кать. И так-то учится через пень колоду.
- Да...- Странно, Алеша никогда всерьез не переживал болезнь своих
детей, даже когда они тяжело болели,- не думал о плохом. Просто как-то
не приходила эта мысль.
И ни один, слава богу, не помер. Но зато как хотел Алеша, чтоб дети
его выучились, уехали бы в большой город и возвысились там до почета и
уважения. А уж летом приезжали бы сюда, в деревню, Алеша суетился бы
возле них - возле их жен, мужей, детишек ихних... Ведь никто же не зна-
ет, какой Алеша добрый человек, заботливый, а вот те, городские-то, сра-
зу бы это заметили. Внучатки бы тут бегали по ограде... Нет, жить, ко-
нечно, имеет смысл. Другое дело, что мы не всегда умеем. И особенно это
касается деревенских долбаков - вот уж упрямый народишко! И возьми даже
своих ученых людей - агрономов, учителей: нет зазнавитее человека, чем
свой, деревенский же, но который выучился в городе и опять приехал сюда.
Ведь она же идет, она же никого не видит! Какого бы она малого росточка
ни была, а все норовит выше людей глядеть. Городские, те как-то умеют,
собаки, и культуру свою показать, и никого не унизить. Он с тобой, нао-
борот, первый поздоровается.
- Так... Ну ладно,- сказал Алеша.- Пойду.
И Алеша пошел в баню. Очень любил он пройти из дома в баню как раз
при такой погоде, когда холодно и сыро. Ходил всегда в одном белье, на-
рочно шел медленно, чтоб озябнуть. Еще находил какое-нибудь заделье по
пути: собачью цепь распутает, пойдет воротца хорошенько прикроет. Это
чтоб покрепче озябнуть.
В предбаннике Алеша разделся донага, мельком оглядел себя - ничего,
крепкий еще мужик. А уж сердце заныло - в баню хочет. Алеша усмехнулся
на свое нетерпение. Еще побыл маленько в предбаннике... Кожа покрылась
пупырышками, как тот самый крепдешин, хэх... Язви тебя в душу, чего
только в жизни не бывает! Вот за что и любил Алеша субботу: в субботу он
так много размышлял, вспоминал, думал, как ни в какой другой день. Так
за какие же такие великие ценности отдавать вам эту субботу? А?

Догоню, догоню, догоню,
Хабибу догоню!..-

пропел Алеша негромко, открыл дверь и ступил в баню.
Эх, жизнь!.. Была в селе общая баня, и Алеша сходил туда разок - для
ощущения. Смех и грех! Там как раз цыгане мылись. Они не мылись, а в ос-
новном пиво пили. Мужики ворчат на них, а они тоже ругаются: "Вы не по-
нимаете, что такое баня!" Они понимают! Хоть, впрочем, в такой-то бане,
как общая-то, только пиво и пить сидеть. Не баня, а недоразумение ка-
кое-то. Хорошо еще не в субботу ходил; в субботу истопил свою и смыл к
чертовой матери все воспоминания об общественной бане.
...И пошла тут жизнь-вполне конкретная, но и вполне тоже необъясни-
мая-до краев дорогая и родная. Пошел Алеша двигать тазы, ведра...- стал
налаживать маленький Ташкент. Всякое вредное напряжение совсем отпустило
Алешу, мелкие мысли покинули голову, вселилась в душу некая цельность,
крупность, ясность - жизнь стала понятной. То есть она была рядом, за
окошечком бани, но Алеша стал недосягаем для нее, для ее суетни и злос-
ти, он стал большой и снисходительный. И любил Алеша - от полноты и по-
коя - попеть пока, пока еще не наладился париться. Наливал в тазик воду,
слушал небесно-чистый звук струи и незаметно для себя пел негромко. Пе-
сен он не знал: помнил только кое-какие деревенские частушки да обрывки
песен, которые пели дети дома. В бане он любил помурлыкать частушки.

Погляжу я по народу -
Нет моего милого,-

спел Алеша, зачерпнул еще воды.

Кучерявый чуб большой,
Как у Ворошилова.

И еще зачерпнул, еще спел:

Истопила мама баню,
Посылает париться.
Мне, мамаша, не до бани -
Миленький венчается.

Навел Алеша воды в тазике... А в другой таз, с кипятком, положил пока
веник - распаривать. Стал мыться... Мылся долго, с остановками. Сидел на
теплом полу, на ветках, плескался и мурлыкал себе:

Я сама иду дорогой,
Моя дума - стороной.
Рано, милый, похвалился,
Что я буду за тобой.

И точно плывет он по речке - плавной и теплой, а плывет как-то стран-
но и хорошо - сидя. И струи теплые прямо где-то у сердца.
Потом Алеша полежал на полке - просто так. И вдруг подумал: а что,
вытянусь вот так вот когда-нибудь... Алеша даже и руки сложил на груди и
полежал так малое время. Напрягся было, чтоб увидеть себя, подобного, в
гробу. И уже что-то такое начало мерещиться - подушка вдавленная, новый
пиджак... Но душа воспротивилась дальше, Алеша встал и, испытывая некое
брезгливое чувство, окатил себя водой, И для бодрости еще спел:

Эх, догоню, догоню, догоню,
Хабибу до-го-ню!

Ну ее к черту! Придет-придет, чей раньше времени тренироваться!
Странно, однако же: на войне Алеша совсем не думал про смерть - не боял-
ся. Нет, конечно, укрывался от нее как мог, но в такие вот подробности
не входил. Ну ее к лешему! Придет - придет, никуда не денешься. Дело не
в этом. Дело в том, что этот праздник на земле - это вообще не праздник,
не надо его и понимать как праздник, не надо его и ждать, а надо спокой-
но все принимать и "не суетиться перед клиентом". Алеша недавно услышал
анекдот о том, как опытная сводня учила в бардаке своих девок: "Главное,
не суетиться перед клиентом". Долго Алеша смеялся и думал: "Верно, суе-
тимся много перед клиентом". Хорошо на земле, правда, но и прыгать коз-
лом - чего же? Между прочим, куда радостнее бывает, когда радость эту не
ждешь, не готовишься к ней. Суббота - это другое дело, субботу он как
раз ждет всю неделю. Но вот бывает; плохо с утра, вот что-то противно, а
выйдешь с коровами за село, выглянет солнышко, загорится какойнибудь
куст тихим огнем сверху... И так вдруг обогреет тебя нежданная радость,
так хорошо сделается, что станешь и стоишь, и не заметишь, что стоишь и
улыбаешься. Последнее время Алеша стал замечать, что он вполне осознанно
лг"бит. Любит степь за селом, зарю, летний день... То есть он вполне по-
нимал, что он - любит. Стал стучаться покой в душе - стал любить. Людей
труднее любить, но вот детей и степь, например, он любил все больше и
больше.
Так думал Алеша, а пока он так думал, руки делали. Он вынул распарен-
ный душистый веник из таза, сполоснул тот таз, навел в нем воды попрох-
ладней... Дальше зачерпнул ковш горячей воды из котла и кинул на каменку
- первый, пробный. Каменка ахнула и пошла шипеть и клубиться. Жар вце-
пился в уши, полез в горло... Алеша присел, переждал первый натиск и по-
том только взобрался на полок. Чтобы доски полка не поджигали бока и
спину, окатил их водой из тазика. И зашуршал веничком по телу. Вся-то
ошибка людей, что они сразу начинают что есть силы охаживать себя вени-
ком. Надо-сперва почесать себя - походить веником вдоль спины, по бокам,
по рукам, по ногам... Чтобы он шепотком, шепотком, шепотком пока. Алеша
искусно это делал: он мелко тряс веник возле тела, и листочки его, точно
маленькие горячие ладошки, касались кожи, раззадоривали, вызывали неис-
товое желание сразу исхлестаться. Но Алеша не допускал этого, нет. Он
ополоснулся, полежал... Кинул на каменку еще полковша, подержал веник
под каменкой, над паром, и поприкладывал его к бокам, под коленки, к по-
яснице... Спустился с полка, приоткрыл дверь и присел на скамеечку поку-
рить. Сейчас даже малые остатки угарного газа, если они есть, уйдут с
первым сырым паром. Каменка обсохнет, камни снова накалятся, и тогда
можно будет париться без опаски и вволю. Так-то, милые люди.
...Пришел Алеша из бани, когда уже темнеть стало. Был он весь новый,
весь парил. Скинул калоши у порога и по свежим половичкам прошел в гор-
ницу. И прилег на кровать. Он не слышал своего тела, мир вокруг покачи-
вался согласно сердцу.
В горнице сидел старший сын Борис, читал книгу.
- С легким паром! - сказал Борис.
- Ничего,- ответил Алеша, глядя перед собой.- Иди в баню-то.
- Сейчас пойду.
Борис, сын, с некоторых пор стал не то что стыдиться, а как-то нелов-
ко ему было, что ли,- стал как-то переживать, что отец его скотник и
пастух. Алеша заметил это и молчал. По первости его глубоко обидело та-
кое, но потом он раздумался и не показал даже вида, что заметил перемену
в сыне. От молодости это, от больших устремлений. Пусть. Зато парень вы-
махал рослый, красивый, может, бог даст, и умишком возьмет. Хорошо бы.
Вишь, стыдится, что отец пастух... Эх, милый! Ну, давай, давай целься
повыше, глядишь, куда-нибудь и попадешь. Учится хорошо. Мать говорила,
что уж и девчонку какую-то провожает... Все нормально. Удивительно вооб-
ще-то, но все нормально.
- Иди в баню-то,- сказал Алеша.
- Жарко там?
- Да теперь уж какой жар!.. Хорошо. Ну, жарко покажется, открой отду-
шину.
Так и не приучил Алеша сыновей париться: не хотят. В материну породу,
в Коростылевых. Он пошел собираться в баню, а Алеша продолжал лежать.
Вошла жена, склонилась опять над ящиком - достать белье сыну.
- Помнишь,- сказал Алеша,- Маня у нас, когда маленькая была, стишок
сочинила:

Белая березка
Стоит под дождем,
Зеленый лопух ее накроет,
Будет там березке тепло и хорошо.

Жена откачнулась от ящика, посмотрела на Алешу... Какое-то малое вре-
мя вдумывалась в его слова, ничего не поняла, ничего не сказала, усуну-
лась опять в сундук, откуда тянуло нафталином. Достала белье, пошла в
прихожую комнату. На пороге остановилась, повернулась к мужу.
- Ну и что? - спросила она.
- Что?
- Стишок-то сочинила... К чему ты?
- Да смешной, мол, стишок-то.
Жена хотела было уйти, потому что не считала нужным тратить теперь
время на пустые слова, но вспомнила что-то и опять оглянулась.
- Боровишку-то загнать надо да дать ему - я намешала там. Я пойду ре-
бятишек в баню собирать. Отдохни да сходи приберись.
- Ладно,
Баня кончилась. Суббота еще не кончилась, но баня уже кончилась.

Василий Шукшин.
А поутру они проснулись...

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

Повесть для театра
[*] Повесть осталась незавершенной.

Рано-рано утром, во тьме, кто-то отчаянно закричал:
-- Где я?! Э-эй!.. Есть тут кто-нибудь?! Где я?..
И во тьме же, рядом, заговорили недовольные голоса, сразу несколько.
-- На том свете. Чего орешь-то?
-- Где я? Где мы?..
-- На том свете. Чего орешь-то?
-- Ну чего зря пугать человека! Не на том свете, а в морге пока. У меня
вон номерок на ноге... вот он -- болтается, чую. Интересно, какой я по
счету?
-- А где мы? Чего зубоскалите-то? Где, я спрашиваю?!
-- Не ори, а то я подумаю сдуру, что ты моя жена и полезу целоваться;
она всегда орет с утра. Она орет, а я ей -- раз -- поцелуйчик: на, только не
вопи.
-- Ну и как? -- поинтересовался хриплый басок. -- Помогает?
-- Слабо...
-- Если б ты ей четвертным рот залепил, она бы замолкла.
-- Четвертного у меня с утра... Я за четвертной-то сам зареву не хуже
слона... А ты мне лепи четвертные.
-- Где мы находимся, я вас спрашиваю?! -- опять закричал тот,
истеричный.
Тут вспыхнул свет... И видно стало, что это -- вытрезвитель. И лежат в
кроватках под простынями восемь голубчиков... Смотрят друг на друга -- век
не виделись.
Открылась железная дверь, и в комнату вошел дежурный старшина.
-- Чего кричите? -- спросил он. -- Кто кричал?
-- Я, -- сказал человек довольно интеллигентного вида. Он хотел встать
с кровати, но, обнаружив, что он почти голый, запахнулся простыней и тогда
только встал. И подошел к старшине... -- У меня к вам вопрос: скажите,
пожалуйста, где я нахожусь? -- он стоял перед старшиной, как древний
римлянин, довольно знатный, но крепко с похмелья. -- Я что-то не могу понять
-- что это здесь?
-- Санаторий "Светлые горы".
-- Что за шуточки! -- повысил голос интеллигент. -- Я вас серьезно
спрашиваю.
-- Ложись, -- показал старшина, -- и жди команды. Серьезно он
спрашивает... Это тебя счас будут серьезно спрашивать.
Интеллигент струсил.
-- Простите... Вы в каком звании, я без очков не вижу? Где-то потерял
очки, знаете...
-- Генерал-майор.
Древний помятый римлянин стоял и смотрел на старшину.
-- Я вас не понимаю, -- сказал он. -- Вы всегда с утра острите?
-- Чтоб тишина была, -- велел старшина. И пошел к двери.
-- Товарищ старшина!.. -- вежливо позвал его здоровенный детина, сосед
очкарика по кровати. -- У вас закурить не будет?
-- Не будет, -- жестко сказал старшина. И вышел. И закрыл дверь на
ключ.
-- Опять по пятницам, -- запел детина, качая голос; он был, наверно,
урка, -- пойдут х-свидания-а, и слезы горькие моей... Ложись, очкарь. Что ты
волну поднял? Мы находимся в медвытрезвителе... какого района, я, правда,
не знаю. Кто знает, в каком мы районе?
-- Районе!.. -- сказал мрачный человек. -- Я город-то не знаю.
Очкарик ринулся взволнованно ходить по комнате.
-- Слушай, ты мне действуешь на нервы, -- зло сказал урка, -- сядь.
-- Что значит действую на нервы? Что значит сядь?
-- Значит, не мельтеши. А то я гляжу на тебя -- и мне всякие покойники
в башку лезут.
-- Но что я мог такого сделать? -- все не унимался очкарик. И все
ходил и ходил, как маятник. -- Почему меня... не домой, а куда-то... черт
его знает куда? Что они, озверели?
-- Ты понял! -- воскликнул урка. -- Убил человека и еще ходит
удивляется!.. Во, тип-то.
Очкарик остановился... и даже рот у него открылся сам собой.
-- Как это? Вы что?..
-- Что?
-- Человека?..
-- Нет, шимпанзе. Что ты дурачка-то из себя строишь? Ты же не на
следствии пока. Перед следователем потом валяй ваньку, а перед нами нечего.
-- Да-а, милок, -- сочувственно протянул маленький сухонький
человечек, -- вляпают тебе... Но ты напирай, что -- неумышленно. А то...
это... как бы того... не это...
-- Он же выпимши был, -- заспорил с сухоньким некто курносый, с женским
голосом. -- Чего ты намекаешь тут -- "того", "не того"?.. Человек был
выпимши. Вишь, он даже не помнит, как попал сюда.
-- Теперь это не считается, -- приподнялся на локте сухонький; видно,
любитель был поспорить. -- Теперь что был выпимши, что не был -- один черт.
-- Наоборот! -- воскликнул урка. -- Отягчающее мешок обстоятельство. За
что ты его под трамвай-то толкнул?
Очкарик стоял белый, как простыня... И вертел головой то туда, то сюда,
где говорили.
-- Вы что? -- сказал он трагическим голосом, тихо.
-- Что?
-- Какого человека?
-- Это тебе лучше знать. Шли, спорили про какие-то уравнения... -- стал
рассказывать урка. -- Как раз ехал трамвай, этот -- чух его под трамвай!..
Того -- пополам. Жутко смотреть было. Народу сразу сбежалось!.. Седой такой
лежал... он головой к тротуару упал, а вторая половина под трамваем. И
портфель так валяется...
-- Ты видел, что ли? -- спросил сухонький.
-- Я видел!.. -- повторил по-одесски урка. -- А почему я здесь? А
потому что я сзади шел. А когда стали свидетелей собирать, я заартачился...
нагрубил милиционеру...
-- Тьфу!.. Из-за какого-то уравнения -- человека под трамвай! --
искренне и глубоко возмутился человек с женским голосом; он был очень
нервный человек, даже какой-то сосредоточенно-нервный. -- Что уж в том
уравнении? Сели на лавочку и решили...
-- Совсем одичал народ, -- негромко, сам себе, промолвил мрачный. --
Убить -- запросто.
Парень крестьянского облика не принимал участия в этом страшном
разговоре, лежал, смотрел в потолок...
Вдруг он сел и с ужасом сказал:
-- А не убил ли и я кого?
И так это у него простодушно вышло, с таким неподдельным ужасом, что
некоторые невольно -- через силу -- засмеялись.
-- Ты откуда будешь-то? -- спросил его сосед, весьма потертый, весьма
и весьма, видно, стреляный воробей, электрик, как он впоследствии
отрекомендовался.
-- Из Окладихи, -- сказал парень. -- Тракторист.
-- Ого! -- удивились. -- Куда тебя занесло.
-- Что, тоже кого-нибудь убил?
-- Нет, он, наверно, теще всыпал, -- предположил электрик. -- Или
соседа поджег.
-- У меня теща хорошая, -- сказал парень.
-- Ну, соседа поджег.
Парень мучительно вспоминал:
-- Неужели Мишке чего?.. Я, вообще-то, сулился его свинье глаз выбить:
повадилась в огород, зараза, спасу нет. Говорю, да надень ты ей эту...
крестовину, у нас такую надевают свинешкам на шею, забыл, как называется,
-- чтоб они в дырки в городьбе не пролезали... Надень, ты, говорю, ей эту
штуку, житья же нет от твоей свиньи! Он мне: "Сам надевай". -- "Тогда, --
говорю, -- я ей глаз выбью, она будет по кругу ходить -- и в свой же огород
придет".
-- Это ты точно рассчитал, -- похвалил электрик. Ему очень понравилась
техническая мысль тракториста, он даже стал показывать пальцем на простыне
схему движения свиньи. -- Значит, она вышла из дома и направилась в твой
огород... Так? Но у ней же косинус, поэтому она загнет такой круг -- от так
от пойдет -- пойдет -- пойдет -- и придет к себе же в огород. А сама будет
думать, что она -- в твоем огороде.
-- Да она-то!.. -- воскликнул тракторист. -- Пусть как хочет, так и
думает, зараза, меня не волнует. Главное, Мишка бы задумался. Неужели я ей
все же вышиб глаз?
-- Ну, особо-то не переживай: за глаз больше семи суток не дадут.
-- Или заставят стеклянный вставить, -- хихикнул сухонький.
Остолбеневший очкарик сдвинулся наконец с места и подсел было к урке.
-- Слушайте, вы что...
-- Не садись ко мне! -- закричал урка испуганно. -- Я тебя не знаю!
Первый раз вижу!..
Очкарик вскочил, как ошпаренный... И беспомощно посмотрел на всех.
Некоторое время все молчали.
-- У тя семья-то есть? -- спросил его электрик.
-- А? Семья? -- потерянно переспросил интеллигент. -- Нет, вы что,
разыгрываете меня, что ли?
На него горестно и серьезно смотрели.
-- Ну что, что-о?! -- чуть не заплакал очкарик. -- Что смотрите-то?!
-- Молодой еще...
-- Может, и хорошо, что молодой: не такой старый выйдет.
-- Так-то оно так... если, конечно, не... это... не того... -- это
разговаривали между собой электрик и сухонький. -- Могут ведь и... того...
Как посмотрят.
-- Да, это уж какое примут решение.
-- Из-за какого-то уравнения!..
-- Да расстреляют, -- открыто ляпнул нервный с женским голосом. --
Чего тут гадать-то? Ученого же толкнул...
-- А? -- машинально спросил очкарик.
-- Кого толкнул под трамвай-то? Ученого?
Вместо ответа очкарик бросился к двери и забарабанил в нее кулаками.
-- Откройте! Откройте, пожалуйста!.. Я хочу спросить!
Дверь скоро открылась... Заглянул старшина.
-- Что такое?
-- Что я вчера сделал? Я не помню... Что я сделал? Почему они про
какое-то...
Старшина захлопнул дверь и, запирая ее снаружи на ключ, сказал:
-- Скоро скажут, что сделал. Больше не стучать.
-- Товарищи, -- взмолился очкарик, обращаясь ко всем, к урке в
частности, -- да вы что? Не мог я человека под трамвай...
-- Крепись, -- сказал ему мрачный человек.
-- Вот хуже нет этих!.. -- с некоторой даже брезгливостью сказал урка.
-- Чего теперь психовать-то? Сделал -- сделал, все. Нет, он будет окружающим
кишки мотать, на нервы, падла, действовать. Ляжь -- и жди.
-- Ученого толкнул или нет? -- все хотел понять нервный.
-- Ну а как же? Раз об уравнениях шли спорили... Это Иван вон ни с кем
не спорил, а взял и рассчитал, как свинья будет ходить с одним глазом. И так
точно рассчитал! -- электрику очень нравился расчет тракториста. -- Это же
надо так рассчитать. Вот же и Ванька!..
-- Вспомнил! -- сказал тракторист. И сел. -- Никакой свиньи не было: я
выехал трактором на асфальт.
-- Ну? И что? -- не понял электрик.
-- Что... Не положено, что. Я вижу: приближаются на коляске... А у
меня с собой бутылка была, я домой ехал, в баню торопился, поэтому на
асфальт выехал -- угол срезать...
-- Ничего не понимаю: какой угол?
-- Чтоб сократить маленько. Если от Игренева на Окладиху идти проселком
-- это семь километров, а если маленько асфальта прихватить...
-- Ну, ну?
-- Ну, думаю, все равно они ее счас найдут... Пока они приближались, я
ее всю осадил.
-- Бутылку?
-- Ну.
Тут все даже привстали от удивления. Не все поверили.
-- Всю бутылку?
-- Всю.
-- С какой же скоростью они ехали? -- опять живо заинтересовался
электрик. -- На коляске-то.
-- Ты спроси, с какой скоростью он пил? Не верю, -- заявил сухонький.
-- Что, насос, что ли?
-- А далеко ты их увидел? -- поинтересовался и урка.
-- За километр примерно. Оглянулся -- догоняют...
-- Можно успеть, -- авторитетно сказал урка. -- Запросто. С какой бы
скоростью они ни ехали. Надо только бутылку вот так вот раскрутить...
Тут в комнату вошла -- ее впустил старшина -- тетя Нюра с ведром и
тряпкой.
-- Всем лежать, -- приказала тетя Нюра. -- Курева не просить, в магазин
не провоцировать -- не положено.
-- Здравствуй, тетя Нюра, -- ласково сказал электрик. -- Доброе
утречко! Чего это ты спозаранку не в настроении?
-- О, опять тут? -- не очень удивилась тетя Нюра.
-- Тут, тут... Как поется: де-евушки, где вы? Тута, тута!..
-- И я тут, теть Нюр, -- хихикнул сухонький. -- Не узнаешь?
Тетя Нюра пригляделась... И узнала.
-- Опять жена привела?
Сухонький на это почему-то обиделся.
-- Что значит, жена? Что я, телок, что ли, бессловесный, что она каждый
раз будет приводить меня к вам на веревочке? -- сухонький помолчал и сказал
не без гордости: -- Меня привезли.
Тетя Нюра оглянулась на дверь... И скоренько полезла рукой куда-то под
фартук себе.
-- По одному -- у окошка вон, чтоб запаху не было... В порядке живой
очереди.
Первым вскочил шустрый электрик, взял у тети Нюры сигаретку, спички и
пошел к окну курить.
-- Я за тобой, -- застолбил сухонький.
Но тут встал урка, запахнулся простыней, подошел к электрику и отнял у
него сигарету.
-- После меня будете, -- сказал он.
-- Ты чего тут? -- возмутилась добрая тетя Нюра. -- Ну-ка отдай сейчас
же! А то огрею вот тряпкой, будешь знать, как отбирать. Здоровый?.. Иди в
цирк гири поднимать, а обижать не смей!
-- Спокойно, тетя Нюра, -- сказал урка, затягиваясь сигаретой. -- Не
поднимай волны.
-- Отдай, -- кратко сказал мрачный человек, дядя решительный и еще
более здоровый, чем урка.
Урка значительно посмотрел на мрачного... И отдал сигаретку электрику.
И лег.
-- Там будешь свои порядки устанавливать, -- еще сказал мрачный, -- а
здесь... пока рано.
Урка опять значительно посмотрел на мрачного. Всем стало как-то не по
себе.
-- Ну, ладно, -- сказал сухонький урке, -- так и быть -- будешь за ним,
а я за тобой.
-- Чего это? -- уперся мрачный. -- Будешь, как занял, я за тобой, а за
мной... Ты куришь? -- повернулся он к нервному с тонким голосом.
-- Нет, -- откликнулся тот. -- Бросил. У меня язва луковицы
двенадцатиперстной кишки.
-- А ты? Кандидат?
-- Я? -- очнулся очкарик. -- Нет.
-- А я бы курнул, -- с тоской молвил Иван-тракторист.
-- Ты за мной, -- сказал ему мрачный. -- А ты, -- мрачный небрежно
глянул на урку -- за Иваном.
Урка лежал, закинув руки за голову... Свирепо смотрел в потолок.
-- Сколько у тебя, теть Нюр? -- спросил электрик.
-- По одной всем хватит. Пускай дым-то повыше... а то мне опять на вид
поставют. Жалеешь вас...
Электрик вчастую докурил сигарету, старательно пуская дым к высокому
зарешеченному окну, рамы которого, по летнему времени, были открыты.
-- Давай, -- сказал он сухонькому. А сам лег опять в кровать.
Теперь сухонький пристроился к окну и с удовольствием пошел
затягиваться, и даже затараторил -- от удовольствия же.
-- Как ты говоришь: луковица двенадцатиперстной кишки? --
поинтересовался он.
-- Да, -- откликнулся нервный. -- Ниша.
-- Ниша?
-- Ниша.
Сухонький покачал головой... Но все равно на лице у него было одно
сплошное удовольствие.
-- Ну язык выдумали! Я как-то был в поликлинике, читаю на двери:
"Исследование моторной функции желудка". Совсем зарапортовались: мотор в
желудке исследуют...
-- Ты не болтай, а кури, -- посоветовал мрачный. -- Легко, думаешь,
лежать смотреть на тебя.
Очкарик сидел на своей кровати, тупо смотрел перед собой... Ничего,
казалось, не видел и не слышал.
-- Подними-ка ноги-то, -- попросила его тетя Нюра, подлезая с тряпкой
под кровать.
Очкарик поднял ноги и в этом неловком положении заговорил с ней.
-- Тетя Нюра... Анна... как вас по отчеству?
-- Анна Никитишна.
-- Анна Никитишна, вы не слышали, кого вчера под трамвай толкнули?
-- Под трамвай? -- удивилась тетя Нюра. -- Да кого же это? Когда?
-- Вчера вечером, -- очкарик все держал ноги на весу, хотя в этом не
было теперь надобности. -- В районе Садовой... Было там какое-нибудь
движение?
-- Движение там всегда есть...
-- Я имею в виду -- народ сбегался?
-- Да брось ты, чудак! -- пожалел его мрачный. -- Разыграли тебя. Вон
лежит... соловей-разбойник с кондитерской, развлекается. Кого ты можешь под
трамвай толкнуть? Хорошо самого не толкнули...
Очкарик опустил ноги и встал... И долго, и внимательно -- очень долго,
очень внимательно -- смотрел на урку.
-- Что, очкарь? -- повеселел тот. -- Перетрухал? Хох, гнида!..
-- Сейчас подойду и дам пощечину, -- сказал очкарик дрожащим от обиды
голосом.
Урка изумленно выпучил на него глаза... Смотрел некоторое время. Потом
встал, шикарным жестом запахнулся простыней и медленно -- очень медленно --
пошел к очкарику.
-- Я вас прошу, синьор духарь, дайте мне пощечину. Умоляю... надо же
держать слово. А то я обижусь и буду вас долго-долго метелить. Ну?.. Мы же с
вами джельтмены, вы сказали слово, надо же держать слово.
-- Совершенно верно, слово надо держать. Я плохо вижу, где ваше лицо?
-- Вот мое лицо, вот... -- урка показал пальцем. -- Вот эта вот
окружность -- это моя личность, в такую луну нельзя промахнуться. Ну? Я же
тебя оскорбил... Разыграл, как дуру, ты же кандидат...
Все напряженно ждали, чем закончится эта сцена между двумя
"джельтменами".
-- Могу еще оскорбить, вонючка ученая. Гнида. Как еще?..
-- Достаточно, -- молвил очкарик. Он распрямился и довольно
торжественно, -- то ли не чувствуя страха, то ли от театральности,
свойственной ему, -- произнес фразу: -- От имени всех очкариков! -- и
залепил урке отчетливую пощечину.
-- Вот как! -- удивилась даже тетя Нюра; по простоте душевной она
сперва не поняла, что готовится именно пощечина. -- Ты што это, эй!
-- Мх-х, хорошо, -- как-то даже сладострастно сквозь стиснутые зубы
пропел урка. -- Еще раз... Умоляю, с другой стороны.
-- Нет, этого вполне достаточно, -- снисходительно сказал очкарик;
странно, неужели он так и не почувствовал опасности, или эта театральность
так въелась в человека? Он хотел величаво отбыть в сторону своей койки, но
урка поймал его за простыню и подтянул к себе.
-- Ну, гнидушка-а, ну умоляю -- еще раз, с другой стороны. Ох, как я
счас буду метелить! -- урка зажмурился и покачал головой. -- Как же я буду
метелить, мама родимая!.. Умоляю, кинь еще одну -- для напряжения, чтобы я о
так от, о так -- рразорвал сразу...
Но тут встал мрачный со своей койки, подошел к ним и с усилием,
решительно оторвал урку от очкарика.
-- Дальше будешь иметь дело со мной, -- сказал он урке.
Урка опять значительно и долго -- в который уже раз он пускал свой
взгляд в дело! -- посмотрел на мрачного... Тот спокойно -- тому кажется,
даже доставляло удовольствие, что на него смотрят так значительно, --
выдержал этот опасный взгляд и лег на свою кровать. Урка тоже лег. Все
произошло в полной тишине. И в тишине же урка вдруг рывком скорчился на
своей кровати, заскрипел зубами, закрутил головой и -- не то простонал, не
то взмолился злорадно своему жестокому богу -- поклялся:
-- Ох, как же я буду метелить! Как я буду метелить!..
-- Благодарю вас, -- сказал очкарик мрачному. -- Если бы у меня были
очки, я бы схватился с этим орангутангом: я когда-то занимался боксом. Но
без очков я плохо вижу.
Мрачный промолчал на это. А урка глубоко вздохнул и сказал негромко
себе:
-- Только бы дожить до светлых дней.
Сухонький между тем докурил свою сигарету, с кровати поднялся мрачный;
тетя Нюра вынула из-под фартука сигарету и уважительно дала ему.
-- Чего тут не поделили-то? -- спросила она серьезного сильного
человека, мрачного.
-- Да так... с похмелья, -- сказал тот.
-- Ох, как же я буду метелить! -- воскликнул опять урка, крутнулся под
простыней и мучительно застонал. На него посмотрели, но никто ничего не
сказал. Мрачный спокойно курил у окна, старался тоже пускать дым повыше.
-- Любопытная вещь, -- заговорил очкарик, -- до определенного момента
все отчетливо помню, дальше -- полный провал: ничего не помню. Что за
странный механизм памяти? По идее, я же ничего не должен помнить.
-- Не-ет, -- авторитетно заговорил электрик, -- тут так: пока ты свою
меру не взял, ты помнишь, дальше -- взял меру, но в душе думаешь: мало,
надо еще -- все, пошел перебор. Дальше -- рога в землю, и память
автоматически отключается.
-- Ни-че-го подобного, -- тоже авторитетно и взволнованно возразил
сухонький. -- А как же бывает: домой пришел, а как пришел -- не помнишь.
-- Ну и что?
-- Ну, по-твоему, я же не должен до дому дойти. А я дошел.
-- Это значит, тебя развезло уже дома...
-- Да где дома, где дома! -- больше загорячился сухонький. -- Я же
утром-то вижу какой я пришел.
-- Все зависит от нервной системы, -- встрял в спор нервный. -- У кого
какая нервная система. Сколько ты можешь выпить? -- спросил он электрика.
-- Ну, это смотря как выпить. Я могу допустим...
-- До сшибачки. Сколько потребуется, чтобы ты упал и не поднялся?
Электрик подумал:
-- Бутылку белой и бутылку чернил.
-- Смотря каких...
-- Три семерки.
-- Так. А я с двух стаканов под стол лезу -- потому что нервы.
-- А вот я... Слушай сюда! Вот я, -- затараторил сухонький и постучал
пальцем в тощую свою грудь, -- несмотря, что у меня такая комплекция, засосу
полторы бутылки белой и не лягу.
-- Ты?
-- Я.
-- Карлик с оглоблей, -- непонятно сказал мрачный. И сам себе
посмеялся.
-- Мы, бывает, соберемся на трех, -- продолжал сухонький, -- по пять
рваных на рыло -- это получается...
Тут скрежетнул ключ в двери -- раз, другой... Мрачный бросил сигарету в
окно и в два свободных прыжка очутился возле своей койки. И лег. Дверь
открылась, вошел старшина, а за ним еще некто, молодой, длинный,
стеснительный, с портфелем.
-- Однако, курили? -- остановился старшина.
-- Откуда! -- воскликнул сухонький. -- Где мы возьмем-то?
Старшина подозрительно посмотрел на тетю Нюру... Тетя Нюра старательно
мыла пол. Домыла последнюю половицу и вышла.
-- Поговорите вот... с товарищем, -- сказал старшина. -- Да не врите:
это для статистики надо, -- и старшина ушел.
-- Товарищи, -- подчеркнуто миролюбиво заговорил длинный с портфелем,
-- я не корреспондент, не из газеты... Я -- социолог. Что я вас спрошу и что
вы ответите -- это никуда не пойдет, никаких фельетонов никто писать не
будет. Я объясню, в чем дело. Группа социологов, я в том числе, исследует...
мы исследуем вопрос происхождения... ну, пьянства, грубо говоря. Так
сказать, причины и следствия. Для этого -- на один-единственный вопрос,
который я вам задам, -- надо ответить... надо сказать всю правду. Вопрос
такой: как вы здесь оказались? Еще раз повторяю: ваши ответы дальше моего
блокнота никуда не пойдут, в том смысле, что никак вам не повредят. Начнем?
-- ближе всех к нему оказался нервный. -- Вот вы, например... Как вы здесь
оказались? Расскажите, пожалуйста.
Вместо подробного рассказа о том, как он здесь оказался, нервный вдруг
устремил на социолога внимательный и тоже не лишенный значительности, как у
урки, взгляд.
-- А попрошу документы, -- сказал он сухо.
Никто не ждал такого оборота. Притихли.
-- Зачем? -- спросил социолог.
-- Рассказывай ему... А кто вы такой?
-- Да я же вам только что объяснил.
-- Документы.
-- Ну, слушайте... уж поверьте, если бы я не имел права спрашивать вас,
наверно, меня бы сюда не пустили.
-- Документы.
-- Да нет у меня никаких документов, то есть, наверно, есть какие-то...
нет, дома.
В комнате откровенно засмеялись такому наиву... Нервный, хоть опасливо,
но тут же обнаглел.
-- А голову, извиняюсь, вы не того... не это... Она не дома у вас?
-- Ну, дела!
Социолог встал.
-- Хорошо, -- сказал он, -- я попрошу начальника отделения, он
объяснит вам... Не обманываю же я вас! Зачем мне это надо?
-- Да, да, -- согласился нервный, -- зачем вам это надо? Вы наденьте
форму и спрашивайте.
-- Да нет, товарищи!.. Да действительно же я ученый! Ну, как вам?..
Хорошо, сейчас начальник скажет то же самое.
Социолог пошел к двери, постучал... Старшина открыл дверь и выпустил
его.
-- Понял?! -- воскликнул нервный хвастливо. -- Какую штуку удумали, а?
Во, деятели...
-- Да нет, друзья, -- сказал очкарик, -- это действительно ученый. Вы
думаете, переодетый следователь? Нет.
Тут с койки рывком вскочил урка и мягко прошелся меж кроватей.
-- Колонулся мальчик! -- урка радостно засмеялся. -- Ученый... Я бы не
хотел с таким ученым за одной партой сидеть, умоляю. Наоборот, я бы хотел,
чтобы он сидел под партой. Ну, Петя, ну, подрулил!..
-- Да чушь это! -- воскликнул очкарик. -- Никакой он не следователь. Я
знаю эти группы социологов...
-- И его знаешь? -- спросил нервный.
-- Его не знаю, но знаю, чем они занимаются. Занимаются изучением
серьезнейших вопросов...
-- В вытрезвителях?
-- И в вытрезвителях. А где же еще ему расскажут, почему человек
напился, какие причины побудили...
-- А если их нету, причин-то? -- закипятился нервный. -- Чего их
искать, если их нету?
-- Причины всегда есть. Просто они не всегда ясны нам самим...
-- Ну, это уж тоже... лишь бы с портфелями бегать -- ученых из себя
изображать, -- недовольно сказал мрачный. -- Чего вот мне рассказать?
Нечего. Напился, и все.
-- Что же, без всякой причины? -- поинтересовался очкарик.
-- Без всякой причины.
-- Но какая-то же должна быть причина...
-- Да никакой причины. Взял две бутылки водки и выпил.
-- И часто вы так?
-- Раз в месяц напьюсь обязательно.
-- Но почему? Тоска, что ли, какая?
-- Никакой тоски, -- убежденно сказал мрачный. -- Напьюсь, и все.
Очкарик был в затруднении.
-- Я не понимаю, -- сказал он.
-- Я сам не понимаю, -- искренне сказал мрачный. -- Не хочу понимать.
-- Ну, может, ты фронт вспомнил, боевых товарищей, -- подсказал
сухонький; все как-то обнаружили вдруг, что, казалось бы, пустой разговор
имеет некий скрытый смысл.
-- Никаких товарищей... Вообще не люблю войну вспоминать.
-- А что вы читали до этого момента? Или смотрели по телевизору?
-- До какого момента?
-- Как пойти в магазин.
-- Ничего не смотрел. Я люблю "В мире животных" смотреть, но она
вечером бывает...
-- Вы кто по профессии? -- стал невольно входить в подробности
очкарик.
-- Крановщик.
-- Может, тебе с высоты грустно на людей смотреть? -- опять выскочил с
подсказкой сухонький.
-- Да ну!.. -- мрачному надоело отвечать. -- С высоты... Это тогда все
летчики давно уже должны с круга спиться: там высота-то вон какая.
-- А что ты думаешь? Ты знаешь... -- кинулся было спорить электрик, но
открылась дверь -- вошли социолог и начальник отделения. Старшина тоже вошел
и стал сзади них.
-- Здравствуйте! -- громко приветствовал всех начальник.
С ним поздоровались. Может быть, не так громко, но почти все.
-- Кто тут самый бдительный? -- начальник посмотрел на социолога. --
Кто потребовал документы?
-- Да нет, тут не в том дело, кто... Вы просто объясните.
-- А чего тут объяснять-то? Спрашивайте, и все, -- начальник сел на
стул. -- А я посижу пока.
-- Лучше бы вы объяснили...
-- Вы спрашивайте, спрашивайте.
-- Итак, -- обратился социолог к нервному, -- что же с вами вчера
получилось?
-- Это ученый разговор? -- уточнил нервный.
-- Абсолютно ученый, никакой больше. Просто расскажите...
-- Я погожу пока, -- сказал нервный.
-- То есть? -- не понял социолог.
-- Я малость подзабыл... Я пока сосредоточусь.
-- Что значит "пока сосредоточусь"? -- заговорил было начальник. -- Что
значит...
Но социолог тут же запротестовал.
-- Товарищ начальник... Я боюсь, мы так не поговорим.
-- Почему? -- удивился начальник.
-- Не поговорим. Это надо иначе.
-- Да у нас же тут есть духари! -- воскликнул урка. -- Вон у нас...
духарь номер один -- ничего не боится, -- урка показал на мрачного.
Мрачный внимательно посмотрел на урку... Опустив голову, подумал... И
согласился.
-- Я расскажу, если надо. Мне один черт, -- он сел на койке, посмотрел
на социолога. -- Про вчерашний случай?
-- Да именно: как было с вами вчера.
-- Жена у меня, -- сразу начал мрачный, -- как бы это вам сказать...
вечно у ней какие-то гости, мужики какие-то подозрительные, бабенки... Они
мне надоели.
-- А говоришь, причины нету, -- сказал нервный.
-- Это не причина, это тянется уже лет семь, -- возразил мрачный. -- И
напился я вчера не из-за этого. Но они мне тоже сильно надоели.
-- Жена где работает? -- спросил социолог, поспевая писать в блокнот.
-- Кассиршей в магазине. Не надо меня перебивать, я сам все расскажу
Радости мне тут... от этого рассказа -- не шибко. Я не знаю, чего они
делают: я прихожу, они уходят. Я ее много раз предупреждал, она не вникает.
Вчера прихожу -- опять два мужика сидят и какая-то женщина. Коньяк на
столе... Я их выкинул из квартиры. Один в трусах был. Жена где-то
спряталась: все перерыл -- нету. Может, раньше вышла куда, черт ее знает,
не нашел. Все перерыл -- нету. Я лег спать. Только заснул, пришла
милиция...
Тут начальник милиции почему-то засмеялся. На него посмотрели с
недоумением.
-- Ничего, ничего, -- сказал начальник, -- продолжай. Я потом объясню.
-- Вы выпивши были, когда пришли? -- спросил социолог.
-- Крепко.
-- Это все?
-- Все. Который в трусах был, сильно визжал: я его хотел в мусоропровод
затолкать, он уперся...
-- Плечи пролезли? -- выскочил с вопросом любопытный электрик.
-- Куда? -- не понял мрачный.
-- В мусоропровод-то. Лишь бы плечи пролезли, а там весь пройдет.
-- Ну все? -- спросил начальник мрачного. И спросил как-то непросто, с
каким-то значением. -- На этом конец?
-- Все, -- ответил мрачный. -- А что еще?
-- А то, что ты не из своей квартиры людей выкинул, вот что. Они вон у
меня как раз сидят, эти люди.
Мрачного как стулом в лоб ударили, он аж назад качнулся на койке.
-- Как? -- спросил.
-- Не знаю. В двенадцатом часу ночи заявляется вот такой верзила и
начинает выкидывать людей с их собственной жилплощади... Я представляю, как
люди заволновались: выселяют.
-- Вот это дал, -- молвил электрик. -- Как же ты так? Перепутал, что
ли?
Мрачный долго скорбно молчал, глядя себе под ноги... потом вдруг
вскинул голову и крепко стукнул кулаком по колену.
-- Не на тот троллейбус сел, -- понял он. -- Мне надо было на
семнадцатый, а я, наверно, на девятку сел... или на четырнадцатый.
-- О!.. В другой район приехал. Ничего себе! -- электрик возбужденно
хихикнул. -- И дом, наверно, похожий попался...
-- Похожий, -- откликнулся мрачный. -- И в квартире все так же... Даже
попугай в клетке.
-- Это бывает, -- сказал начальник. -- То и дело такие случаи.
-- И что ему теперь будет, товарищ начальник? -- спросил нервный. Он
как-то странно притих и задумался. -- Он же неумышленно...
-- Посмотрим, посмотрим, -- неопределенно сказал начальник. И встал. --
Что значит "неумышленно"? Ну и что? Вы же знаете последние постановления...
Поблажек никаких никому не будет. Ну, продолжайте, -- велел он. И ушел.
-- Продолжим, -- сказал социолог. И посмотрел на нервного. -- Вы?..
-- А? -- очнулся тот. -- Так а чего продолжать-то?.. Тоже сплошное
недоразумение. Провожал, знаете, друга... У меня друг живет в Хабаровске,
приезжал в командировку... ну, погуляли малость: давно не виделись, а у него
на производстве со спиртом связано. Потом, знаете, эти сибиряки: наскучают
там, приезжают и давай ферверки пускать. Кошмар! Я уж говорю: "Коля,
тормози, я не выдюжу", он только рукой машет. Ну, пришла пора ему ехать... И
тут-то мы и наскочили с ним на мину. Такое вышло недоразумение, такое
недоразумение!.. Но и люди тоже, знаете... Вот кого еще изучать да изучать,
просто поголовный опрос устроить: такие, знаете, недотроги, такие
психованные все, прямо... это... черт знает, какие мимозы. Главное, мы же...
это... по-хорошему! Я уж мысленно допрашиваю себя: "Соколов, может, что не
так было?" Нет, все проверил, все изучил до последнего слова -- все было на
высшем уровне.

ИСТОРИЯ НА ПЕРРОНЕ,
РАССКАЗАННАЯ СОКОЛОВЫМ

Соколов и его друг Коля, хихикая и отпуская невинные шуточки, прошли с
чемоданом в вагон поезда дальнего следования. Прошли в вагон, отыскали свое
купе и, продолжая культурно хихикать, постучали в дверь. Им ответили из
купе, что -- "да, можно". Вошли они в купе, а там как раз четверо -- все
места заняты.
-- Здравствуйте!-- сказали Коля и Соколов. -- А вы что, тоже все едете?
-- Да, едем, -- ответили им.
-- Как это "едете"! -- удивился сибиряк Коля. -- А как же я? Что это
еще за штучки!
-- Тихо, тихо, Коля, -- сказал Соколов, -- только тихо. Сейчас все
выясним, все проверим... Тут кто-то третий лишний. Попрошу билеты!
Четыре пассажира показали свои билеты -- все правильно: они совершенно
законно сидели на своих местах, они едут домой.
-- Мне эти штучки сильно не нравятся!-- воскликнул сибиряк Коля. -- А
как же я ?
-- Ну-ка, а ваш билет?-- спросили его.
Коля показал свой билет... Один дотошный надел очки и долго крутил
билет перед носом... Потом посмотрел его на просвет и сказал:
-- Вы едете вчера, уважаемый, -- и вернул билет.
Тут сибиряк Коля заволновался и стал показывать, что он в полном
отчаянии и что необходимо срочно кого-то одного выкинуть из купе, ибо ему
срочно надо ехать. Однако вежливый и корректный Соколов решил, что надо не
так.
-- Тихо, тихо, тихо, -- сказал он, -- сейчас мы установим, кто не едет.
Не надо шума... Кому не так срочно?-- спросил Соколов четверых. Четверо
заволновались и стали показывать, что им тоже надо срочно.
-- Тихо, тихо, тихо, -- сказал им Соколов, -- вы что, намекаете, что
Николай Иваныч пойдет пешком? Вы ошибаетесь. Предлагаю жребий...
Эти четверо как все равно взбесились.
-- Какой жребий?!-- стали они кричать.
-- Это нахальство!..
Кто-то даже крикнул:
-- Позовите кондуктора!
Тут Коля-сибиряк вконец осердился.
-- Закрывай дверь! -- закричал он. -- Они у меня под лавкой поедут,
зайцами!
Но терпеливый Соколов не терял надежды решить все миром.
-- Тихо, тихо, тихо, -- опять воззвал он, -- не надо шума. Вот вы, --
обратился он к дотошному, который проверял у Коли билет, -- вы сунулись к
чемодану... Почему?
-- Потому что, я смотрю, какие-то бандиты пришли... -- заговорил было
дотошный.
-- Стоп! -- осадил его Соколов. -- Можете брать свой чемодан и
выходить, нечего с бандитами в одном купе ездить. Верно, товарищи?
Николай Иваныч его поддержал и даже изъявил желание помочь вынести
чемодан.
-- Где его чемодан? Где твой чемодан?.. Который? Этот? Принимай, а то
он на голову кому-нибудь упадет. Это называется едет человек в командировку
-- целую квартиру с собой везет. Что там у тебя ?
Дотошный вцепился в свой чемодан, как в мелкую собственность... И всех
рассмешил. Он закричал громко:
-- Грабят!
Николай Иваныч так смеялся, что нечаянно сел женщине на колени; тогда
мужчина, ее муж, нажал какую-то кнопку возле двери... А Николай Иваныч
посидел маленько, потом встал и выкинул чемодан этого дотошного в окно.
-- Кому он нужен, ваш чемодан! -- сказал он. -- И не вводите людей в
заблуждение, что вас, дескать, грабят.
Тут прибежали кондуктор с милиционером...
-- Вот и вся история, -- закончил нервный. -- Такое вот...
недоразумение. И что вот?.. Что теперь? -- нервный сорвался с койки и
стремительно стал ходить по комнате, простыня разлеталась на нем в стороны,
видны были его чрезвычайно худые ноги. -- Что вот теперь?

-- А где тот? -- спросил электрик. -- Сибиряк-то.
-- А не знаю! Его куда-то в другое место повезли. Он, конечно,
вообще-то неправильно сделал: взял выкинул этого гражданина тоже... с
чемоданом вместе.
-- В окно?
-- Ну да, на перрон. А тот, по-моему, иностранец.
-- О-о!.. -- сказал сухонький. -- Ничего себе!
-- Худо дело, -- сказал и электрик.
-- Хорошо еще, там как раз почту везли, мешки... на этих... на
тележках-то...
-- На электрокаре.
-- Он на них упал, а то бы...
-- Только одно может спасти, -- сказал сухонький.
-- Что? -- нервный сбавил свой стремительный шаг. -- Что именно?
-- Если... -- сухонький опасливо глянул на социолога и вскочил тоже с
койки. -- Иди сюда, -- позвал он нервного. И пошел в угол. -- Иди сюда.
-- Ну?
-- Только одно может спасти, -- быстро и негромко заговорил сухонький,
-- если этот, с чемоданом, окажется какой-нибудь шпион. Понял? Если бы его
разоблачили...
-- Ну, жди, когда его там разоблачат! -- тоже негромко воскликнул
нервный. -- Пока его...
-- Слушай сюда! -- зашипел сухонький. -- Послушай сперва, потом
паникуй. Вы -- так: мол, этот человек показался нам подозрительным --
разглядывает, мол, все, всем интересуется... Чемодан у него какой-то...
Говорил же твой друг: "Что это у тебя там?" У него фотоаппарата не было?
-- Что же теперь, показался человек подозрительным -- давай его из окна
выкидывать?
-- Ну, сидите тогда, -- обиделся сухонький. И пошел на свое место. --
Им хочешь, как лучше, а они... Сидите! Охота сидеть -- сидите.
-- Так, -- сказал социолог заканчивая записывать историю нервного. --
Ну, а вы? -- это он к электрику.
-- Да у меня тоже... с гостями связано, -- стал охотно рассказывать
электрик. Сперва он несколько сбивался, но скоро наладился, и все пошло
гладко, и тон он обрел -- снисходительно-грустный, но не безысходный. --
Теща пришла и дочь ее с мужем. Мужа этого, свояка-то мово, фамилия --
Назаров. Этот Назаров всячески распространяет про меня, что я часто выпиваю.
Такой тоже склочный мужик, просто... это... не знаю. Я просто измучился с
ним. "Назаров, -- говорю, -- ну что ты, ей богу? Ну что? Вот же какой ты
человек, ей-богу! Вот же ведь какой ты". Морда, как на витрине, -- весь...
такой... только распоряжаться: долдонит и долдонит свое. "Да брось ты, --
говорю, -- Назаров, чего ты? Ну какой же ты, ей-богу! Не надо, Назаров, не
надо. Ну чего ты?" А тут он кандидатскую диссертацию защитил... Ну,
приходят вчера. А я за кефиром как раз ходил... Выпили, правда, на углу с
мужиками по кружке пива. Я даже свою не допил: придет, думаю, этот Назаров,
начнет опять... Мужики еще посмеялись. "Чего ты? -- говорят. -- Брось ты,
-- говорят, -- Пахомов, ерунду-то говорить: свояк какой-то. Брось, Пахомов,
не надо". Э, думаю, не знаете вы Назарова. Нет, думаю, не буду. И вот
прихожу я домой...

ИСТОРИЯ В ДОМЕ ПАХОМОВА,
РАССКАЗАННАЯ ПАХОМОВЫМ

Приходит электрик к себе домой, а у него гости: теща его с дочерью и
Назаров.
-- Здравствуйте, -- вежливо сказал электрик. -- Ну что, Назаров, тебя
можно поздравить?
-- Можно поздравить, -- сказал Назаров. -- Можно поздравить.
-- Поздравляю, -- сказал электрик.
-- Кто же на сухую поздравляет!-- удивился Назаров.
И теща тоже удивилась:
-- Ты что это, Пахомов, завязал, что ли?
Электрик ничего не сказал на это.
-- Завязал, что ли?-- еще раз спросила теща. -- А?
-- Нет, почему завязал, -- молвил электрик после некоторого молчания.
-- Наоборот, я сейчас кружку пива выпил. А больше нет настроения.
-- Что значит "нет настроения"? У людей такое событие... -- это
вступила жена электрика. -- Сядьте и выпейте.
-- Ну и что же, что у людей событие? А у меня нет настроения. Если
желаете, могу сыграть в шахматы с кем-нибудь. Давай, Назаров?
-- Ерунда какая-то получается, -- возмутился Назаров. -- К нему пришли
как к человеку, а он -- в шахматы. Фишер нашелся. Ты что, смеешься над
нами?
-- Никто над вами не смеется, а пить не буду. Я уже выпил сегодня
кружку пива, хватит.
-- Но так же тоже нельзя, -- обиделась и жена Назарова, Назариха. --
Зачем же нас в смешном виде-то выставлять?
-- Никто вас в смешном виде не выставляет, -- спокойно, с достоинством
сказал электрик. -- Наоборот, будьте как дома... Предлагаю в шахматы.
-- Да при чем тут шахматы?! -- закричал Назаров. -- Я -- ученый человек
теперь, я столько трудов положил, а ты не соизволишь даже за столом со мной
посидеть! У меня сейчас кризис после такого напряжения, а ты мне шахматы в
нос суешь. Бессовестный ты после этого! У тебя никакого уважения нету к
ученым. Как был электрик, так электрик и есть.
-- Я ученых уважаю, -- парировал эту бестактную выходку электрик, --
но я не уважаю тех ученых, которые начинают сразу зазнаваться. Вот таких
ученых я не уважаю, это ты точно заметил, Назаров! Смотри, Назаров, ох,
смотри... зазнайство до добра не доводит. Смотри, Назаров.
-- Нахал!-- закричал опять Назаров. -- А еще родственник! Ну давай хоть
шампанского выпьем?
-- Нет, -- стоял электрик. -- Ни шампанского, ни сухого -- ничего.
-- Пахом, -- обратилась к электрику жена его, -- людей надо уважать.
Ну чего ты? Садись за стол... у меня всего полно: водки всякой, даже твоя
любимая перцовка есть. Нельзя же так, в самом деле.
-- Как? -- спросил ее электрик.
-- Да вот так-то вот: люди тебя упрашивают, а ты не хочешь свою
гордость побороть. Может, тебя обидел кто?
-- Никто меня не обидел. Но только я пить не буду. Ясно? Пусть я
электрик, но по принуждению пить не буду.
-- Но, Пахом...
-- Что "Пахом"? Что "Пахом"? Я пятьдесят лет Пахом. Я сказал -- нет.
Все.
-- Но почему? Почему-у?!
-- Не буду, и все. И хватит на эту тему. Давайте лучше в шахматы.
-- Да пошел ты к чертовой матери со своими шахматами! -- вышел из себя
Назаров. -- Чего ты привязался со своими шахматами. Я тебя последний раз
спрашиваю: будешь пить?
-- Нет.
Все некоторое время смотрели на упрямого электрика.
-- Знаешь, кто ты после этого?-- спросил Назаров.
-- Не знаю, ну-ка ?
-- Верблюд. Те тоже подолгу не пьют в пустыне. Вот тебя тоже надо в
пустыню...
-- Куда, куда? -- спросил электрик. -- Куда меня надо?
-- В пустыню, к верблюдам...
Электрик встал и дал Назарову шахматами в лоб. Фигурки разлетелись по
полу... Электрик пополз их собирать.
-- Извини, Назаров, -- сказал он. -- Я не хотел... Черт его знает,
затемнение какое-то... Может, все же сыграем в шахматы? Или ты сильно
обиделся?

-- Обиделся? -- спросил нервный электрика.
-- Обиделся, -- вздохнул электрик.
-- Вот они все так. Ну до того обидчивые, до того обидчивые -- спасу
нет!
-- Что же ему, спасибо говорить -- в лоб засветили?.. -- подал голос
мрачный.
-- Он же извинился.
-- Я же извинился.
-- Не могу! -- взревел вдруг урка. -- Не могу!.. Счас буду метелить
обоих -- за вранье. Да хоть бы врали, пала, как люди, а то врут, как... --
урка сел в кровати и смотрел злыми глазами на электрика и нервного, которые
сидели рядышком. -- Христосики! Фишера! До того культурные, пала, до того
вежливые -- аж зубы ломит. Шмакодявки... шкуру спасать кинулись. Никакой
гордости у людей!
-- Ты! -- крикнул электрик Пахомов. -- Ну-ка, закрой сифон! Смелый...
Смелый? Ну-ка расскажи, как ты здесь очутился? Ну-ка?
-- А чего мне скрывать-то? Напугал, пала. Я те все без науки скажу:
взял часы у одного... Выпить не хватило, я вышел на улицу и попросил у
какой-то пьяной шляпы часы в долг.
-- Вона -- часы в долг! -- вконец обозлился электрик. -- А костюм в
долг не попросил? Часы он в долг попросил. Это и есть твоя гордость? Это об
этом ты шумишь?
-- Это называется -- ограбил, а не попросил, -- поддержал электрика
нервный, тоже оскорбленный выкриками урки. -- Интеллигент нашелся.
-- Нет, это называется -- по-про-сил, -- настаивал урка. -- Ты мне
чужую статью не шей. Поал? Не шей. Я подошел и по-про-сил: "Гражданин,
одолжи мне свои бока". Я не сказал: "отдай", я сказал: "о-дол-жи". Поал?
-- Как? -- спросил вдруг очкарик. -- Как?
-- Чего "как"?
-- Как вы сказали: "бока"?
-- Ну, бока -- часы... Некоторые называют часы -- бока. Еще называют --
бочата. Если часы золотые, тогда -- рыжие.
Очкарик встал и подошел к социологу.
-- У вас какие очки? -- спросил он. -- Я не в том смысле, рыжие или
нет, -- с какой диоптрией?
-- Минус четыре.
-- Разрешите? -- попросил очкарик.
Социолог снял очки и подал очкарику. Тот надел их... огляделся...
Сказал:
-- Неплохо.
Затем он подошел к урке и внимательно всмотрелся в него.
-- Да, -- сказал он. -- Совершенно точно! Встать!
-- Ша... -- заговорил было урка.
-- Встать! -- опять скомандовал очкарик довольно властно.
-- Ша, -- сказал урка, поднимаясь. -- В щем дело?
Очкарик развернулся и влепил ему такую же звонкую, такую же отчетливую
пощечину, как и давеча. Урка кинулся было на очкарика, но тот умело
уклонился и правой в челюсть свалил урку на кровать.
-- Это был я, -- сказал очкарик спокойно. -- Я вспомнил это идиотское
"бока".
Урка хотел опять вскочить и вскочил, но очкарик спокойно стоял и ждал,
так профессионально стоял и ждал, что урка... остался стоять.
-- Та пьяная шляпа -- это был я, -- пояснил очкарик. -- Я вспомнил
слово "бока"... и узнал вас. Что вы отняли часы -- это я готов понять: с
такой рожей дарить, например, часы -- нелепо. Но за что вы меня еще и
ударили?
-- Да що ты ко мне пришился?! -- заорал урка истерично. -- Какие щасы?
Открылась дверь, и вошел старшина. Он заглянул в бумажку с трудом
прочитал:
-- Гриши... Гриша-ков и Ковалев, к дежурному. В простынях прямо, там
переоденетесь.
Урка и очкарик пошли на выход.
-- Товарищ... -- сказал социолог. -- Очки-то.
-- О! -- спохватился очкарик. -- Извините. Спасибо.
-- Пожалуйста. Вы еще вернетесь?
Очкарик пожал плечами:
-- Не знаю.
Старшина и двое в простынях вышли.
-- Надавал он ему, -- с восхищением сказал сухонький.
-- Хилый-хилый, а двинул хорошо, правда, -- Соколов нервно потер руки.
-- В челюсть красивый был удар.
-- Сейчас вас, наверно, будут вызывать, -- заговорил социолог. -- Я бы
хотел, чтобы еще кто-нибудь... Может быть, вы? -- обратился он к сухонькому.
-- Нет, -- твердо сказал сухонький. -- Я не буду.
-- Почему?
-- Не буду... Все, -- у сухонького отчеканилась на лице непреклонность.
Он пояснил: -- Пусть наука занимается своим делом, а не бегает по
вытрезвителям. Нашли тоже... Делать, что ли, больше нечего?
-- Да почему вы так?
-- Да потому! До сих пор на луну не высадились, а по вытрезвителям
бегаете. На луну лететь надо, вот что! -- сухонький чего-то осмелел и стал
кричать на социолога. -- Взяли моду -- рису-уют, высмеивают... А на луну кто
полетит?! Пушкин? Чем рисованием-то заниматься, на луну бы летели. А то на
луну вас не загонишь, а по вытрезвителям бегать -- это вы рады без ума.
Чего тут хорошего? -- бегаете... Чего тут интересного? Ничего тут
интересного нет -- хворают люди, и все. Тяжело людям, а вы бегаете с
вопросами. На луну надо лететь!
Социолог очень изумился... Он пооглядывался кругом, -- полагая, что и
все тоже изумились, -- все внимательно слушали сухонького, и он тоже стал
слушать. Сухонький враз как-то устал, лег на кровать и закрылся простыней.
-- Последние силы растратишь тут, -- сказал он. -- У меня никаких
историй не было, -- еще сказал он, помолчав. -- Я ручной. Причин никаких
нету... Тоски тоже. И грусти нет. Я сам по себе... Независимый.
Социолог пожал плечами, посидел, уткнувшись в блокнотик, что-то
записал. Потом повернулся к Ивану-трактористу.
-- Я тоже, -- сразу отрубил Иван.
-- Что "тоже"? -- не понял социолог.
-- У меня тоже тоски нет.
-- А при чем здесь тоска?
-- Ну, вы же причину ищите.
-- Да...
-- Вот. Я ее не знаю. Но тоски никакой не было. Ехал в баню...
Наоборот, хорошо на душе было.
-- Нет, они этого не понимают! -- вскричал вдруг сухонький и сел в
кровати. -- Ты им дай тоску какую-то -- печаль! А так просто не может
человек выпить! Просто -- взял и...
Тут вошел старшина и объявил:
-- Собирайтесь. Поедем в суд.
-- Вот, -- сказал сухонький, -- а мы тут причину ищем. Счас нам найдут
причину... помогут.

СУД

И грянул суд.
Судили три строгие женщины. Они сидели за столом, одна, похоже,
главная, -- в центре, две -- по бокам, пожилая и молодая.
Подсудимые сидели в коридоре. Урки среди них не было.
Первого вызвали очкарика.
-- Григорьев, -- позвал старшина.
Подсудимые все пошевелились... Очкарик встал и пошел к двери, которая
вела в комнату судей.
-- Гришаков, -- поправил он старшину.
-- Чего? -- не понял тот.
-- Моя фамилия Гришаков, а не Григорьев.
-- Какая разница, -- мирно сказал старшина.
-- Разница большая, -- заметил сухонький. -- Одно дело...
-- Ждите! -- велел старшина. Сухонький замолк.
-- Здравствуйте, -- сказал очкарик женщинам-судьям. С ним тоже
поздоровались. И сказали:
-- Садитесь.
-- Мы ознакомились с вашим делом, -- заговорила главная женщина. --
Здесь -- показания свидетелей... Заявление заведующего магазином...
-- Надо же -- дело! -- усмехнулся очкарик. Но он рано стал усмехаться,
он это скоро понял.
-- Вы пока не улыбайтесь, -- сказала пожилая женщина. -- Не надо пока.
-- Да нет, я... но не очень ли это громко -- дело? Там дела-то нет.
-- Есть дело, -- говорила дальше главная женщина. -- И вам
действительно рано улыбаться.
-- А в чем дело-то?
-- Мы хотим услышать это от вас.
-- Я плохо помню. С утра вообще ничего не помнил... С мясником что-то?
В магазине? Мне в милиции сказали сейчас...
-- Вы оскорбили продавца мясного отдела Завалихина Геннадия
Николаевича...
-- О-о, -- простонал очкарик. -- Он же обвешивает покупателей! Этот
лоб нахально обвешивает всех покупателей, я ему сказал это...
-- Минуточку, минуточку, -- прервала его главная женщина, -- давайте
по порядку: вы сделали замечание продавцу. И выражайтесь... точнее: фамилия
продавца Завалихин, никакой он не лоб.
-- Он самый настоящий лоб, лоботряс, жулик...
-- Сейчас не о нем речь, мы говорим о вас.
-- Хорошо. Что вас интересует?
-- Как было дело?
-- Я не помню.
-- Напомню. Двадцать пятого сентября сего года вы пришли в
продовольственный магазин номер двадцать восемь, -- стала рассказывать с
бумажки женщина, -- и сделали замечание продавцу мясного отдела Завалихину
Геннадию Николаевичу, что он обвешивает покупателей. Завалихин вышел из-за
прилавка и вывел вас на улицу...
Очкарик поежился, качнул головой. Сказал негромко и горько:
-- Кошмар.
-- Кошмар не в этом. Кошмар дальше: вы пошли, где-то напились и пришли
в таком состоянии выяснять отношения с Завалихиным. Вас попытались
остановить...
-- Хорошо... дальше не нужно: я что-то такое припоминаю. А где у меня
часы отняли?
-- Это вы должны вспомнить, здесь происшествие в магазине...
-- Хорошо... черт с ним, с часами. Что я теперь должен делать?
Три женщины выразительно посмотрели на него. Очкарик занервничал.
-- Я не понимаю, -- сказал он. -- Ну, случилось... что дальше?
-- Вы должны объяснить, почему вы устроили дебош в магазине. Почему
напились? Часто это у вас?
-- Я напился с отчаяния. Когда этот лоб выставил меня из магазина, я
решил, что наступило светопреставление, конец.
-- Не надо острить, -- попросила молодая женщина. -- Вы не уголовник,
вы научный сотрудник, не забывайте об этом.
-- Я не острю, -- заволновался очкарик. -- И, пожалуйста, не
напоминайте, кто я такой -- это не имеет никакого значения.
-- Это имеет значение.
-- Это не имеет никакого значения, -- уперся очкарик. -- Это абсолютно
все равно. Я решил, что дальше жить бессмысленно. У вас было когда-нибудь
такое чувство?
-- Здесь мы спрашиваем, Гришаков, -- заметила главная женщина.
-- Я и отвечаю: я отчетливо понял, что наступил конец света. Конец...
-- Гришаков мучительно поискал, как еще обозначить "конец", не нашел. --
Конец, понимаете? Дальше я буду притворяться, что живу, чувствую,
работаю...
-- Он ударил вас?
-- Нет, просто выкинул из магазина... И закрыл дверь. Я думал, он будет
драться... я приготовился драться, поэтому покорно шел из магазина. Это
ужасно... Это катастрофа.
-- В чем катастрофа? -- спросила пожилая женщина. -- Уточните,
пожалуйста.
-- В том, что меня выкинули из магазина. Даже так: катастрофа в том,
что... Не знаю, -- вдруг резко сказал Гришаков. -- Неужели вы сами не
понимаете? В магазине орудует скотина... Черт, не знаю. Противно мне об
этом говорить.

2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Брат мой...

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

В путанице ферм, кранов и тросов большой стройки девушка-почтальон
нашла бригадира Ивана Громова. Иван, задрав голову, кричал кому-то:
-- Смотреть надо, а не ворон считать!
Сверху что-то отвечали.
-- Слезь у меня, слезь... Я тут с тобой потолкую! -- проворчал Иван.
-- Вы Громов?
-- А?
-- Громов Иван Николаич?
-- Ну.
-- Телеграмма...
Иван взял телеграмму, прочитал... Посмотрел на девушку, сел на груду
кирпичей, вытер рукавом лоб. (Девушка, видно, знает содержание телеграммы,
понимающе смотрит на бригадира, ждет с карандашиком и квитанцией, где Иван
должен расписаться.) Иван еще раз прочитал телеграмму... Склонил голову на
руки.
Подошли двое рабочих из бригады.
-- Что, Иван?
-- Отец помирает, -- сказал Иван, не поднимая головы.
-- Распишитесь, -- попросила девушка.
-- А?
-- За телеграмму...
Иван машинально чиркнул, куда ему показали. Девушка ушла.
-- Наука. -- Один из рабочих взял телеграмму; прочитал.
-- Семен-то... кто это?
-- Брат.
-- Нда...
Подошли еще рабочие.
-- Что?
-- Отец у Ивана помирает.
...Взвыл с надсадной тоской паровоз.
Иван в тамбуре вагона. Курит. Смотрит в окно.

...Сеня Громов, маленький, худой парень, сидел один в пустой избе,
грустно и растерянно смотрел перед собой. Еще недавно на столе стоял гроб.
Потом была печальная застолица... Повздыхали. Утешили как могли. Выпили за
упокой души Громова Николая Сергеевича... И разошлись. Сеня остался один.
...Вошел Иван.
Сеня, увидев его, скривил рот, заморгал, поднялся навстречу...
-- Все уж... отнесли.
Иван обнял щуплого Сеню, неумело приласкал. Тот, уткнувшись в грудь
старшего брата, молча плакал, хотел остановиться и не мог... Досадливо
морщился, вытирал рукавом глаза.
-- Ладно, перестань. Ладно, Сеня...
-- Он все ждал... кхэх... На дверь все смотрел...
-- Ладно, Сеня.
Братья не были похожи. Сеня -- поджарый, вихрастый, обычно непоседа и
говорун -- выглядел сейчас много моложе своих двадцати пяти лет. Ивану -- за
тридцать, среднего роста, но широк и надежен в плечах, с открытым крепким
лицом, взгляд спокойный, твердый, несколько угрюмый...
-- Ладно, Сеня, ничего не сделаешь.
Сеня высморкался, вытер слезы, пошел к столу.
Иван огляделся.
-- Что же один-то?
-- А кому тут?.. Были. Посидели маленько, помянули и ушли. Вечером
тетка Анисья придет, приберется.
Иван закурил, присел к столу, отодвинул локтем тарелку с кутьей. Еще
раз оглянулся.
Сеня тоже сел.
-- Поглядел бы, какой он сделался последнее время -- аж просвечивал.
Килограмм двадцать, наверно, осталось... А до конца в памяти был.
Иван глубоко затянулся сигаретой.
-- Может, поешь с дороги?
-- Пошли на могилу сходим.
Когда вышли из ограды, Иван оглянулся на родительскую избу. Она
потемнела, слегка присела на один угол... Как будто и ее придавило горе.
Скорбно смотрели в улицу два маленьких оконца... Тот, кто когда-то срубил
ее, ушел из нее навсегда.
-- Завалится скоро, -- сказал Сеня, догадавшись, о чем думает брат. --
Перебрать бы -- никак руки не доходят.
-- Тут, я погляжу, все-то не лучше.
-- А кому строиться-то? Разъехались строители... города строить.
Некоторое время шли молча.
-- Почему так пусто в деревне-то? -- спросил Иван. -- Как Мамай прошел.
-- Я ж тебе говорю...
-- Да ну, все, что ли, разъехались?
-- Много. А кто есть -- все на уборке.
-- У вас совхоз, что ли?
-- Теперь совхоз... Отделение, а центральная усадьба в Завьялове. Когда
колхоз был, поживее было. И район был в Завьялове -- рядом совсем.
-- А сейчас где?
-- В Березовском.
-- А ты шоферишь все?
-- Шоферю. У нас в отделении шесть машин, я -- главный.
-- Механик, что ли?
-- Старший шофер, какой механик.
Пришли на кладбище.
Остановились над свежей могилой, обнажили головы... Мир и покой царства
мертвых, нездешняя какая-то тишина кладбища, руки-кресты, безмолвно воздетые
к небу в неведомой мольбе, -- все это действует на живых извечно
одинаково: больно.
Иван стиснул зубы, стараясь побороть подступившие к горлу слезы. Сеня
шаркнул ладонью по глазам.
-- Давай помянем, -- сказал он.
Он, оказывается, прихватил бутылку красного вина и рюмку. Налил
брату...
Иван выпил... Помолчал. Склонился, взял горсть влажной земли с могилы,
размял в руке, сказал:
-- Прости, отец.
-- Уберемся с хлебом -- оградку сделаю, -- пообещал Сеня. -- И березу
посажу.
Налил себе, тоже выпил.
-- Пошли, Сеня. Тяжело. Хоть по деревне пройдемся.
Обратно шли медленно.
-- У тебя в семье-то все хорошо? -- расспрашивал Сеня.
-- Нету семьи, -- неохотно ответил Иван. -- Разошлись.
-- Почему?
-- Потом...
Сеня качнул головой, но больше об этом говорить не решился.
-- Поживешь здесь хоть маленько-то?
-- Некогда, Сеня.
-- Поживи, братка. А то мне одному... Хоть с недельку. А?
Иван переменил тему разговора:
-- Ты-то почему не женишься?
Сеня горестно оживился.
-- Женись... когда они, паразитки, не хочут за меня. У меня душа кипит,
-- он стукнул себя в грудь сухим крепким кулачком, -- а им -- хаханьки.
Пулей прозвали -- и довольны. А я просто энергичный. И не виноват, что не
могу на месте усидеть. Вон она -- недалеко живет, Валька-то Ковалева...
Помнишь, нет?
-- Ефима Ковалева?
-- Но.
-- Так она же вот такая была...
-- А счас под потолок вымахала. Вот люблю ее, как эту... как не знаю...
Прямо задушил бы, гадину! -- Сеня говорил скоро, беспрестанно размахивая
руками. -- Но я ее допеку, душа с меня вон.
-- Красивая девка?
-- На тридцать семь сантиметров выше меня. Вот здесь -- во, полна
пазуха! Глаза горят, вся гладкая... Я как увижу, так полдня хвораю.
-- Выбрал бы поменьше. Куда она тебе такая?
-- Тут на принцип дело пошло. Вот тут оглобля одна рядом поселилась, на
сорок три сантиметра выше меня...
-- Кто?
-- Ты не знаешь, они с Украины приехали. Мыкола. Он тоже в нее
втюрился. Так тот хочет измором взять. Как увидит, что я к ней пошел,
надевает, бендеровец, бостоновый костюм, приходит и сидит. Веришь -- нет,
может два часа сидеть и ни слова не скажет. Сидит и все -- специально
мешает мне. Мне уж давно надо от слов к делу переходить, а он сидит.
-- Поговорил бы с ним.
-- Говорил! Он только мычит. Я говорю: если ты -- бык, оглобля, верста
коломенская, так в этом все? Тут вот что требуется! -- Сеня постучал себе
по лбу. -- Я говорю, я -- талантливый человек, могу сутки подряд говорить, и
то у меня ничего не получается. Куда ты лезешь? Ничего не понимает!
Иван узнавал младшего брата. Как только не называли его в деревне:
"пулемет", "трещотка", "сорока на колу", "корсак" -- все подходило Сене,
все он оправдывал. Но сейчас ему действительно, видно, горько было.
Взъерошенный, курносый, со сверкающими круглыми глазками, он смахивал на
подстреленного воробья (Сеня слегка прихрамывал), возбужденно крутил
головой; показывал руками, какого роста "оглобля" Валька Ковалева и как
много у нее всего.
-- А она?
-- Что?..
-- Она-то как к нему?
-- Она не переваривает его! Но он упрямый, хохол. Я опасаюсь, что он
-- сидит и чего-нибудь высидит. Парней-то в деревне -- я... да еще
несколько.
-- Трепешься много, Сеня, поэтому к тебе серьезно не относятся.
-- А что же мне остается делать? -- остановился Сеня. -- Что я, витязь
в тигровой шкуре? Мне больше нечем брать. -- Сеня вдруг внимательно
посмотрел на брата. -- Пойдем сейчас к ней, а?
-- Зачем?
-- Ты объяснишь ей, что внешность -- это нуль! Ты сумеешь, она
послушает тебя. Ты ей докажи, что главное -- это внутреннее содержание. А
форма -- это вон, оглобля. Пойдем, братка. Ты хоть поглядишь на нее. Я ведь
весь уж высох из-за нее. А ей хоть бы что! Я сохну, а она поперек себя шире
делается. Это не девка, а Малахов курган какой-то...
-- Ты не захмелел?
-- Да ничего! Что я? Я редко пью. Это счас уже... Пойдем.
-- Ну пошли.
Уже вечерело. На улице появились люди -- шли с работы. Возле соседнего
с домом Ковалевых двора Сеня остановился, спросил белоголового карапуза,
который таскал на веревочке грузовик и гудел:
-- Жираф дома?
-- Ой, -- сказал карапуз, -- он тебя мизинчиком поднимет.
-- Скажи ему, чтоб он вышел. Иди, скажи. А я тебе завтра петушка
привезу.
-- Не обманешь?
-- Нет. Счас посмотришь эту оглоблю. Иди, Васька, скажи: пошли, мол,
крепость брать.
Карапуз побежал в дом.
-- Зачем ты? -- спросил Иван.
-- Счас увидишь...
-- Ко-олька, иди клепость блать, Сенька-пуля зовет! -- закричал еще на
крыльце карапуз.
-- Пойдем, ни к чему это, -- опять сказал Иван.
-- Подожди, подожди... Счас увидишь...
На крыльцо из дома вышел огромный парень, еще в рабочей одежде.
-- Здорово, Микола! -- вежливо поприветствовал Сеня. -- Иди познакомься
с братом.
Микола вытер тряпкой грязные огромные ладони, подошел к воротцам,
протянул Ивану руку.
-- Микола.
-- Иван.
-- Костюм погладил? -- спросил Сеня.
-- Он у меня всегда глаженный, -- ответствовал Микола, не удостоив
взглядом Сеню.
-- Все, Микола. -- Сеня высморкался на дорогу. -- Больше он тебе не
понадобится: идем договариваться насчет свадьбы.
Простодушный Микола беспокойно и вопросительно посмотрел на Ивана.
Иван, чтоб скрыть неловкость, стал закуривать.
-- Мели, Емеля... -- сказал Микола.
-- В общем, мы пошли. -- Сеня первый деловито пошагал к дому
Ковалевых.

...Валя только пришла с работы, умывалась во дворе под рукомойником.
Увидев входящих Ивана и Сеню, ойкнула и, накинув полотенце, побежала в дом.
-- Куда вы?! Я же без кофты!
-- Видал? -- спросил Сеня, грустно глядя вслед девушке.
-- Это Валька? -- удивился Иван.
-- Она.
-- Ну, Сеня... тут, по-моему, тебе нечего делать. Господи, растут-то
как!..
-- Пошли в дом.
-- Она же не одетая.
-- Она в горнице, а мы пока в прихожей посидим.
Ковалевы -- отец, мать, молодая женщина с ребенком (невестка), младшая
сестра Вали, школьница, тоже не по годам рослая, очень похожая на нее, --
ужинали. Поздоровались.
-- Подсаживайтесь с нами, -- пригласил хозяин.
-- Спасибо, мы только из-за стола.
Братья присели на лавку у порога. Ели хозяева молча, с крестьянской
сосредоточенностью. Натруженные за день руки аккуратно, неторопливо носили
из общей большой чашки наваристую похлебку. Один хозяин позволил себе
поговорить во время еды.
-- Не захватил отца-то, Иван.
-- Нет.
-- Чо же, долго ехать шибко?
-- Четверо суток почти.
Хозяин качнул головой.
-- Эка... занесло тебя.
Из горницы выглянула Валя.
-- Заходите.
Сеня с готовностью поднялся, ушел в горницу, Иван остался поговорить с
хозяином.
-- Где робишь там?
-- На стройке.
-- Ничто получаешь-то, хорошо?
-- Да ничего, хватает. А Петро-то ваш где?
-- А тоже вроде твоего, в город подался, судьбу искать. Вы ить какие
нонче: хочу крестьянствую, хочу хвост дудкой и... Наоставляют вот, с такими,
горя мало. -- Старик кивнул в сторону невестки.
-- Да уеду я, уеду, Господи! -- в сердцах сказала та. -- Устроится он
там маленько -- уеду, лишнего куска не съем.
-- Мне куска не жалко, -- все так же спокойно, ровно продолжал старик.
-- Меня вот на их зло берет. -- Он посмотрел на Ивана. -- Уехать -- дело
нехитрое. А на кого землю-то оставили? Они уехали, ты уедешь, эти (в
сторону младшей дочери) тоже уедут -- им надо нивирситеты кончать. Кто же
тут-то останется? Вот такие, как мы со старухой? А нам веку осталось -- год
да ишо неделя. Вон он, Сергеич-то... раз-два и сковырнулся. Так и все уйдем
помаленьку. Что же тогда будет-то?
Из горницы выглянул Сеня.
-- Иван, зайди к нам.
Иван бросил окурок в шайку, пошел в горницу. Слова старика нежданно
вызвали в нем чувство вины; когда шел по улице и поразился пустотой в
деревне, почему-то не подумал о себе.
Сеня ходил по горнице, засунув руки в карманы брюк. Видно, он только
что что-то горячо доказывал.
-- Здравствуй, Валя.
-- Здравствуйте. -- Навстречу Ивану поднялась рослая, крепкая,
действительно очень красивая девушка. Круглолицая, с большими серыми
глазами... Высокую грудь туго облегала белая простенькая кофта. Здоровье,
сила чувствовались в каждом ее движении, в повороте опрятной, гладко
причесанной головы, во взгляде даже.
-- Валя!.. -- невольно сказал Иван, пожимая ей руку. -- Ты когда успела
так вырасти?
-- Годы, Иван... Вы уж сколько не были дома-то?
-- Да ну, сколько?.. Ну, может, много. Только ты все равно не "выкай",
я не привык как-то. Ты... ну Валя, Валя...
Валя засмеялась довольная.
-- Что "Валя"?
-- Красавица ты прямо.
-- Да ну уж...
-- Вот так мы ее тут и испортили, -- встрял Сеня. -- Каждый, кто
увидит: "Красавица! Красавица!" А ей на руку.
-- Сеня, ты же первый так начал, -- с улыбкой сказала Валя.
-- Когда?
-- Когда из армии-то пришел. Ты что, забыл?
-- Так то я один, а то вся деревня, языки вот такие распустили...
-- Нет, Сеня, тут распускай, не распускай, а факт остается фактом. --
Иван сел на стул. -- Как живешь-то, Валя?
-- Хорошо. -- Валя внимательно посмотрела на Ивана, усмехнулась. --
Надолго к нам?
-- Да не знаю, -- неопределенно ответил Иван. Вспомнились слова
старика Ковалева, и он невольно опять подумал о них. -- Курить здесь можно?
-- Пожалуйста. Я сейчас принесу чего-нибудь... -- Валя вышла из
горницы.
-- Видал, что делается? -- спросил Сеня.
-- Видал. Неважные твои дела.
-- Просто пройдет по горнице, а у меня вот здесь, как ножами... Видал,
как счас прошла?
Иван не успел ответить. Вошла Валя, поставила на стол блюдце.
-- Вот сюда пепел.
-- Ты вот послушай его, если мне не веришь. Он больше нашего повидал,
-- начал Сеня.
-- Ну? -- Валя опять весело посмотрела на Ивана.
-- Как было при царизме? -- рассуждал Сеня.
-- Как? -- спросила Валя.
-- Ручной труд. Эксплуатация человека человеком. -- Сеня не мог сидеть,
когда говорил. -- Тогда, конечно, надо было, чтобы мужик был здоровый. Кого
лучше эксплуатировать? Миколу или меня? Миколу. На него можно два куля
навалить, и он понесет. Со мной хуже: где сядешь, там и слезешь. Теперь:
наше время -- атомный век. Спрашивается, для чего мне надо расти с
колокольню? Я нажимаю стартер, завожу машину и везу три тонны. Сейчас даже
модно маленьким быть. Японцы, например, все маленькие, и ведь живут --
ничего! У нас же как вымахает какая-нибудь жердь -- так все рады-радешеньки,
без ума прямо! -- Сеня не на шутку расходился. -- Вырос детинушка. Ладно,
он, допустим, один восемьдесят. А вот этот фактор у него работает? -- Сеня
постучал себя по лбу.
-- Пулемет ты, Сеня, -- сказала Валя. -- Наговорил сорок бочек... Ну, к
чему ты все? Ведь по твоей теории выходит, что я... какая же я модная?
-- Я про мужиков говорю.
-- Так если мужикам не надо быть здоровыми, то уж бабам-то и подавно.
А я вон какая...
Иван засмотрелся на девушку. Валя перехватила его взгляд, усмехнулась и
покраснела.
-- Куда же мне деваться-то такой? -- спросила обоих. -- Эксплуатации
нет, кули не надо таскать. Что же мне, закрывать глаза да головой в
прорубь?
Сеня беспомощно, с надеждой посмотрел на старшего брата. Тот пожал
плечами.
-- Иван, хорошо в городе? -- спросила Валя, как-то излишне пристально
глядя на него. Ей хотелось говорить с ним.
-- По-разному, Валя. Как везде.
-- Ну, с нами-то не сравнишь.
-- Сами виноваты! -- опять встрял Сеня. -- Умоляют людей:
записывайтесь в самодеятельность -- нет, понимаешь...
-- Пошли вы со своей самодеятельностью! Что я, дура, что ли, вылезу на
сцену ногами дрыгать. Я ее проломлю там у них.
-- Ты можешь любую роль играть, не обязательно ногами дрыгать. Дрыгают
в танцевальном кружке, а есть -- драматический.
В дверь горницы постучали.
-- Внимание. -- Сеня поднял палец кверху. -- Счас будет -- акт!
-- Да, -- сказала Валя.
Вошел Микола в бостоновом костюме.
-- Здрассте.
-- Здравствуй, Коля. Садись.
Микола сел на стул, поддернул на коленях наглаженные брюки. Видно, что
это его привычная поза.
-- Рассказал бы нам чего-нибудь про город, Иван, -- попросила Валя
серьезно. -- Как там живут?
-- Живут... Лучше расскажите, как вы живете? Мне тоже интересно.
-- Микола, расскажи, -- попросил Сеня.
-- На провокации не идем, -- ответствовал Микола.
-- Иной раз посмотришь в кино, душа заболит, -- заговорила Валя. --
Вот, думаешь, живут люди! Все нарядные ходят, чистенькие... В комнатах все
блестит, все под руками... Господи. Правда, что ли, так живут? -- Валя
смотрела на Ивана. Сеня и Микола тоже смотрели на него. Ждали.
Иван долго молчал, задумчиво глядя на кончик сигареты. Опять некстати
припомнились слова старика. Поднял голову, увидел, что его с интересом
ждут, усмехнулся.
-- Я вам не скажу за всю Одессу... По-разному живут, ребята. Бывает,
как в кино, бывает, похуже. Мне вот ночами часто деревня снится. Покос...
Изба родительская. А давеча глянул на нее -- и больно стало: то ли она
постарела, то ли я...
-- Ну вот у тебя сколько комнат в квартире? -- Сене неприятно было
упоминать об избе: его совести дело, что она заваливается, так он
чувствовал. -- Комнаты три?
-- Перестань, Сеня. Что вы взялись допрашивать меня?
-- Кого же нам допрашивать больше? -- спросила Валя. -- Друг друга,
что ли?.. Мы и так все знаем.
-- Мне расскажите.
-- Я могу за всех ответить: середка на половинке живем, -- сказал
Сеня.
-- Скучновато живем, -- добавила Валя.
-- Выходи за Миколу, -- посоветовал Сеня, -- каждый день будешь со
смеху умирать.
Микола спокойно посмотрел на Сеню, хотел что-то сказать, но решил,
видно, не стоит.
-- Замуж надо, действительно, -- согласился Иван.
-- Замуж -- не напасть... -- непонятно сказала Валя. И, глядя на Ивана,
спросила прямо: -- А за кого замуж-то? Сене не подхожу -- высокая, говорит,
Микола -- молчит. Не станешь же сама навязываться.
Обоих женихов слова эти ударили по сердцу.
-- Минуточку!.. -- взвился Сеня...
Микола пошевелился на стуле, так что стул угрожающе скрипнул.
-- Легкая провокация.
Валя запрокинула назад голову, громко, искренне расхохоталась. Все
трое невольно засмотрелись на девушку, открыто любуясь ею.
-- Все хаханьки, -- заметил Сеня.
Микола пожирал Валю влюбленными глазами.
Иван смотрел внимательно, несколько удивленно.
Валя досмеялась до слез, вытерла воротничком кофты глаза, сказала:
-- Не обижайтесь, ребята. Меня что-то смех разобрал. Бывает...
-- Ну что, Сеня?.. Пойдем? -- Иван поднялся.
-- Посидите, -- с просительной ноткой в голосе сказала Валя, глядя на
Ивана. И такой это был взгляд -- необычный, что Микола, например, обратил на
него внимание.
-- Устал я, Валя. Вы сидите, а я пойду прилягу немного.
-- Ну уж...
-- Правда. До свиданья.
Сеня посмотрел на Миколу. Микола -- на Сеню... Оба остались сидеть.
Валя встала и пошла провожать Ивана.
-- У нас в сенцах темно...
В прихожей отужинали.
Младшей дочери не было дома.
Невестка переодевала для сна девочку. Хозяйка убирала со стола. Старик
рубил у порога табак в корытце. Иван остановился около него.
-- Самосад?..
-- Он самый. Какой-то не крепкий нонче уродился. Листовухи добавлю --
все слабый.
Иван присел на корточки.
-- Дай-ка попробую... Давно не курил.
-- Спробуй, спробуй.
Валя стояла рядом, смотрела сверху на Ивана.
-- Валька, ужинать-то... простынет все, -- сказала мать.
-- Потом, -- откликнулась Валя.
Дед с Иваном закурили.
-- Как?
-- Хорош!
-- Донничка ишо потом добавлю -- ничего будет.
-- Ну, бывайте здоровы.
-- Мгм.
Иван с Валей вышли в темные сени.
-- Давай руку, -- сказала Валя. -- А то тут лоб разбить можно. Вот
здесь ступенька будет.
-- Где?.. Ага, вот она.
-- Вот... теперь ровно.
Остановились. Плавал в темноте огонек Ивановой папироски.
Некоторое время молчали.
-- Ну, иди, а то там женихи-то... скучают.
-- Пусть маленько поскучают.
-- Сенька-то правда любит, Валя.
-- Я знаю. И Микола тоже.
-- Ну?..
-- А я не люблю.
Молчание.
-- Что делать? -- спросила Валя.
-- Что делать... На нет -- спроса нет. Обидно, конечно, за брата... Но
этому горю не поможешь.
-- Нет, а что мне-то делать?
-- Валя!.. Ты уж сама большая -- смотри.
-- А я любить хочу.
-- Пора.
-- А почему ты с женой разошелся?
-- Кто тебе сказал?
-- Сеня.
-- Во звонарь-то... успел уж.
-- Почему?
-- Сложно это, Валя...
-- Разлюбил? Или она тебя?
-- Иди к женихам-то.
-- Сколько поживешь у нас?
-- Не знаю... Побуду пока. Сеньке тяжело одному... Он хоть тараторит,
крепится, а душонка болит...

Между тем в горнице происходил такой разговор:
-- Тебе надо громоотводом работать, -- советовал Сеня.
-- А тебе -- комиком, -- невозмутимо отвечал Микола.
-- Ты хоть знаешь, сколько комики получают? -- снисходительно спросил
Сеня.
-- По зубам в основном. За провокации.
-- Комики даже лауреаты есть, комики есть депутаты Верховного Совета.
Вы ж не понимаете ничего...
-- А с какого этажа их спускают оттуда?
-- Кого?
-- Комиков.
-- Я -- комик? Ладно. Вот она счас придет, я буду молчать. Ты ж за
счет меня только держишься, потому что я говорю, а тебе молчать можно. А
счас я буду молчать. Посмотрю, что ты будешь делать. Проведем такой опыт.
Микола молчал.
-- Много вывезли сегодня? -- спросил Сеня.
-- Двенадцать ездок. Потом сразу два комбайна стали. Пока возились --
стемнело.
-- Сделали?
-- Один. Ты ничего не заметил своим фактором?
-- Чего заметил?
-- Так. -- Микола, видно, заметил какую-то перемену в Вале.
-- Чего заметил-то?
Молчание.
-- Ладно, счас я тоже буду молчать.
-- Зря, -- сказал Микола.
-- Чего я не заметил?
Молчание.
-- Все. Молчу и смеюсь внутренним смехом.
Вошла Валя. Села на кровать.
-- Ну, что будем делать?
Молчание. Долгое.
-- Вы что, поругались, что ли?
Молчание.
-- Сень?
Молчание.
-- Коля?
Молчание.
-- Что случилось-то?
-- Провоцируют, -- пояснил Микола.
-- Кто провоцирует?
-- Вон... -- Микола кивнул на Сеню.
-- Я провожу опыт, -- кратко сказал Сеня.
-- Какой опыт?
Сеня сделал знак рукой.
Долго молчали все трое.
-- Да ну вас! -- рассердилась Валя. -- Сидят, как два сыча.
Молчание.
-- Тогда я ложусь спать.
-- Сенька, брось, -- взволновался Микола.
Сеня замотал головой -- нет.
А Иван пошел к другу детства Девятову Василию.
Пришел, а у Девятовых -- дым коромыслом: Василий спорил с женой, как
назвать новорожденного сына.
-- Ванька!.. -- кричала жена Настя. -- Где это ты их видел нынче,
Ванек-то?! Они только в сказках остались -- Вани-дурачки. Умру, не дам
Ванькой назвать.
-- Сама ты дура, -- тоже резко говорил Василий. -- Сейчас в этом деле
назад повернули, к старому. Посмотри в городах...
-- На черта он мне сдался, твой город! Там с ума начнут сходить и ты за
ними? Я своим умом живу...
-- Да сын-то мой! -- заорал Василий. Он был в рабочей одежде -- заехал
на время домой; у ворот стояла его машина. -- Или чей?
-- А мне он кто?!
Супруги так увлеклись важным спором, что сперва даже не заметили гостя.
-- Можно к вам? -- спросил Иван.
-- О! -- удивился Василий. -- Иван! Заходи.
Поздоровались.
-- Что за шум, а драки нет?
-- А вон -- сына не дает Ванькой назвать.
-- И не дам, -- стояла на своем Настя.
-- А как ты хочешь? -- спросил ее Иван.
-- Валериком.
-- Иваны, говорит, одни дураки остались, в сказках. Много ты понимаешь!
Спроси вот у него, как в городе...
-- Мне ваш город не указ.
Иван заглянул в кроватку к младенцу.
-- Лежит... А тут из-за него целая война идет. А чего ты, Настя,
Иванов-то списала со счета? -- спросил он Настю. -- Не рано?
-- Не рано.
-- Зря. Иваны еще сгодятся.
-- Вот кому сгодятся, тот пускай с ними и живет, а мы будем жить с
Валериком. Правда, сынок? -- Мать подошла тоже к кроватке, склонилась над
сыном. -- Уй ти, мой маленький, мой холесенький... Иваном. Еще чего!
-- Ну, Валерик -- это тоже не подарок, -- заметил Иван, отходя от
кроватки.
-- Да плохо просто! -- загорячился опять Василий. -- Чем нехорошо --
Иван Васильевич?.. Царь был Иван Васильевич...
-- У нас счас, скажи, царей нету, -- тютюшкалась мать с младенцем. --
Нету, скажи, царей, нечего на них и оглядываться.
-- Ну что ты будешь делать? -- с отчаянием сказал Василий. -- Ну,
е-мое, Валериком он тоже не будет, это я тебе тоже не дам. Как недоносок
какой -- Валерик... Он должен быть мужиком, а не...
-- Будет Валериком.
-- Нет, не будет!
-- Нет, будет!
-- Назовите в честь деда какого-нибудь, -- посоветовал Иван. -- В честь
твоего отца или твоего.
-- Да они обои -- Иваны! -- воскликнул Василий. -- В том-то и дело!

Домой Микола пришел мрачный и решительный.
-- Ты чего такой? -- спросил отец.
Микола сел к столу, положил подбородок на кулаки, задумался.
-- А?
-- Так.
Отец готовился спать. Сидел на кровати в нижней рубахе, в галифе,
босиком. Шевелил пальцами ног.
На печке лежал хворый дед Северьян.
До прихода Миколы они разговаривали и теперь вернулись к разговору.
-- Он, старик-то, говорит: мы, говорит, пахали их, те поля. Приехали,
обрадовались -- землищи-то! И давай. Ну, год, два, три -- пашем. Глядим, а
песок-то с той стороны все ближе да ближе к нам. Нам, говорит, тогда старики
и советуют: "Пусть эта земля лучше залежью будет, лучше поурежьте свои
пашни, которые к северу, а эти не трожьте. Бросьте эти поля пахать, не
трогайте". Собрались, говорит, мы миром и порешили: не пахать к югу от
Сагырлака. И верно: остановился песок. Трава-то его держать стала. А счас
опять все распахали... И уж заметно, как сохнет к северу. Еще вот лет пять
попашем -- и сгубим пашню. Тогда и удобрениями ничего не сделаешь -- сожгем
только землю...
-- Сказали бы начальству.
-- А то не говорили! Доказывали: никакая это не целина, это залежь,
специально которую не трогали, чтобы пески держать с юга. Ну, рази ж
послушают!..
-- Тять, я жениться надумал, -- сказал Микола.
-- Эка!.. -- удивился отец. -- Кого же брать хочешь?
-- Вальку Ковалеву, -- негромко ответил Микола.
Отец кивнул головой: слышал кое-что.
-- Ты говорил с ней насчет этого?
-- Та-а... -- Микола мучительно сморщился. -- Нет.
-- Я сватать не пойду, -- твердо заявил отец.
-- Почему?
-- Не хочу позора на старости лет. Знаю я такое сватовство: придешь, а
девка ни сном ни духом не ведает. Сперва договорись с ней, как все люди
делают, тогда пойду. А то... ты вечно, Микола... -- все за тебя отец.
Прогонют, потом житья в деревне не будет, бежать от стыда придется.
-- Ну, ты тоже прынц выискался: сватать он не пойдет, -- сердито сказал
дед Северьян. -- Ты забыл, Тимоха, как я за тебя невесту ходил провожать?
Забыл?
Тимофей недовольно нахмурился.
-- Ведь не пойдет она за него. Слышал я -- бабенки трепались -- не
глянется он ей.
-- Пойдет! -- сказал дед. -- За такого парня!.. Чего ей еще надо?
-- Почему ты думаешь, что не пойдет? -- спросил Микола.
-- Это уж тебе лучше знать. Хоть бы поговорил с девкой!..
-- Пойдем, тять. Я один не сумею.
-- Счас, что ли? -- испугался отец.
-- Счас.
-- Ты что, опупел?
-- Надо... А то поздно будет. Прошу тебя, один раз в жизни сделай...
-- Тимоха, помоги парню.
-- Да почему счас-то? Кто так делает?..
-- А то поздно будет. Фактор один появился... поздно будет.
-- Какой фактор?
-- Ну... поздно будет. Ее спровоцируют.
-- Тимоха...
-- Да ну вас к черту, вы что, на самом деле! Ночь-полночь -- сваты
заявились. Завтра хохотать все будут.
-- Вот как раз счас самое время идти, -- рассуждал дед с печки. --
Никто не увидит. Откажут, никто знать не будет.
Тимофей вздохнул, задумался.
-- Какой фактор-то? -- спросил он сына. -- Сенька, что ли?
-- Нет.
-- Собирайтесь и идите, а то спать лягут люди. Ничего с тобой, Тимоха,
не случится -- сходишь, не похудеешь. Сделай одолжение парню. А девка
правда хорошая -- на ней пахать можно.
-- Пойдем, тять.
-- Язви вас в душу!.. Может, с матерью сходишь? Она счас придет...
-- Та-а...
-- Чего она, мать?.. Баба есть баба. Иди, Тимоха. Вишь, загорелось
парню: значит, надо. Раз какой-то хвактор появился, не надо тянуть. Они
нонче такие: не успеешь глазом моргнуть -- поздно будет. Опередить надо.
Отец снял грязные галифе, нашел в сундуке новые брюки, надел и,
болезненно сморщившись, долго ловил негнущимися темными пальцами маленькую
скользкую пуговицу на ширинке.
-- Тц... сердце мое чует -- на радость зубоскалам идем. Ни хрена из
этого сватовства не выйдет. Подождем хоть дня-то?
-- Днем хуже.
-- Какая тебе разница, Тимофей?
-- Вот сошьют, оглоеды!.. Не лезет, хоть матушку-репку пой.
-- Чего там?
-- Пуговица не лезет, мать ее...
-- Подрежь ножницами петельку-то, -- посоветовал дед.
Микола пригладил жесткие волосы. Долго стоял перед зеркалом.
-- Чего бы сделать над собой? -- спросил он деда.
Дед подумал.
-- Ничего, иди так. И так хорошо. Главное, смейся там побольше. Смешно,
не смешно -- ты: "Ха-ха-ха-ха..." Девкам это тянется. Был бы я не хворый,
пошел бы с вами.
-- Пол-литра-то брать, что ли? -- спросил Тимофей отца.
-- Возьмите в карман, -- сказал дед. -- Понадобится -- она при себе. Не
робейте, главное. Ты, Тимоха, тоже посмеивайся там поболе. А то ведь
придете счас два земледава... слова сказать не сумеете.

Сеня был уже дома, когда пришел Иван.
-- Что так скоро? -- спросил Иван.
-- Я один опыт провел: начал тоже молчать, как Микола. Он меня комиком
зовет, а я ему счас доказал.
-- Чего доказал?
-- Что он без меня совсем пропадет.
-- Чем доказал-то?
-- Молчал.
-- Ну?
-- Ну, она нас обоих выгнала.
-- Обои вы комики... Как дети, честное слово.
-- Нет, пусть он теперь не вякает.
-- Что, девок, что ли, не хватает в деревне?
-- Они не такие...
-- Зря ты, Сенька... Ты же видишь, не любит она тебя.
Сеня -- в майке и в длинных трусах -- задумался около сундука.
-- Видать-то я вижу, братка, -- серьезно и грустно сказал он. -- А
отстать не могу. Умом все понимаю, а вот тут... болит. И ничего не могу
сделать. Девки есть... полно. Но все не такие.
-- Чем она тебе так уж?..
-- Она какая-то надежная. Я бы с ней не пропал. Мне с ней легко как-то.
Увижу ее, радуюсь, как дурак. Прямо, как праздник сделается. И вот ты же
заметил: я сразу остроумный какой-то становлюсь, жизнерадостный... Счас уж
-- какое горе, и то... вспомнишь про нее, легче становится. Я бы с ней
хорошо прожил.
Иван прилег на кровать. Закурил. Непонятно, то ли слушал брата, то ли
думал о чем-то своем.
-- А так просто жениться -- лишь бы жениться -- неохота. Вон ребята
женются... Год-два поживут -- и уже надоели друг другу. Он норовит, как бы
скорей из дому да выпить с дружками, она -- ругается. И как скоро ругаться
выучиваются! Так поливает, другой старухе не угнаться. Что за жизнь?.. Ни
себе, ни людям. Охота не так.
-- Всем охота, -- сказал Иван. -- Не всегда получается. Ты сам крепко
виноват: смеются над тобой люди...
-- Они ж не со зла.
-- Какая разница. Доверчивый ты, душонка добрая и та... вся открытая. А
есть любители -- кулаком туда ткнуть. Тоже не со зла, а так -- от скуки:
интересно посмотреть, как скорчишься.
-- Да меня вроде ничего... любят.
-- Хм...
-- Так ведь и я их люблю! Оттого иной раз и выкинешь какую-нибудь
штуку, чтобы посмеялись хоть. А то ходют как сонные... Жалко порой делается.
-- Мало били... не рассуждал бы так.
-- Тебе что, часто попадало?
-- Я так, к слову. -- Иван поднялся. Прошел к порогу, бросил окурок в
шайку. -- Это хорошо, что ты парень веселый. Но иногда надо и зубы
показать. А то заласкают, как... собаку шалавую, и последний кусок отнимут,
и ничего не сделаешь. Пора это понимать, тебе уж, слава Богу, двадцать
шестой годик -- не ребенок.
Помолчали.
Иван прошелся по избе, остановился у окна.
-- Тишина на улице... Ни песен, ни гармошки. Как повымерло все.
-- Наработались люди -- не до песен.
-- Раньше-то что, не работали, что ли?
-- Молодежи больше было.
-- А где Ванька Свистунов? Тоже уехал?
-- Ванька милиционером работает. Участковым. А живет в районе. Хорошо
живет, дом недавно себе поставил.
-- А Ногайцевы ребята?.. Колька, Петька.
-- С Петькой я вместе в армию уходил. Меня-то в первый же год помяло в
танке, а он дослужил. Отслужил и завербовался куда-то. Не знаю даже где. А
Колька на агронома выучился, тоже в районе живет.
-- Нда-а...
-- Да жить можно! -- сказал Сеня, словно возражая кому. -- От самих
себя много зависит. Бежали-то когда? Когда действительно жрать нечего было.
Счас же нет этого. Так уж... разбаловались люди, от крестьянской работы
отвыкли. Учиться многие едут. Вот и нет никого. Ужинать будешь?
-- А ты?
-- Я не хочу что-то.
-- Я тоже.
-- Ты где был-то?
-- К Ваське Девятову заходил. Чего-то мне, Сенька, мысли всякие в башку
полезли... Шел счас дорогой, раздумался...
-- Какие мысли?
-- Всякие. Нехорошо как-то стало.
-- Залезла бы тебе одна мысль в голову -- вот было бы дело.
-- Какая?
-- Остаться здесь. Я не из-за себя, а так... вообще. А чего? Все равно
же... семьи там нету...
-- А ты сам не подумывал уехать отсюда? -- спросил Иван.
-- Нет. Я один-то год в армии и то едва прослужил -- тянет домой.
-- Привык бы. Меня первое время тоже тянуло...
-- Сам же говоришь: покос снится.
-- Покос снится. Вообще, какой бы сон ни увидел -- все я вроде вот в
этой избе.
Помолчали.
-- Он сколько в больнице лежал?
-- Месяц. Потом меня вызвали: вези, говорят, домой.
-- Он знал или нет, что у него?..
-- Нет. Может, догадывался последнее время. Один раз, недели за
полторы, подозвал к себе и говорит: "Я знаю, у меня рак". Я успокоил его,
бумажки всякие начал совать -- вот, мол, гляди, тут написано. Меня в
больнице научили. А последние три дня знал, что умирает...
-- Что говорил?
-- Ничего. Молчал. Тебя ждал...
-- Пораньше бы телеграмму-то дал.
-- Я думал, поживет еще. Кхах... Не надо про это... Забудешься --
вроде ничего, а как... это... Лучше не надо.
-- Не буду.
-- С семьей-то почему не получилось?
-- Та... длинная история. И поганая. Спуталась она там с одним... На
работе у себя. Ну ее к... Тоже не хочу об этом.
-- Любил?
-- Дочь жалко... Иной раз подкатит вот сюда -- хоть на стенку лезь.
-- Видаешь ее?
-- Переехали они... В другом городе. Не надо, Сеня.
Долго молчали.
-- Остался бы здесь, правда.
-- Давай спать, поздно уже. Тебе ж на работу рано.
Выключили свет, легли.
Но не спалось обоим -- лежали с открытыми глазами, думали.

...Утром чуть свет к братьям пришла Валя.
-- Поднялись? Здравствуйте! Давайте сготовлю вам чего-нибудь... --
Сразу в маленькой избе сделалось как будто просторней, светлее, когда
появилась она и зазвучал ее молодой, сильный, свежий голос. -- Сеня, давай
за картошкой!.. Мясо-то есть?
-- Господи! -- воскликнул Сеня. -- Завались! В погребе.
-- Давай в погреб! А я пока приберусь маленько, а то заплесневеете
тут. Иван, собирай половик, неси на улицу -- вытрясем. Шевелитесь, ядрена
мать! Мне тоже на работу надо.
Сеня побежал в погреб. Иван неумело -- ногой -- начал было скатывать
половик.
-- Да не так, Господи! Руками! Спина, что ли, отвалится --
нагнуться-то боишься? Вот так... Неси. Я сейчас выйду. Отвык от деревенской
работы?
-- Какая это деревенская?..
-- Она тут всякая, милок. У нас вон ребята коров доят, ничего.
-- Брось ты?
-- Чего? Поломались маленько и пошли. Комсомол помог, правда. Еще как
доят-то!..
-- Руками?
Валя засмеялась.
-- Счас аппараты есть. Но и аппарат тоже не ногами управляется. Первое
время матерились, а потом ничего... Смешно только смотреть на них. Неси.
Иван взял половик, понес во двор. Валя шла следом. Развернули половик,
начали трясти. Сеня вылез из погреба с куском мяса.
-- Картошки я начищу.
-- Давай.
Мимо ворот по улице прошел на работу Микола. Увидев Валю во дворе
Громовых, склонил голову и прибавил шаг.
-- Что же не здороваешься, Коль? -- крикнула Валя.
Микола буркнул что-то и свернул в переулок.
Валя посмотрела на Ивана и засмеялась.
-- Чего ты?
-- Так. Смешинка в рот попала. Держи крепче... Пыли-то! Жени ты его
ради Христа, Иван. А то старуха-то измучилась...
-- Какая старуха?
-- Тетка Анисья-то ваша. Шутка в деле -- с конца на конец деревни
ходить старой, хозяйничать тут.
-- Он же говорит, в столовой ест.
-- Да ест -- одно, а прибрать вот, помыть, постирать...
Выскочил Сеня на крыльцо.
-- Жарить будем или как?
-- Это -- как хотите.
-- Иван?
-- Мне все равно.
-- Поджарим.
-- Неси, хватит.
Иван свернул половик, и они ушли с Валей в избу.
На крыльцо опять вскочил счастливый Сеня... Пробежал по двору, набрал
дров, снова исчез в избе.
...А над деревней, над полями вставало солнце... Тихо загорался
нежаркий, светлый осенний день. Незримые золотые колокольчики высоко и тонко
вызванивали прозрачную музыку жизни...
-- Хо-о, Валюха!.. -- Сеня отвалился от стола. -- На весь день наелся.
-- Едок, -- упрекнула Валя. -- Съел-то всего ничего. Вот оттого и не
вырос -- ешь мало.
-- Начинается старая песня, -- недовольно заметил Сеня. -- Шел я
лесом-просекой...
-- Спасибо, Валя, -- сказал Иван.
-- На здоровье.
Сеня заторопился на работу.
-- Закурим, братка, и я побежал. Надо еще свой "шевролет" собрать. На
ходу сыпется, зараза.
Валя принялась убирать со стола. С затаенной надеждой глянула на Ивана.
Сеня прихватил из-под кровати какие-то железки, остановился на пороге.
-- Не тоскуй здесь один-то. Хоть, возьми у дяди Ефима ружьишко,
перепелов сходи постреляй. Они жирные сейчас. Вечером похлебку заварим. Или
порыбачь... Удочки в кладовке, в углу...
-- Сеня, -- сказал вдруг Иван, -- возьми меня с собой.
Валя и Сеня посмотрели на него.
-- Зачем? -- спросил Сеня.
-- Ну... посмотреть поля родные...
Валя усмехнулась и качнула головой.
-- Поехали! -- сказал довольный Сеня.

...Посреди поля стоят комбайн и грузовик. Неподалеку --
"начальственный" "газик". В "газике" директор совхоза. Рядом стоит
комбайнер.
Из-под грузовика торчат ноги шофера.
Сеня с Иваном подлетели на мотоцикле, вздымая за собой вихрь пыли.
Сеня издали заорал:
-- По пятьдесят восьмой пойдешь! Понял? -- Осадил мотоцикл, взял
гаечный ключ и пошел к шоферу. Тот торопливо вылез из-под капота. --
Развинчивай!
-- Сеня...
-- Быстро! А то я тебе счас нос отверну и к затылку приставлю.
-- Не я же взял-то, разорался.
-- А кто взял?
-- Вон. -- Шофер кивнул в сторону директора. Тот уже шел к ним.
-- Здравствуй, Сеня.
-- Что же получается: я...
-- Подожди, Сеня, я сейчас все объясню. Этот охламон залил в картер
грязное масло и побил вал. А так как тебя нет...
-- Что, меня век, что ли, не будет?
-- Но комбайн-то стоит. А твоя все равно разобрана...
-- Ее собрать -- полчаса.
-- Ну..
-- Что же я-то делать буду?!
-- Надо достать вал.
-- Где? -- Сеня подбоченился, склонил голову набок, -- Интересуюсь,
где? Адрес.
-- Чего-нибудь надо придумать, Сеня. Такое положение...
Иван наблюдал эту сцену со стороны.
-- Ну тогда я рожу его. -- Сеня высморкался на стерню. -- Если
получится -- можно двойняшку.
Шофер, незнакомый Ивану, хмыкнул и сочувственно заметил:
-- Трудно тебе придется.
-- Чего трудно? -- повернулся к нему Сеня.
-- Рожать-то. Он же гнутый, спасу нет... -- Он кивнул на свой
израненный вал, валявшийся тут же.
Сеня пошел на него с ключом. Шофер отскочил.
-- Сенька!..
-- Ладно, Сеня, брось его, -- сказал директор. И прикрикнул на шофера:
-- Делай свое дело! Остряк... Ты мне еще за вал выплатишь.
Шофер полез под капот. Директор взял Сеню под руку, отвел в сторону.
-- Знаешь, у кого есть валы?
-- У Макара?
-- У Макара.
-- Не даст. Вообще, я не хочу иметь с ним ничего общего.
-- Хочешь не хочешь, а надо выходить из положения. Я бы сам поехал. Но
мне он принципиально не даст. Ты как-нибудь на обаяние возьми его...
-- Я его взял вчера на обаяние... Ладно, попробую.
-- Попробуй.
Сеня с Иваном уехали.
...Через десять минут они подлетели к правлению колхоза "Пламя
коммунизма". Сеня опять высморкался, молодцевато взбежал на крыльцо... и
встретил в дверях Макара Сударушкина. Тот собирался куда-то уезжать.
-- Привет! -- воскликнул Сеня. -- А я к тебе... С добрым утром! --
Сударушкин молча подал руку и подозрительно посмотрел на Сеню.
-- Как делишки? Жнем помаленьку? -- затараторил Сеня.
-- Жнем, -- сказал Макар.
-- Мы тоже, понимаешь!.. Фу-у! Дни-то, а?.. Золотые денечки стоят!
-- Ты насчет чего? -- спросил Сударушкин.
-- Насчет коленвала. Подкинь парочку. .
-- Нету. -- Макар легонько отстранил Сеню и пошел с крыльца.
-- Слушай, монумент!.. -- Сеня пошел за ним следом. -- Мы же к
коммунизму подходим... Я же на общее дело...
Макар невозмутимо шагал к своей "Волге".
-- Дай пару валов!! -- рявкнул Сеня.
-- Не ори.
-- Дай хоть один. Я же отдам... Макар.
-- Нету.
-- Кулак, -- сказал Сеня, останавливаясь. -- На критику обиделся?
-- Осторожней, -- посоветовал Макар, залезая в "Волгу". -- Насчет
кулаков поосторожней.
-- А кто же ты?
-- Поехали, -- сказал Макар шоферу.
"Волга" плавно тронулась с места.
Сеня завел мотоцикл, догнал "Волгу", крикнул:
-- Поехал в райком!.. Жаловаться. Готовь валы! Штук пять!
-- Передавай привет в райкоме! -- сказал Макар.
Сеня дал газку и обогнал "Волгу".
Когда выехали опять в степь, Иван попросил:
-- Завези меня домой, Сеня.
-- Чего?
-- Да... неловко мне как-то: люди делом заняты, а я, как... этот, как
тунеядец. Да еще не знаю никого... Сколько много людей новых! Все приезжие,
что ли?
-- Есть приезжие. А Мишку-то Докучаева ты разве не знал?
-- Какого Мишку?
-- А шофер-то? Лаялся-то я с которым...
-- Это Мишка?!
-- Мишка.
-- Не узнал. Гляди-ка!.. А директор приезжий?
-- Он вообще-то из нашего района. В райкоме раньше работал, попросился
в совхоз. Сам попросился. Толковый мужик. А Макар -- кулак.
-- Ты не боишься так с ними разговаривать-то?
-- А чего? -- удивился Сеня.
-- Да нет, я так... Ссади меня здесь, я пешком пройдусь.
Сеня остановился.
Иван слез и пошел по малой тропинке в деревню.
-- Не скучай там! -- крикнул Сеня. И газанул -- поехал, оставляя за
собой пыльный шлейф.
Иван догнал по дороге медленно двигающуюся подводу.
Молодой человек, очень не деревенский на вид, вез на дрожках листовое
железо.
-- Отца хоронить приезжали? -- спросил молодой человек.
-- Да, -- ответил Иван. -- Только не успел.
-- Он был безнадежен.
-- А вы кто?
-- Я здешний доктор. Он у нас лежал.
Иван с удивлением посмотрел на молодого человека -- очень уж он не
походил на доктора.
-- Хороший старик, -- продолжал доктор. -- Совестливый. Сам попросился
из больницы -- неудобно, что за ним ухаживают, судно подкладывают. Не
привык, говорит, так. Ну, как там город поживает?
-- Поживает... Что ему?
Молодой человек вдруг посмеялся своим мыслям.
-- Видите, как у нас: поменялись местами. Я -- коренной горожанин.
-- Вы, что же, совсем сюда?
-- Нет... Не думаю, -- честно сказал доктор. -- Наверно, как все:
отработаю свои три года и поеду в свой город. А вас не тянет сюда?
-- Как вам сказать... -- замялся Иван.
-- Значит, не тянет. -- Молодой человек весело посмотрел на Ивана. --
"Знать, в далекий тот век жизнь не в радость была, коль бежал человек из
родного села". Так раньше певали? Все нормально, все естественно...
-- Куда это железо-то?
-- Холодильник будем делать. Выроем глубокую землянку, изнутри обошьем
деревом и железом... Сам додумался: медикаменты хранить. Едва выбил железо
-- дошли до личных оскорблений с директором совхоза. Он говорит: буду
жаловаться, а я: не буду ваш плеврит лечить. У него, видите ли, плеврит,
так вот пусть дальше шагает с ним. Придет на прием, я ему велю клизму
поставить... -- Доктор весело поглядывал на Ивана.
-- Но он же дал. Железо-то. -- Иван тоже настроился на веселый лад.
Как-то удивительно легко было с доктором.
-- Да, но обозвал молокососом.
-- А вы его как?
-- Я? Я почему-то назвал его веником. Хотя почему веник? Сам не знаю.
Иван засмеялся.

В приемной райкома партии было человека три. Сидели на новеньких
стульях с высокими спинками, ждали приема. Курили.
Мягко хлопала дверь кабинета... Выходили то мрачные, то довольные.
Сеня присел рядом с каким-то незнакомым мужчиной, усталого вида.
Мужчина держал на коленях большой желтый портфель.
-- Вы крайний? -- спросил его Сеня.
-- Э... кажется, да, -- как-то угодливо ответил мужчина.
Сеня тотчас обнаглел.
-- Я вперед пойду.
-- Почему?
-- У меня машина стоит. Так бы я ничего.
-- Пожалуйста.
К Сене подсел цыгановатый парень с курчавыми волосами, хлопнул его по
колену.
-- Здорово, Сеня!
Сеня поморщился, потер колено.
-- Что за дурацкая привычка, слушай, руки распускать!
Курчавый хохотнул, встал, поправил ремень гимнастерки. Посмотрел на
дверь кабинета.
-- Судьба решается, Сеня.
-- Все насчет тех тракторов?
-- Все насчет тех... Я сейчас скажу там несколько слов. -- Курчавый
заметно волновался. -- Не было такого указания, чтобы закупку ограничивать.
-- А куда их вам? Солить, что ли?
-- Тактика нужна, Сеня, -- поучительно сказал курчавый. -- Тактика.
Из кабинета вышли.
Курчавый еще раз поправил гимнастерку, вошел в кабинет...
И тотчас вышел обратно. Достал из кармана блокнот, вырвал чистый лист,
пошел в угол, к урне. Сеня с недоумением смотрел на него. Когда он
чего-нибудь не понимал, он чуть приоткрывал рот. Курчавый склонился и стал
вытирать грязные сапоги.
Сеня хихикнул.
-- Ну что?.. Сказал несколько слов? Или не успел?
-- Ковров понастелили, -- проворчал курчавый. Брезгливо бросил черный
комочек в урну.
Усталый гражданин пошевелился на стуле.
-- Что, не в духе сегодня? -- спросил курчавого (он имел в виду
секретаря райкома). Курчавый ничего не сказал.
-- Не в духе, -- сказал усталый, повернувшись к Сене. -- Точно?
-- Я сам не в духе, -- ответил Сеня.
... -- Вот так, -- сказал секретарь курчавому. -- Так и передай там.
-- Ладно. -- Курчавый вышел.
Вошел Сеня.
-- Здравствуйте, Иван Васильевич.
-- Здорово. Садись. Что?
-- Прорыв. Один наш охламон залил в картер грязное масло... И, главное,
без меня! Она, говорит, у тебя все равно стоит!.. -- Сеня даже руками
развел.
-- Что случилось-то? -- Секретарь тряхнул головой. -- Короче можно?
-- Вал полетел. В результате стоит машина. А запасных нету..
-- У меня тоже нету.
-- У Сударушкина Макара есть. Но он не дает. И главное, убеждает: нету.
А я знаю...
-- Так что ты хочешь-то?
-- Позвоните Сударушкину, пусть он...
-- Сударушкин пошлет меня куда подальше и будет прав.
-- Не пошлет! -- убежденно сказал Сеня. -- Побоится.
-- Ну так я сам не хочу звонить. Что вам Сударушкин, снабженец?
Докатились, что ни одного вала в запасе нету! Передай своему директору,
чтобы он к обеду позвонил мне и доложил: "Вал достали". Я узнаю, будет
стоять машина или нет. Все.
-- Все понятно. До свиданья. Значит, мы звоним?
-- Звоните.
Сеня вышел.
-- Великолепно! -- Сеня не знал, куда теперь двинуть.
В приемной остался один усталый гражданин. Сидел, не решаясь входить в
кабинет.
-- Пятый угол искали? -- вежливо спросил он и улыбнулся.
Сеня грозно глянул на него... И вдруг его осенило: городской вид, а
главное, желтый портфель -- все это вызывало в воображении Сени чарующую
картину склада запчастей... Темные низкие стеллажи, а на них, тускло
поблескивая маслом, рядами лежали валы -- огромное количество коленчатых
валов.
И городской незаметно сует ему пару...
-- Слушай, друг!.. -- Сеня изобразил на лице небрежность и
снисходительность. -- У тебя на авторемонтном никого знакомого нету? Пару
валов вот так надо. Пол-литра ставлю.
Городской снял со своего плеча Сенину руку.
-- Я такими вещами не занимаюсь, товарищ, -- сказал он. Потом деловито
спросил: -- Он сильно злой?
-- Кто?
-- Секретарь-то?
Сеня посмотрел в глаза городскому и опять увидел стройные ряды
коленчатых валов на стеллажах.
-- Нет, не очень. Бывает хуже. Иди, я тебя подожду здесь. Иди, не
робей.
Городской поднялся, поправил галстук. Прошелся около двери, подумал...
Дверь неожиданно распахнулась -- на пороге стоял секретарь.
-- Здравствуйте, товарищ первый секретарь, -- негромко и торопливо
заговорил усталый, ибо секретарь собирался уходить. -- Я по поводу своей
жалобы.
Секретарь не разобрал, по какому поводу.
-- Что?
-- Насчет жалобы. Она теперь в вашем районе живет и...
-- Кто живет в нашем районе?
Усталый досадливо поморщился.
-- Я вот здесь подробно, в письменной форме... -- Он стал вынимать из
портфеля листы бумаги. -- Целый "Война и мир", хе-хе...
-- Вот тут на улице, за углом, прокуратура, -- сказал секретарь, --
туда.
-- Не в этом дело, товарищ секретарь. Они не поймут... Я уже был там.
Секретарь прислонился спиной к дверному косяку.
-- Идите. Там все понимают.
Усталый помолчал и дрожащим от обиды голосом сказал:
-- Ну что же, пойдем выше. -- Повернулся и пошел на выход совсем в
другую сторону. -- Все забыли!..
-- Не туда, -- сказал секретарь. -- Вон выход-то!
Усталый вернулся. Проходя мимо секретаря, горько прошептал:
-- А кричим: "Коммунизм! Коммунизм!"
Секретарь проводил его взглядом, повернулся к Сене.
-- Кто это, не знаешь?
Сеня пожал плечами.
-- А ты чего стоишь тут?
-- Уже пошел, все.

Грустный грустно шагая серединой улицы -- большой, солидный. Круглая
большая голова его сияла на солнце.
Сеня догнал его.
-- Разволновался? -- спросил он.
-- Заелся ваш секретарь-то, -- сказал грустный, глядя перед собой. --
Заелся.
-- Он зашился, а не заелся. Погода вот-вот испортится, а хлеб еще весь
на полях. Трудно.
-- Веем трудно, -- сказал грустный. -- У вас чайная где?
-- Вот, рядом,
-- Заелся, заелся ваш секретарь, -- еще раз сказал грустный. --
Трудно, конечно, такая власть в руках -- редко кто не заестся.
-- Ты из города?
-- Да.
-- У тебя там на авторемонтном никого знакомого нету?
-- А что?
-- Пару валов надо...
-- Волов?
-- Валов. Коленчатых.
Грустный человек грустно посмеялся.
-- Мне послышалось: волов. Надо подумать.
-- Подумай, а?
Подошли тем временем к чайной. Вошли в зал. Грустный сказал:
-- Сейчас... Сделаем небольшой забег -- что-нибудь сообразим.
-- Какой забег?
-- В ширину.
Сеня не понял. Грустный опять посмеялся.
-- Ну, выпьем по сто пятьдесят... Выражение такое есть. -- Он грузно
опустился на стул, портфель поставил на стол. -- Садись.
-- Слушай, туг же нет по сто пятьдесят.
-- Как?
-- Не продают.
-- Тьфу!.. Демократия!
-- Красного можно.
-- Ну, возьми хоть красного. На деньги.
Сеня принес бутылку вина, стакан.
-- А себе стакан?
-- Мы же в город поедем. На мотоцикле же. Как я поведу-то?
-- А, валы-то... -- Грустный налил полный стакан, выпил, перекосился.
-- Ну и гадость!.. Чего только не наделают. -- Налил еще полстакана и еще
выпил. -- От так.
Закурили.
-- Валы, говоришь?
-- Валы.
-- Прямо хоть караул кричи?
-- Точно. Погода стоит...
-- Мне бы ваши заботы... А на кой они тебе сдались, эти валы?
-- Я же тебе объяснял: полетел...
-- Нет, я про тебя говорю. Машина-то чья?
-- Моя.
-- Личная?
-- Какая личная!..
-- А, государственная?
-- Ну.
-- А почему тебе жарко?
-- Так я же на ней работаю!
-- А ты не работай. Нет валов -- загорай. У них же все есть -- пусть
достанут. Они же самые богатые в мире. Они вообще самые свободолюбивые.
Законов понаписали -- во! -- Грустный показал рукой высоко над полом. -- А
все без толку. Что хотят, то делают.
Сеня оглянулся в зал.
-- Чего ты орешь-то?
-- Братство! Равенство!.. -- Грустного неудержимо повело. Он еще выпил
полстакана. -- Они на "Волгах" разъезжают, а мы вкалываем -- равенство.
Сене было нехорошо. Он не знал, что делать.
-- Брось ты, слушай, чего ты развякался-то? Поедем за валами.
-- Вот им, а не валы! Пусть они на своих законах ездят. Я им покажу
валы... -- Грустный вылил остатки в стакан, выпил. -- Пусть они -- петушком,
петушком... Пошли их к...
-- Да мне нужны валы-то, мне-е! -- Сеня для убедительности постучал
себя пальцем в грудь.
-- Вот им -- принципиально! -- Грустный показал фигу.
-- Значит, не поедем?
-- Нема дурных, как говорил...
-- Что же ты мне, гад, голову морочил? Я счас возьму бутылку, как дам
по твоей люстре, чтоб ты у меня рабочее время не отнимал. Трепач.
-- Потише, молодой человек. Сопляк. Разговаривать научились! Еще гадом
обзывается... Я тебе найду место. Надо честно работать, а не махинациями
заниматься! -- Грустный явно хотел привлечь внимание тех немногих
посетителей, которые были в зале. -- А я на махинации не пойду!
Сеня оглянулся -- никого знакомых мужиков не было. А одному такую глыбу
не свалить. Это, видно, понял и грустный, и это его приободрило.
-- Щенок еще, а уже махинациями занимаешься! Химичишь уже... Я вот
отведу сейчас в одно место, там тебе покажут валы.
-- Вот сука! -- удивился Сеня. И хотел было уже идти. И увидел, как в
чайную вошел Микола... Повернулся к грустному и коротко и властно
скомандовал: -- Встать!
Теперь удивился грустный. Маленькие его глаза вовсе сошлись у
переносья.
-- Что-о?..
-- Микола! -- позвал Сеня. -- Иди-ка сюда, тут твои поршня требуются.
Огромный грязный Микола пошел к столику...
Грустный трухнул.
-- Чего? -- спросил Микола.
-- Шпион, -- показал Сеня на лысого. -- Счас мы его ловить будем.
Встать!
-- Брось дурить-то...
-- Микола, ты бери портфель -- там факты лежат, -- а я буду его
окружать. -- Сеня двинулся "окружать".
Лысый взял портфель и пошел из чайной.
-- Хулиганье, черти.
Сеня провожал его до двери. У двери дал ему хромой ногой пинка под зад.
-- От-тюшеньки мои!
Лысый оглянулся во гневе...
-- От так!.. по мягкой по твоей! -- Сеня еще разок достал лысого. --
Микола, иди, тут с моей ногой ничего не сделаешь -- она у него как перина.
Тут кувалду надо...
Лысый плюнул и ушел от греха подальше.
Все сидевшие в зале с интересом и любопытством наблюдали за этой
сценой.
Сеня вернулся к столику, где стоял Микола.
-- Ты чо делаешь-то? С ума, что ли, сошел?
-- Посулил, гад такой, вал достать, а сам обманул.
-- Какой вал?
-- Коленчатый. У нас вал полетел, а запасного нету. У вас нету?
-- Что ты!..
-- Хоть матушку-репку пой. К Макару, что ли, еще съездить...
-- А что это за человек-то был?
-- А хрен его знает.
-- Так он же тебя счас посадит.
-- Не посадит. А в "Заре" нет запасных, не знаешь?
-- Ты лучше иди отсюда, он счас с милиционером придет.
Сеня посмотрел в окно, потом на Миколу.
-- Да? Вообще-то лучше, конечно, без приключений... -- И Сеня скоренько
похромал из чайной.
Микола подошел к стойке, посмотрел меню...
Задумался, посмотрел в окно и тоже пошел из чайной.
-- Еще в свидетели счас запишут, -- сказал он буфетчице на прощание.

...Только к вечеру Сеня добыл вал. Но теперь у него стал мотоцикл.
Сеня, грязный по уши, копался в нем.
...Микола издалека узнал знакомую маленькую фигурку на дороге.
Подъехал, остановился.
-- Чего у тебя?
-- Прокладку пробило... Зараза. Весь изматерился.
Микола подошел, тоже склонился к мотоциклу.
-- Вроде сделаю, начну заводить -- чихает пару раз и глохнет.
Микола внимательно исследовал неполадку... Покачал головой.
-- Надо новую.
-- Надо... Курево есть?
-- Есть.
-- Давай перекурим это дело.
Микола, вынимая из кармана папиросы, увидел коленчатый вал.
-- Достал?
-- Достал. Новенький. Если теперь кто сунется еще раз к моей машине,
стрелять буду.
-- А где достал?
-- Тайна, папаша, покрытая мраком.
-- Трепло.
-- Там больше все равно нету.

...Сидели, курили.
Мимо, по тракту шли и шли машины, груженные хлебом.
Навстречу ехали пустые. А когда машин не было, слышно было, как в сухом
теплом воздухе стрекочут кузнечики и заливаются вверху невидимые жаворонки.
Поле за трактом было уже убрано; земля отдыхала от гула машин и тучной
ноши своей -- хлеба. Только одинокие свежие скирды соломы золотились под
солнцем.
Парни смотрели вдаль, думая каждый о своем.
-- По двадцать семь на круг выходит, -- сказал Микола. -- Такой --
даже у нас редко бывал.
Сеня взял с земли какой-то плоский предмет, обернутый тряпкой...
Развернул тряпку, показал -- патефонная пластинка.
-- В районе купил. -- Сеня прищурил глаза, прочитал: -- Рада
Волшанинова. "Уйди". "Когда душа полна" -- в скобках. Нет, вот эта: "Не
уезжай ты, мой голубчик". Тоже Рада. Братке везу, пусть послушает. Тонкий
намек...
Микола глянул на Сеню... Поднялся, задавил каблуком окурок.
-- Нужны ему твои... голубчики, как собаке пятая нога.
-- Ничего говорить не буду, заведу молчком и сяду. Вот поет, слушай...
Я давеча в раймаге чуть не заплакал. Давай забросим к тебе мотоцикл, а то я
тут ночевать буду. Бери его... -- Сеня завернул пластинку, взял коленчатый
вал и понес в кабину.
Микола повел мотоцикл к задку кузова.
Вместе забросили мотоцикл в кузов.
Поехали.
Сеня положил пластинку в багажничек. Вал держал в руках, как ребенка.

Некоторое время молчали.
Иван курил, сидя на кровати.
Валя подошла к нему.
-- Встань-ка, я застелю.
Иван поднялся... Оказались друг против друга. Близко. Иван засмотрелся
в ее чистые, чуть строгие от смущения глаза...
-- Сватать меня вчера приходили, -- тихо сказала Валя.
Иван молчал.
-- Что же не спросишь -- кто?
-- Я догадываюсь.
-- Ну? -- требовательно и нетерпеливо спросила она.
-- Что?
-- Что же не спросишь, чем кончилось-то? Сватовство-то.
-- Я знаю.
-- Господи!.. Все-то он знает. Какой ведь еще... Чем?
-- Отказом.
-- Отказом... Легко сказать: мне их жалко обоих. Сеньку даже жальчее.
Помолчали.
-- Почему ж ты молчишь-то как каменный?
-- Потому что мне тоже жалко.
-- А меня так вот никому не жалко!.. Или ты это -- из жалости?
Иван повернул ее лицом к себе.
Валя быстро смахнула ладошкой слезу.
-- Господи... так скоро и такой дорогой стал. -- Валя сняла у него с
подбородка табачинку, прижалась горячей ладошкой к заросшей щеке,
погладила. -- Колючий...
Иван обнял ее, прижал к груди. Долго стояли так.
-- Валя, Валя... Мне кажется, я сумку отнимаю у нищего на дороге.
-- Ты про Сеню?
-- Про Сеню и про...
-- Ну а что же мне-то делать, Ваня, голубчик? Мне ведь тоже любить
охота. Кто же любить не хочет?
-- Все хотят, -- согласился Иван.
-- Если бы я пожила-пожила да снова родилась -- тогда можно и так
как-нибудь. А снова-то не родишься.
-- Тоже верно. Все понимаешь.
-- Господи, я вообще все понимаю! Мне, дуре, надо было мужиком
родиться, а я вот...
-- Не жалей.
-- Как не жалеть! Были бы у нас права одинаковые с вами, а то...
-- Что?
-- Вам все можно, а наше дело -- сиди скромничай.
-- Что -- "все"-то?
-- Да все! Захотел парень подойти к девке -- подходит. Захотел жениться
-- идет сватает. А тут сиди выжидай...
Иван крепко поцеловал ее.
-- Чего глаза-то закрыла?
-- Совестно... И хорошо. Как с обрыва шагнула: думала -- разобьюсь, а
взяла -- полетела. Как сон какой...
Иван поцеловал ее в закрытые глаза.
-- Теперь смотри...
Когда он ее целовал, вошел Сеня... Мгновение стоял, пораженный
увиденным, потом повернулся и хотел выйти незамеченным. Но споткнулся о
порог... В этот момент его увидел Иван. Валя ничего не видела, не слышала.
Открыла глаза, счастливая, и ее удивило, как изменился в лице Иван.
-- Ты что?
Иван прижал ее, погладил по голове.
-- Ничего. Ничего.
-- Ты как-то изменился...
-- Ничего, ничего. Так.
Сеня загремел в сенях, закашлял.
-- Сеня идет.
Валя отошла к столу, принялась готовить.
-- Как раз к ухе-то. Он ее любит. Сейчас -- страда, некогда, а то все
время на речке пропадает.
Вошел Сеня. Улыбчивый.
-- Привет!
-- Здравствуй, Сеня! Как раз ты к ухе своей любимой подоспел.
-- Так я ведь... Где только не подоспею! -- Сеня мельком глянул на
Ивана, проверяя: видел тот его, как он выходил из избы? Иван ничем себя не
выдал -- сидел как всегда спокойный. Он боролся с собой как мог -- горько
было. -- Ходил удить?
-- Посидел маленько. Плохо клюет.
-- Э-э, это уметь надо! Мы вот с дядей Емельяном всегда ходим и сидим
на одном месте -- он нарочно подсаживается... И что ты думаешь? Я не
успеваю дергать, а он только матерится. А я и сам не знаю, как у меня
получается. Иной раз и не хочешь, а смотришь -- клюет.
Иван кивнул головой, поддакнул:
-- Бывает. Что это у тебя?
Сеня положил пластинку, достал патефон, завел.
-- Ты чего это, Сень? -- спросила Валя.
-- Пластинку одну купил... Услышал давеча в раймаге -- потянулось...
Иван, когда Сеня суетился с патефоном, смотрел на него.
И ему нелегко было. Только Вале было легко и хорошо.
-- Какую пластинку-то?
-- Вот... слушай.

Не уезжай ты, мой голубчик,
Печально жить мне без тебя;
Дай на прощанье обещанье,
Что не забудешь ты меня.

Цыганистый с надрывом голос больно ударил по трем потревоженным
сердцам. Трое, притихнув, внимательно слушали.

Скажи ты мне, скажи ты мне,
Что любишь меня.
Что любишь меня.
Скажи ты мне, скажи ты мне,
Что любишь ты меня... --

стонал, молил голос.
Сеня, пытаясь унять боль и волнение, хмурился, шваркал носом. Ни на
кого не смотрел.
Валя повлажневшими глазами открыто смотрела на Ивана.
Иван курил, тоже слегка хмурился, смотрел вниз как виноватый.

Когда порой тебя не вижу,
Грустна, задумчива сижу;
Когда речей твоих не слышу,
Мне кажется -- я не живу.

Слушают...
Сеня...
Иван...
Валя...

Скажи ты мне, скажи ты мне,
Что любишь меня.
Что любишь меня.
Скажи ты мне, скажи ты мне,
Что любишь ты меня.

"Она" допела... Сене невмоготу было оставаться здесь еще. Он вскочил,
глянул на часы...
-- Я ж опаздываю! Елкина мать, у меня же дел полно еще!
-- Уху-то, -- сказала Валя.
-- Не хочу, -- сказал на ходу Сеня и вышел не оглянувшись.
-- Хорошая песня, -- похвалила Валя. -- Душевная.
Иван встал с места, принялся ходить по избе.
-- Сенька все видел.
Валя резко обернулась к нему... Ждала, что он еще скажет.
-- Ну? Что дальше?
-- Все. Отнял все-таки сумку-то... Встретил на дороге и отнял. Среди
бела дня.
-- Так... -- Валя села на стул, положила руки на колени. -- Жалко?
-- Жалко.
-- Что же теперь делать-то? Ограбил нищих -- ни стыда ни совести,
теперь хватай меня, догоняй этих нищих и отдавай обратно. -- Валя
насмешливо и недобро прищурила глаза. -- А как же?
Иван остановился перед ней. Тоже резковато заговорил:
-- А усмешка вот эта... она ни к чему! Больно мне, ты можешь понять?
-- Нет, не могу. Ты куда приехал-то? К нищим, к темным... И хочешь,
чтоб его тут понимали. Не поймем мы.
-- Ну, и к черту все! -- Иван обозлился. -- И нечего толковать. Вас, я
вижу, не тронь здесь: "Мы темные, такие-сякие"...
-- Да не мы, а ты нас сюда жалеть-то приехал, болеть за нас.
-- Значит, уехать надо!
-- Уезжай, правильно. А то мы тут с жалобами полезли со всех сторон...
с любовью. Обрадовались.
-- Перестань так говорить! -- резко сказал Иван. -- Если не понимаешь,
слушай, что другие говорят.
-- Вот теперь понятно. -- Валя встала, подошла к рукомойнику,
сполоснула руки, вытерла их... И вышла.
Иван сел к столу, склонился на руки... Болезненно сморщился, скрипнул
зубами.
-- Ммх...
Встал, начал ходить.

Сеня пришел на берег родной своей бурной реки.
Река здесь врывалась в теснину, кипела, катила крутую волну. Купались в
ней редко -- холодно и опасно.
Неподалеку от деревни находился санаторий -- белел издали поместьем.
Дул ветерок, похоже, нагоняло дождя. Река была вовсе неприветлива...
На берегу собрались туристы, отдыхающие... Смотрели на реку, бросали ей
в рассерженную морду палки. Кто-то, глядя на эти палки, обнаружил такую
закономерность:
-- Смотри, чем дальше палка от берега, тем дольше ее не выбрасывает.
-- Да.
-- Простите, сэр, -- это велосипед.
-- Почему?
-- Это давно известно. Корабли в шторм стараются уйти подальше от
берега.
-- Я думал не о законе как таковом, а о том, что это... похоже на
людей.
-- Сильные идут дальше. В результате: в шторм... в житейский, так
сказать, шторм выживают наиболее сильные -- кто дальше отгребется.
-- Это слишком умно...
-- Это слишком неверно, чтобы быть умным.
-- Почему?
-- Вопрос: как оказаться подальше от берега?
-- Я же и говорю: наиболее сильные...
-- А может быть так: наиболее хитрые?
-- Это другое дело. Возможно...
-- Ничего не другое. Есть задача: как выжить в житейский шторм? И есть
решение ее: выживают наиболее "легкие" -- любой ценой. Можно за баркас
зацепиться...
-- Это по чьему-то опыту, что ли?
-- По опыту сильных.
-- Я имел в виду другую силу -- настоящую.
-- Важен результат...
В этот момент Сеня появился на берегу.
-- Освежиться, что ли, малость! -- сказал он.
-- Куда вы? -- удивились очкарики. -- Вы же простынете! Вода -- пять
градусов.
-- Простынете...
Сенька даже не посмотрел на очкариков. (Там была девушка среди них,
Сеня на них на всех обиделся.) Снял рубаху, штаны... Поднял большой камень,
покидал с руки на руку -- для разминки. Бросил камень, сделал несколько
приседаний и похромал волнам навстречу. Очкарики смотрели на него.
-- Остановите его, он же захлебнется! -- вырвалось у девушки. (Девушка
еще и в штанах, черт бы их побрал с этими штанами. Моду взяли!)
-- Здешний, наверно.
-- По-моему, он к своим тридцати шести добавил еще сорок градусов.
Сенька взмахнул руками, крикнул:
-- Эх, роднуля! -- И нырнул в "набежавшую волну". И поплыл. Плыл
саженками, красиво, пожалуй, слишком красиво -- нерасчетливо. Плыл и плыл,
орал, когда на него катилась волна:
-- Давай!
Подныривал под волну, выскакивал и опять орал:
-- Хорошо! Давай еще!..
-- Сибиряк, -- сказали на берегу -- Все нипочем.
-- Верных семьдесят шесть градусов.
-- ...авай! -- орал Сеня. -- Роднуля!
Но тут "роднуля" подмахнула высокую крутую волну... Сеня хлебнул раз,
другой, закашлялся... А "роднуля" все накатывала, все била наглеца. Сеня
закрутился на месте, стараясь высунуть голову повыше. "Роднуля" била и била
его холодными мягкими лапами, толкала вглубь...
-- ...сы-ы! -- донеслось на берег. -- Тру-у-сы спали-и!.. Тону!
Очкарики заволновались.
-- Он серьезно, что ли?
-- Он же тонет, ребята!
-- Э-эй! Ты серьезно, что ли?!
-- Да серьезно, какого черта!..
-- ...у-у -- орал Сенька. Он серьезно тонул. Видно было, как он опять
хлебнул... Скрылся под водой, но опять выкарабкался. Но больше уже не орал.
-- Лодку! Лодку!.. -- забегали на берегу. -- Эй, держись!
Побежали к лодке, что лежала метрах в ста отсюда и далеко от воды. Но
кто-то разглядел:
-- Она примкнута к коряге.
-- Черт, утонет ведь! Еще хлебнет пару раз...
-- Ребята, ну что же вы?! -- чуть не плакала девушка в штанишках.
Голова Сеньки поплавком качалась в волнах, скрывалась из виду; опять
появлялась... И руками он теперь взмахивал реже.
-- Ребята, ну что вы?!
Двое очкариков начали торопливо сбрасывать с себя одежду. Вот скинул
один, прыгнул в воду, ойкнул и сильно погреб к Сеньке. И второй прыгнул в
воду и стал догонять первого.
-- Эй, держись! Держи-ись! -- кричала девушка и махала зачем-то руками.
-- Ребята, они успеют?
-- Успеют.
-- Вот фраер-то!..
-- Зачем он полез-то!
-- Семьдесят шесть градусов, Николай верно говорил.
-- Трепач-то!.. Хоть бы успели.
-- Мне эти сильные!.. Сибиряки. Куда полез? Зачем?
-- Ребята, успеют или нет? Где он, ребята?!
Ребята только-только успели: поймали Сеню за волосы и погребли к
берегу.
Сеня наглотался изрядно. Очкарики начали делать ему искусственное
дыхание по всем правилам где-то когда-то усвоенной науки спасения
утопающих: подложили Сене под поясницу кругляш, болтали бесчувственными
Сениными руками, давили на живот... Сеня был без трусов, девушка издали
спрашивала, отвернувшись от компании:
-- Ребята, вам теперь медали дадут, да?
Те, что возились с Сеней, захихикали.
-- Ирочка, без трусов не считается.
-- Как не считается?
-- Если вытащили утопающего, но он без трусов, то не считается, что
спасли. Надо достать трусы, тогда дадут медаль.
-- Ира, иди подержи голову.
-- Да ну, какие-то!..
Сеня стал подавать признаки жизни. Открыл глаза, замычал... Потом его
стало рвать водой и корежить. Рвало долго. Сеня устал. Закрыл глаза. Потом
вдруг -- то ли вспомнил, то ли почувствовал, что он без трусов, -- вскочил,
схватился... там, где носят трусы... Очкарики засмеялись. Сеня -- бегом по
камням, прикрывая руками стыд, -- добежал к своей одежде, схватил, еще
три-четыре прыжка -- и он скрылся в кустах. И больше не появлялся.
-- Вот теперь и выпить полагается!
-- Зря он сбежал! -- сокрушались. -- Лютенко нахмурится: "В честь чего
выпивка?" -- "Спасли утопающего". Не поверит. Скажет, выдумали. Ира,
подтвердишь?
-- Если вам не полагаются медали, то и выпивка не полагается. Я
против.

Сеня между тем пришел в магазин. Продавщица была молодая. Сеня
оглянулся, спросил продавщицу негромко:
-- Здесь бумажник никто не находил?
-- Какой бумажник?
-- Кожаный... в нем пятнадцать отделений.
-- Твой, что ли?
-- Не имеет значения. Никто не поднимал?
-- Нет. А что там было?
-- Деньги.
-- Твои, что ли?
-- Не имеет значения.
-- Много денег?
-- Три тысячи.
-- Новых?!
-- Новых... Новеньких. Никто не поднимал?
Тут только сообразила продавщица, что Сеня ее разыгрывает.
-- Господи!.. Сенька, заикой сделаешь так. Да ведь как серьезно, черт
такой! Ты хоть раз в глаза видел такие деньги?
Сеня криво улыбнулся.
-- Хочешь, я тебе сейчас... Ну ладно. Замнем для ясности. Дай бутылку.
-- Сеню всего трясло -- замерз.
-- Чего "я сейчас"?
-- Ладно, ладно. Давай бутылку и помалкивай. Я про деньги не спрашивал.
-- Женился бы ты, чудак-человек, -- с искренним сочувствием сказала
продавщица. -- Женишься -- заботы пойдут, некогда выдумывать-то будет что
попало...
-- Ладно, ладно, -- сказал Сеня, не попадая зуб на зуб. Еще раз
предупредил продавщицу: -- Имей в виду: я про деньги не спрашивал. Если кто
найдет, станут тебе отдавать -- ты ничего не знаешь, чьи они.
-- Ладно, Сеня, не скажу. Только ведь не отдадут.
-- Как?
-- А то не знаешь -- как? Найдут и промолчат. Три тыщи -- это дом
крестовый, какой же дурак отдаст. Присвоют, и все.
-- На всякий случай: ты ничего не знаешь. Они -- фальшивые.
...Пришел Сеня поздно. Заметно выпивши.
-- А где... она?
-- Что ж ты один? Прихватил бы сюда -- вместе бы выпили.
-- ...А она ушла?
-- Ушла.
-- Почему? Почему она ушла?
-- Завтра поеду.
-- Почему?
-- Ты что, так уж пьян, что ли? Заладил, как попугай: "Почему? Почему?"
Когда-никогда надо ехать.
-- Надо?
-- Тьфу!..
-- Не сердись, братка. Правда, маленько выпил. Но ведь... ладно. Теперь
слушай меня: не торопись. Поживи еще маленько.. . Никуда твой город не
денется.
-- Не могу.
-- Можешь. Я знаю, почему ты заторопился. Ну, вот слушай: женись на
ней. Если у тебя такие дела с семьей -- женись. Лучше ее тебе нигде не
найти. Это я тебе не пьяный говорю. Я для того и выпил, чтобы сказать. Если
смущает, что я тут со своей... с этой... с любовью, то не обращай внимания.
Я тут пришей-пристебай, никогда она за меня не пойдет, мы все это прекрасно
понимаем. А и пойдет, то что я с ней буду делать, с такой? За тебя пойдет.
Кладу голову на отсечение: лучше ее ни в жизнь не найти. Ваня, братка, я рад
буду: женись на ней. Живите здесь. Я найду себе!.. Их тут навалом. Дом
поставишь, семья будет... Ты же крестьянин, Ваня, как ты можешь так легко
уехать? Тут не Мамай прошел... Тут твои руки нужны, голова твоя умная. Разве
ты не понимаешь? Ты привык там, я знаю... Отвыкни. Трудно же без вас,
черти! Мы справимся, урожай уберем, все сделаем... не то делали. -- Сеня
крепко зажмурился, тряхнул головой. -- Не в этом дело. Вот ты говоришь:
"Пусто". А что, мы не видим, что ли? Что, нам неохота, чтоб тут народу
кишмя-кишело, чтоб гармошки орали по ночам, девки пели, чтоб праздники были,
гуляли бы, на покос собирались? Помнишь, говоришь, покос-то? -- Сеня
помолчал. -- Тоже люблю... Ребятишек бы своих косить учили. Помнишь, отец
учил: "На пятку жми, сукин сын!" А про меня ты не думай, не жалей меня.
Жалеть будешь -- мне обидно станет. Это мне тебя жалко, но я молчал. А
сейчас -- раз уж пошел такой разговор -- говорю: жалко и удивительно. Как
только у тебя сердце терпит? Эхх, -- вздохнул Сеня, -- братка милый мой...
-- А знаешь, какой дом можно сделать? -- сказал вдруг Иван. --
Двухэтажный. Сейчас мода -- двухэтажные. Красиво, я видел. Мне один раз
даже во сне такой приснился...
-- Да зачем он, поди, двухэтажный-то?
-- Да что ты?! -- заволновался Иван. -- Знаешь, как удобно! Вот,
смотри как: низ -- как обычный пятистенок, так? Но кладовка и сенцы не
пристраиваются, а -- в срубе. Так?
-- А крыша как? Флигелем?
-- Нет, кругом. Теперь смотри: на втором этаже -- где кладовка и сенцы
-- пойдет веранда. Причем ее можно пропустить и с торца -- под окнами,
балкон такой...
-- А крышу -- свесить, -- подхватил Сеня. -- А?
-- Но!
Сеня снялся с места и заходил по избе.
-- Знаешь, где его можно поставить? На берегу, где Змеиный лужок-то
выходит... Где кузня-то была! Знаешь?
-- Знаю.
-- А баню прямо на берегу поставить...
-- А с кручи спустить трос...
-- Для чего?
-- Воду доставать. Ворот, колесо какое-нибудь -- и мотай.
-- Да там и принести не так уж высоко.
-- Да на кой черт носить, если можно приспособление сделать?
-- Ну да, -- согласился Сеня. -- А то жена беременная будет, ей тяжело
будет.
При упоминании о "жене" оба как бы спохватились, замялись. Помолчали
малость и выправились.
-- Еще я бы полати сделал в избе, -- сказал Сеня. -- Черт ее знает что
-- люблю полати!
-- Помнишь, как мы на полатях спали?
-- Помню. Но полати -- это... Ну, можно и полати. А что баню -- на
самом обрыве, -- это хорошо.
-- Как хорошо-то! Я люблю, когда моешься, чтоб из окошечка далеко
видно было. А еще лучше, когда в окошечке видно, как солнышко
закатывается...
-- А дома самовар стоит.
-- А жена выйдет на крыльцо: "Сенька, ты ничего там?"
-- Помнишь, мама все выходила: "Ванька, вы ничего там? Не угорели?!"
Эх, братка...
-- Вот пойди такая жизнь, я согласный по пятнадцать часов в день
работать -- и ни разу не пожалуюсь. А в субботу -- под воскресенье --
поплыли бы лучить. Ох, я знаю одно место-о! В субботу завестись пораньше да
хорошего смолья успеть заготовить -- хоть до утра рыбачь...
-- Любишь лучить?
-- Нет, я лучше с удочкой уважаю.
-- Верно, я тоже больше с удочкой люблю. Культурней как-то. Хошь,
книжку возьми, возьми одеяло, раскинь на бережку -- так поваляйся,
благодать. А детишки пойдут! Детишек с собой взять.
Иван качнул головой. И задумался.
Сеня, чтоб не спугнуть его хорошие думы, чтобы его так и оставить с
этими думами, поспешно сказал:
-- Давай-ка соснем пока, братка. Верно говорят: утро вечера мудренее.
-- Пойдем на сеновал спать, -- предложил Иван.
-- Пошли, -- охотно согласился младший брат.
Они вынесли одеяла, подушки и устроились спать на сеновале в сарае.
Только оба долго не могли заснуть -- глядели сквозь щели сарая в
большую лунную ночь. Молчали.

Утром, чуть свет, когда Сеня еще спал, Иван осторожно поднялся...
Осторожно прокрался по сараю...
Вошел в избу.
Достал из-под кровати свой маленький чемоданишко, с каким приехал...
Открыл его: там кое-какие подарки, которые он привез отцу и Сене, -- пара
рубах, зажигалка Сене, шарфик какой-то... Иван все это выложил на кровать,
взял чемодан, постоял с ним...
Присел перед дорогой на кровать, посидел, встал и пошел.
И вышел из избы.
Оглянулся на сарай, на избу...
И решительно пошагал прочь.
На улицах деревни никого не было.
Только из ограды Ковалевых вышел отец Вали... Иван, увидев его, хотел
было свернуть в переулок, но уже поздно было.
Поздоровались.
-- Поехал? -- спросил старик.
-- Надо, -- ответил Иван.
-- Закури на дорожку, -- предложил старик. -- Подмешал вчера доннику в
табак -- ничо, скусный стал.
Закурили.
-- Тут машины ходят счас?
-- Машин полно, -- сказал старик. -- Хлеб круглые сутки возют. Все на
вокзал едут.
Постояли. Говорить больше не о чем было.
-- Ну, счастливо доехать тебе, -- молвил старик.
-- До свиданья, -- сказал Иван.
И разошлись.
Иван удалялся по улице. Потом свернул с улицы в сторону большака. И
пропал из виду.
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Калина красная

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

История эта началась в исправительно-трудовом лагере, севернее города
Н., в местах прекрасных и строгих.

Был вечер после трудового дня.
Люди собрались в клубе...
На сцену вышел широкоплечий мужчина с обветренным лицом и объявил:
-- А сейчас хор бывших рецидивистов споет нам задумчивую песню
"Вечерний звон"!
На сцену из-за кулисы стали выходить участники хора -- один за одним.
Они стали так, что образовали две группы -- большую и малую. Хористы все
были далеко не "певучего" облика.
-- В группе "бом-бом", -- возвестил дальше широкоплечий и показал на
большую группу, -- участвуют те, у кого завтра оканчивается срок
заключения. Это наша традиция, и мы ее храним.
Хор запел. То есть завели в малой группе, а в большой нагнули головы и
в нужный момент ударили с чувством:
-- Бом-м, бом-м...
В группе "бом-бом" мы видим и нашего героя -- Егора Прокудина,
сорокалетнего, стриженого. Он старался всерьез и, когда "звонили", морщил
лоб и качал круглой крестьянской головой -- чтобы похоже было, что звук
колокола плывет и качается в вечернем воздухе.
Так закончился последний срок Егора Прокудина. Впереди -- воля.

Утром в кабинете у одного из начальников произошел следующий разговор:
-- Ну, расскажи, как думаешь жить, Прокудин? -- спросил начальник. Он,
видимо, много-много раз спрашивал это -- больно уж слова его вышли какие-то
готовые.
-- Честно! -- поторопился с ответом Егор, тоже, надо полагать, готовым,
потому что ответ выскочил поразительно легко.
-- Да это-то я понимаю... А как? Как ты это себе представляешь?
-- Думаю заняться сельским хозяйством, гражданин начальник.
-- Товарищ.
-- А? -- не понял Егор.
-- Теперь для тебя все -- товарищи, -- напомнил начальник.
-- А-а! -- с удовольствием вспомнил Прокудин. И даже посмеялся своей
забывчивости. -- Да-да... Много будет товарищей!
-- А что это тебя в сельское хозяйство-то потянуло? -- искренне
поинтересовался начальник.
-- Так я же ведь крестьянин! Родом-то. Вообще люблю природу. Куплю
корову...
-- Корову? -- удивился начальник.
-- Корову. Вот с таким вымем. -- Егор показал руками.
-- Корову надо не по вымю выбирать. Если она еще молодая, какое же у
нее "вот такое" вымя? А ты выберешь старую, у нее действительно вот такое
вымя... Толку-то что? Корова должна быть... стройная.
-- Так это что же тогда -- по ногам? -- сугодничал Егор вопросом.
-- Что?
-- Выбирать-то. По ногам, что ли?
-- Да почему по ногам? По породе. Существуют породы -- такая-то
порода... Например, холмогорская... -- Больше начальник не знал.
-- Обожаю коров, -- еще раз с силой сказал Егор. -- Приведу ее в
стойло... поставлю...
Начальник и Егор помолчали, глядя друг на друга.
-- Корова -- это хорошо, -- согласился начальник. -- Только... что ж,
ты одной коровой и будешь заниматься? У тебя профессия-то есть какая-нибудь?
-- У меня много профессий.
-- Например?
Егор подумал, как если бы выбирал из множества своих профессий
наименее... как бы это сказать -- меньше всего пригодную для воровских
целей.
-- Слесарь...
Зазвонил телефон. Начальник взял трубку.
-- Да. Да. А какой урок-то был? Тема-то какая? "Евгений Онегин"? Так, а
насчет кого они вопросы-то стали задавать? Татьяны? А что им там непонятно в
Татьяне? Что, говорю, им там... -- Начальник некоторое время слушал тонкий
крикливый голос в трубке, укоризненно смотрел при этом на Егора и чуть кивал
головой: мол, все ясно. -- Пусть... Слушай сюда: пусть они там демагогией не
занимаются! Что значит -- будут дети, не будут дети?! Про это, что ли, поэма
написана! А то я им приду объясню! Ты им... Ладно, счас Николаев придет к
вам. -- Начальник положил трубку и взял другую. Пока набирал номер,
недовольно проговорил: -- Доценты мне... Николаев? Там у учительницы
литературы урок сорвали: начали вопросы задавать. А? "Евгений Онегин". Да
не насчет Онегина, а насчет Татьяны: будут у нее дети от старика или не
будут? Иди разберись. Давай. Во, доценты, понимаешь! -- сказал начальник,
кладя трубку. -- Вопросы начали задавать.
Егор посмеялся, представив этот урок литературы.
-- Хотят знать...
-- У тебя жена-то есть? -- спросил начальник строго.
Егор вынул из нагрудного кармана фотографию и подал начальнику. Тот
взял, посмотрел.
-- Это твоя жена? -- спросил он, не скрывая удивления.
На фотографии была довольно красивая молодая женщина, добрая и ясная.
-- Будущая, -- сказал Егор. Ему не понравилось, что начальник
удивился. -- Ждет меня. Но живую я ее ни разу не видел.
-- Как это?
-- Заочница. -- Егор потянулся, взял фотографию. -- Позвольте. -- И
сам засмотрелся на милое русское простое лицо. -- Байкалова Любовь
Федоровна. Какая доверчивость на лице, а! Это удивительно, правда? На
кассира похожа.
-- И что она пишет?
-- Пишет, что беду мою всю понимает... Но, говорит, не понимаю, как ты
додумался в тюрьму угодить? Хорошие письма. Покой от них... Муж был пьянчуга
-- выгнала. А на людей все равно не обозлилась.
-- А ты понимаешь, на что идешь? -- негромко и серьезно спросил
начальник.
-- Понимаю, -- тоже негромко сказал Егор и спрятал фотографию.
-- Во-первых, оденься как следует. Куда ты такой... Ванька с Пресни
заявишься. -- Начальник недовольно оглядел Егора. -- Что это за... почему
так одет-то?
Егор был в сапогах, в рубахе-косоворотке, в фуфайке и каком-то
форменном картузе -- не то сельский шофер, не то слесарь-сантехник, с легким
намеком на участие в художественной самодеятельности.
Егор мельком оглядел себя, усмехнулся.
-- Так надо было по роли. А потом уже не успел переодеться.
-- Артисты... -- только и сказал начальник и засмеялся. Он был не злой
человек, и его так и не перестали изумлять люди, изобретательность которых
не знает пределов.

И вот она -- воля!
Это значит -- захлопнулась за Егором дверь, и он очутился на улице
небольшого поселка. Он вздохнул всей грудью весеннего воздуха, зажмурился и
покрутил головой. Прошел немного и прислонился к забору. Мимо шла какая-то
старушка с сумочкой, остановилась.
-- Вам плохо?
-- Мне хорошо, мать, -- сказал Егор. -- Хорошо, что я весной сел. Надо
всегда весной садиться.
-- Куда садиться? -- не поняла старушка.
-- В тюрьму.
Старушка только теперь сообразила, с кем говорит. Опасливо
отстранилась и посеменила дальше. Посмотрела еще на забор, мимо которого
шла. Опять оглянулась на Егора.
А Егор поднял руку навстречу "Волге". "Волга" остановилась. Егор стал
договариваться с шофером. Шофер сперва не соглашался везти, Егор достал из
кармана пачку денег, показал... и пошел садиться рядом с шофером.
В это время к ним подошла старушка, которая проявила участие к Егору,
-- не поленилась перейти улицу.
-- Я прошу извинить меня, -- заговорила она, склоняясь к Егору. -- А
почему именно весной?
-- Садиться-то? Так весной сядешь -- весной и выйдешь. Воля и весна!
Чего еще человеку надо? -- Егор улыбнулся старушке и продекламировал: -- Май
мой синий! Июнь голубой!
-- Вон как!.. -- Старушка изумилась. Выпрямилась и глядела на Егора,
как глядят в городе на коня -- туда же, по улице идет, где машины. У
старушки было румяное морщинистое личико и ясные глаза. Она, сама того не
ведая, доставила Егору приятнейшую, дорогую минуту.
"Волга" поехала.
Старушка некоторое время смотрела вслед ей.
-- Скажите... Поэт нашелся. Фет.
А Егор весь отдался движению. Кончился поселок, выскочили на простор.
-- Нет ли у тебя какой музыки? -- спросил Егор.
Шофер, молодой парень, достал одной рукой из-за спины транзисторный
магнитофон.
-- Включи. Крайняя клавиша...
Егор включил какую-то славную музыку. Откинулся головой на сиденье,
закрыл глаза. Долго он ждал такого часа. Заждался.
-- Рад? -- спросил шофер.
-- Рад? -- очнулся Егор. -- Рад... -- Он точно на вкус попробовал это
словцо. -- Видишь ли, малыш, если бы я жил три жизни, я бы одну просидел в
тюрьме, другую -- отдал тебе, а третью -- прожил бы сам, как хочу. Но так
как она у меня всего одна, то сейчас я, конечно, рад. А ты умеешь
радоваться? -- Егор от полноты чувства мог иногда взбежать повыше -- где
обитают слова красивые и пустые. -- Умеешь, нет?
Шофер пожал плечами, ничего не ответил.
-- Э-э, тухлое твое дело, сынок, -- не умеешь.
-- А чего радоваться-то?
Егор вдруг стал серьезным. Задумался. С ним это бывало -- вдруг ни с
того ни с сего задумается.
-- А? -- спросил Егор из каких-то своих мыслей.
-- Чего, говорю, шибко радоваться-то? -- Шофер был парень трезвый и
занудливый.
-- Ну, это я, брат, не знаю -- чего радоваться, -- заговорил Егор, с
неохотой возвращаясь из своего далекого далека. -- Умеешь -- радуйся, не
умеешь -- сиди так. Тут не спрашивают. Стихи, например, любишь?
Парень опять неопределенно пожал плечами.
-- Вот видишь, -- с сожалением сказал Егор, -- а ты радоваться
собрался.
-- Я и не собирался радоваться.
-- Стихи надо любить, -- решительно закруглил Егор этот вялый разговор.
-- Слушай, какие стихи бывают. -- И Егор начал читать -- с пропуском,
правда, потому что подзабыл.

...в снежную выбель
Заметалась звенящая жуть.
Здравствуй, ты, моя черная гибель,
Я навстречу тебе выхожу!

Город, город! Ты в схватке жестокой
Окрестил нас как падаль и мразь.
Стынет поле в тоске...

какой-то... Тут подзабыл малость.

Телеграфными столбами давясь...

Тут опять забыл. Дальше:

Пусть для сердца тягуче колко,
Это песня звериных прав!..
...Так охотники травят волка,
Зажимая в тиски облав.

Зверь припал... и из пасмурных недр
Кто-то спустит сейчас курки...
Вдруг прыжок... и двуногого недруга
Раздирают на части клыки.

О, привет тебе, зверь мой любимый!
Ты недаром даешься ножу.
Как и ты -- я, отвсюду гонимый,
Средь железных врагов прохожу.

Как и ты -- я всегда наготове,
И хоть слышу победный рожок,
Но отпробует вражеской крови
Мой последний, смертельный прыжок.

И пускай я на рыхлую выбель
Упаду и зароюсь в снегу...
Все же песню отмщенья за гибель
Пропоют мне на том берегу.

Егор, сам оглушенный силой слов, некоторое время сидел, стиснув зубы,
глядел вперед. И была в его взгляде, сосредоточенном, устремленном вдаль,
решимость, точно и сам он бросил прямой вызов кому-то и не страшился ни
тогда, ни теперь.
-- Как стихи? -- спросил Егор.
-- Хорошие стихи.
-- Хорошие. Как стакан спирту дернул, -- сказал Егор. -- А ты: не люблю
стихи. Молодой еще, надо всем интересоваться. Останови-ка... я своих
подружек встретил.
Шофер не понял, каких он подружек встретил, но остановился.
Егор вышел из машины... Вокруг был сплошной березовый лес. И такой это
был чистый белый мир на черной еще земле, такое свечение!.. Егор прислонился
к березке, огляделся кругом.
-- Ну, ты глянь, что делается! -- сказал он с тихим восторгом.
Повернулся к березке, погладил ее ладонью. -- Здорово! Ишь ты какая...
Невеста какая. Жениха ждешь? Скоро уж, скоро. -- Егор быстро вернулся к
машине. Все теперь было понятно. Нужен выход какой-нибудь. И скорее.
Немедленно.
-- Жми, малыш, на весь костыль. А то у меня сердце сейчас из груди
выпрыгнет: надо что-то сделать. Ты спиртного с собой не возишь?
-- Откуда!
-- Ну, тогда рули. Сколько стоит твой музыкальный ящичек?
-- Двести.
-- Беру за триста. Он мне понравился.

В областном городе, на окраине, Егор велел остановиться, не доезжая
того дома, где должны быть свои люди. Щедро расплатился с шофером, взял
музыкальный ящичек и дворами, сложно, пошел "на хату".
"Малина" была в сборе.
Сидела приятная молодая женщина с гитарой. Сидел около телефона некий
здоровый лоб, похожий на бульдога, упорно смотрел на телефон. Сидели четыре
девицы с голыми ногами... Ходил по комнате рослый молодой парень,
поглядывал на телефон... Сидел в кресле Губошлеп с темными зубами,
потягивал из фужера шампанское... Еще человек пять-шесть молодых парней
сидели кто где -- курили или просто так.
Комната была драная, гадкая. Синенькие какие-то обои, захватанные и
тоже дранью, совсем уж некстати напоминали цветом своим весеннее небо, и от
этого вовсе нехорошо было в этом вонючем сокрытом мирке, тяжко. Про такие
обиталища говорят, обижая зверей, -- логово.
Все сидели в каком-то странном оцепенении. Время от времени поглядывали
на телефон. Напряжение чувствовалось во всем. Только скуластенькая молодая
женщина чуть перебирала струны и негромко, красиво пела, хрипловато, но
очень душевно:

Калина красная,
Калина вызрела,
Я у залеточки
Характер вызнала.

Характер вызнала,
Характер -- ой какой,
Я не уважила,
А он пошел к другой...
А я...

Во входную дверь негромко постучали условным стуком. Все сидящие
дернулись, как от вскрика.
-- Цыть! -- сказал Губошлеп. И весело посмотрел на всех. -- Нервы, --
еще сказал Губошлеп. И взглядом послал одного открыть дверь.
Пошел рослый парень.
-- Цепочка, -- сказал Губошлеп. И сунул руку в карман. И ждал.
Рослый парень, не скидывая дверной цепочки, приоткрыл дверь... И
поспешно скинул цепочку, оглянулся на всех...
Дверь закрылась.
И вдруг за дверью грянул марш. Егор пинком открыл ее и вошел под марш.
На него зашикали и повскакали с мест.
Егор выключил магнитофон, удивленно огляделся.
К нему подходили, здоровались... Но старались не шуметь.
-- Привет, Горе. (Такова была кличка Егора -- Горе.)
-- Здорово.
-- Отпыхтел?
Егор подавал руку, но все не мог понять, что здесь такое. Много было
знакомых, а были не просто знакомые -- была тут Люсьен (скуластенькая), был,
наконец, Губошлеп -- их Егор рад был видеть. Но что они?
-- А чего вы такие все?
-- Ларек наши берут, -- пояснил один, здороваясь. -- Должны звонить...
Ждем.
Очень обрадовалась Егору скуластенькая женщина. Она повисла у него на
шее... И всего исцеловала. Глаза ее, чуть влажные, прямо сияли от
неподдельной радости.
-- Горе ты мое!.. Я тебя сегодня во сне видела...
-- Ну-ну, -- говорил счастливый Егор. -- И что я во сне делал?
-- Обнимал меня. Крепко-крепко.
-- А ты ни с кем меня не спутала?
-- Горе!..
-- А ну, повернись-ка, сынку! -- сказал Губошлеп. -- Экий ты какой
стал!
Егор подошел к Губошлепу, они сдержанно обнялись. Губошлеп так и не
встал. Весело смотрел на Егора.
-- Я вспоминаю один весенний вечер... -- заговорил Губошлеп. И все
стихли. -- В воздухе было немножко сыро, на вокзале -- сотни людей. От
чемоданов рябит в глазах. Все люди взволнованы -- все хотят уехать. И среди
этих взволнованных, нервных сидел один... Сидел он на своем деревенском
сундуке и думал горькую думу. К нему подошел некий изящный молодой человек и
спросил: "Что пригорюнился, добрый молодец?" -- "Да вот... горе у меня! Один
на земле остался, не знаю, куда деваться". Тогда молодой человек...
Зазвонил телефон. Всех опять как током дернуло.
-- Да? -- вроде как безразлично спросил парень, похожий на бульдога. И
долго слушал. И кивал. -- Все сидим здесь. Я не отхожу от телефона. Все
здесь, Горе пришел... Да. Только что. Ждем. Ждем. -- Похожий на бульдога
положил трубку и повернулся ко всем. -- Начали.
Все пришли в нервное движение.
-- Шампанзе! -- велел Губошлеп.
Бутылки с шампанским пошли по рукам.
-- Что за ларек? -- спросил Егор Губошлепа.
-- Кусков на восемь, -- сказал тот. -- Твое здоровье!
Выпили.
-- Люсьен... Что-нибудь... снять напряжение, -- попросил Губошлеп. Он
был худой, спокойный и чрезвычайно наглый, глаза очень наглые.
-- Я буду петь про любовь, -- сказала приятная Люсьен. И тряхнула
крашеной головой, и с маху положила ладонь на струны. И все стихли.

Тары-бары-растабары,
Чары-чары...
Очи-ночь.
Кто не весел,
Кто в печали --
Уходите прочь!
Во лугах, под покровом ночи,
Счастье даром раздают!
Очи, очи...
Сердце хочет:
Поманите -- я пойду!
Тары-бары-растабары...

Опять зазвонил телефон. Вмиг повисла гробовая тишина.
-- Да? -- изо всех сил спокойно сказал Бульдог в трубку. -- Нет, вы
ошиблись номером. Ничего, пожалуйста. Бывает, бывает. -- Бульдог положил
трубку. -- В прачечную звонит, сука.
Все пришли в движение.
-- Шампанзе! -- опять велел Губошлеп. -- Горе, от кого поклоны принес?
-- Потом, -- сказал Егор. -- Дай я сперва нагляжусь на вас. Вот, вишь,
тут молодые люди незнакомые... Ну-ка, я познакомлюсь.
Молодые люди по второму разу, с почтением подавали руки. Егор
внимательно, с усмешкой заглядывал им в глаза. И кивал головой, и говорил:
"Так, так".
-- Хочу плясать! -- заявила Люсьен. И трахнула фужер об пол.
-- Ша, Люсьен, -- сказал Губошлеп. -- Не заводись.
-- Иди ты к дьяволу! -- сказала подпившая Люсьен. -- Горе, наш коронный
номер!
И Егор тоже с силой бросил свой фужер. И у него тоже заблестели глаза.
-- Ну-ка, молодые люди, дайте круг. Брысь!
-- Ша, Горе! -- повысил голос Губошлеп. -- Выбрали время!
-- Да мы же услышим звонок! -- заговорили со всех сторон Губошлепу. --
Пусть сбацают.
-- Чего ты? Пусть выйдут!
-- Бульдя же сидит на телефоне.
Губошлеп вынул платочек и хоть запоздало, но важно, как Пугачев, махнул
им.
Две гитары дернули "Барыню".
Пошла Люсьен... Ах, как она плясала! Она умела. Не размашисто, нет, а
четко, легко, с большим тактом. Вроде вколачивала каблучками в гроб свою
калеку-жизнь, а сама, как птица, била крыльями -- чтоб отлететь. Много она
вкладывала в пляску. Она даже красивой вдруг сделалась, родной и милой...
Егор, когда Люсьен подступала к нему, начинал тоже и работал только
ногами. Руки заложены за спину, ничего вроде особенного, не прыгал козлом
-- а тоже хорошо. Хорошо у них выходило. Таилось что-то за этой пляской --
неизжитое, незабытое.
-- Вот какой минуты ждала моя многострадальная душа, -- сказал Егор
вполне серьезно. Такой, верно, ждалась ему желанная воля.
-- Подожди, Егорушка, я еще не так успокою твою душу, -- откликнулась
Люсьен. -- Ах как я ее успокою! И сама успокоюсь.
-- Успокой, Люсьен. А то она плачет.
-- Успокою. Я прижму ее к сердцу, голубку, скажу ей: "Устала? Милая...
милая... добрая... Устала".
-- Смотри, не клюнула бы эта голубка, -- встрял в этот деланный
разговор Губошлеп. -- А то клюнет.
-- Нет, она не злая, -- серьезно сказал Егор, не глядя на Губошлепа. И
жесткость легла тенью на его доброе лицо. Но плясать они не перестали, они
плясали. На них хотелось без конца смотреть, и молодые люди смотрели, с
какой-то тревогой смотрели, жадно, как будто заколачивалась в гроб некая
отвратительная часть и их жизни тоже -- можно потом выйти на белый свет, а
там -- весна.
-- Она устала в клетке, -- сказала Люсьен нежно.
-- Она плачет, -- сказал Егор. -- Нужен праздник.
-- По темечку ее... Прутиком, -- сказал Губошлеп. -- Она успокоится.
-- Какие люди, Егорушка! А? -- воскликнула Люсьен. -- Какие злые!
-- Ну, на злых, Люсьен, мы сами -- волки. Но душа-то, душа-то...
Плачет.
-- Успокоим, Егорушка, успокоим. Я же волшебница, я все чары свои пущу
в ход...
-- Из голубей похлебка хорошая, -- сказал ехидный Губошлеп. Весь он,
худой как нож, собранный, страшный своей молодой ненужностью, весь он ушел
в свои глаза. Глаза горели злобой.
-- Нет, она плачет! -- остервенело сказал Егор. -- Плачет! Тесно ей там
-- плачет! -- Он рванул рубаху... И стал против Губошлепа. Гитары смолкли. И
смолк перепляс волшебницы Люсьен.
Губошлеп держал уже руку в кармане.
-- Опять ты за старое, Горе? -- спросил он, удовлетворенный.
-- Я тебе, наверно, последний раз говорю, -- спокойно тоже и устало
сказал Егор, застегивая рубаху. -- Не тронь меня за болячку... Когда-нибудь
ты не успеешь сунуть руку в карман. Я тебе сказал.
-- Я слышал.
-- Эх-х!.. -- огорчилась Люсьен. -- Скука... Опять покойники, кровь...
Бр-р... Налей-ка мне шампанского, дружок.
Зазвонил телефон. Про него как-то забыли все.
Бульдог кинулся к аппарату, схватил трубку... Поднес к уху, и она
обожгла его. Он бросил ее на рычажки.
Первым вскочил с места Губошлеп. Он был стремительный человек. Но все
же он был спокоен.
-- Сгорели, -- коротко и ужасно сказал Бульдог.
-- По одному -- кто куда, -- скомандовал Губошлеп. -- Веером. На две
недели все умерли. Время!
Стали исчезать по одному. Исчезать они, как видно, умели. Никто ничего
не спрашивал.
-- Ни одной пары! -- еще сказал Губошлеп. -- Сбор у Иванова. Не раньше
десяти дней.
Егор сел к столу, налил фужер шампанского, выпил.
-- Ты что, Горе? -- спросил Губошлеп.
-- Я?.. -- Егор помедлил в задумчивости. -- Я, кажется, действительно
займусь сельским хозяйством.
Люсьен и Губошлеп стояли над ним в недоумении.
-- Каким сельским хозяйством?
-- Уходить надо, чего ты сел?! -- встряхнула его Люсьен.
Егор очнулся. Встал.
-- Уходить? Опять уходить... Когда же я буду приходить, граждане? А где
мой славный ящичек?.. А, вот он. Обязательно надо уходить? Может...
-- Что ты! Через десять минут здесь будут. Наверно, выследили.
Люсьен пошла к выходу.
Егор двинулся было за ней, но Губошлеп мягко остановил его за плечо. И
мягко сказал:
-- Не надо. Погорим. Мы скоро все увидимся...
-- А ты с ней пойдешь? -- прямо спросил Егор.
-- Нет, -- твердо и, похоже, честно сказал Губошлеп. -- Иди! -- резко
крикнул он Люсьен, которая задержалась в дверях.
Люсьен недобро глянула на Губошлепа и вышла.
-- Отдохни где-нибудь, -- сказал Губошлеп, наливая в два фужера. --
Отдохни, дружок, -- хоть к Кольке Королю, хоть к Ваньке Самыкину, у него
уголок хороший. А меня прости за... сегодняшнее. Но... Горе ты мое, Горе, ты
же мне тоже на болячку жмешь, только не замечаешь. Давай. Со встречей. И --
до свиданья пока. Не горюй. Гроши есть?
-- Есть. Мне там собрали...
-- А то могу подкинуть.
-- Давай, -- передумал Егор.
Губошлеп вытащил из кармана и дал сколько-то Егору. Пачку.
-- Где будешь?
-- Не знаю. Найду кого-нибудь. Как же вы так -- завалились-то?..
В это время в комнату скользнул один из молодых, белый от испуга.
-- Квартал окружили, -- сказал он.
-- А ты что?
-- Я не знаю куда... Я вам сказать.
-- Сам прет на рога, -- засмеялся Губошлеп. -- Чего ж ты опять сюда-то?
Ах, милый ты мой, теленочек мой... За мной, братики!
Они вышли каким-то черным ходом и направились было вдоль стены в
сторону улицы, но оттуда, с той стороны, послышались крепкие шаги патруля.
Они -- в другую сторону, но и оттуда раздались тоже шаги...
-- Так, -- сказал Губошлеп, не утрачивая своей загадочной веселости.
-- Что-то паленым пахнет. А, Егор? Чуешь?
-- Ну-ка, сюда! -- Егор втолкнул своих спутников в какую-то нишу.
Шага с обеих сторон приближались...
И в одном месте, справа, по стене прыгнул лучик сильного карманного
фонаря.
Губошлеп вынул из кармана наган...
-- Брось, дура! -- резко и зло сказал Егор. -- Психопат. Может, те не
расколются... А ты тут стрельбу откроешь.
-- Та знаю я их! -- нервно воскликнул Губошлеп. Вот сейчас, вот тут он,
пожалуй, утратил свое спокойствие.
-- Вот я сейчас рвану -- уведу их. У меня справка об освобождении, --
заговорил Егор быстро, выискивая глазами -- в какую сторону рвануть. --
Справка помечена сегодняшним числом... Я прикрытый. Догонят -- скажу:
испугался. Скажу: бабенку искал, услышал свистки -- испугался сдуру... Все.
Не поминайте лихом!
И Егор ринулся от них... И побежал напропалую. Тотчас со всех сторон
раздались свистки и топот ног.

Егор бежал с каким-то азартом, молодо... Бежал, да еще и приговаривал
себе, подпевал. Увидел просвет, кинулся туда, полез через какие-то трубы и
победно спел:
-- Оп, тирдарпупия! Ничего я не видал, ох, никого не знаю!..
Он уже перебрался через трубы... Сзади в темноте, совсем близко,
бежали. Егор юркнул в широкую трубу и замер.
Над ним загрохотали железные шаги...
Егор сидел, скрючившись, и довольно улыбался. И шептал:
-- Д-ничего я не видал, д-никого не знаю.
Он затеял какую-то опасную игру. Когда гул железный прекратился и можно
было пересидеть тут и вовсе, он вдруг опять снялся с места и опять побежал.
За ним опять устремились.
-- Эх, ничего я не видал, ох, никого не знаю! Д-никого не знаю! --
подбадривал себя Егор. Маханул через какую-то высокую изгородь, побежал по
кустам -- похоже, попал в какой-то сад. Близко взлаяла собака. Егор кинулся
вбок... Опять изгородь, он перепрыгнул и очутился на кладбище.
-- Привет! -- сказал Егор. И пошел тихо.
А шум погони устремился дальше -- в сторону.
-- Ну надо же, сбежал! -- изумился Егор. -- Всегда бы так, елки
зеленые. А то ведь, когда хочешь подорвать, попадаешься, как ребенок.
И опять охватила Егора радость воли, радость жизни.
-- Ох, д-ничего ж я не видал, д-никого не знаю, -- еще разок спел Егор.
И включил свой славный ящичек на малую громкость. И пошел читать надписи на
надгробиях. Кладбище огибала улица, и свет фар надолго освещал кресты --
пока машина огибала угол. И тени от крестов, длинные, уродливые, плыли по
земле, по холмикам, по оградкам... Жутковатая, в общем-то, картина. А тут
еще музычка Егорова -- вовсе как-то нелепо. Егор выключил музыку.
-- "Спи спокойно до светлого утра", -- успевал прочитывать Егор. --
"Купец первой гильдии Неверов"... А ты-то как здесь?! -- удивился Егор. --
Тыща восемьсот девяносто... А-а, ты уже давно. Ну-ну, купец первой
гильдии... "Едут с товарами в путь из Касимова..." -- запел было негромко
Егор, но спохватился. -- "Дорогому, незабвенному мужу от неутешной вдовы",
-- прочитал он дальше. Присел на скамеечку, посидел некоторое время...
Встал. -- Ну, ладно, ребята, вы лежите, а я пойду. Ничего не сделаешь...
Пойду себе, как честный фраер: где-то же надо, в конце концов, приткнуть
голову. Надо же? Надо. -- И все же спел еще разок: -- Д-ничего ж я не видал,
д-никого ж не зна-аю.
И стал он искать, куда бы приткнуться.
У двери деревянного домика на самой окраине из сеней ему сурово
сказали:
-- Иди отсюда! А то я те выйду, покажу горе... Горе покажу и
страдание.
Егор помолчал немного.
-- Ну, выйди.
-- И выйду!
-- Выйдешь... Ты мне скажи: Нинка здесь или нет? -- по-доброму спросил
Егор мужика за дверью. -- Только правду! А то ведь я узнаю... И строго
накажу, если обманешь.
Мужик тоже помолчал. И тоже сменил тон, сказал дерзко, но хоть не так
зло:
-- Никакой здесь Нинки нет, тебе говорят! Неужели непонятно? Шляются
тут по ночам-то.
-- Поджечь, что ли, вас? -- вслух подумал Егор. И брякнул спичками в
кармане. -- А?
За дверью долго молчали.
-- Попробуй, -- сказал наконец голос. Но уже вовсе не грозно. --
Попробуй подожги. Нет Нинки, я те серьезно говорю. Уехала она.
-- Куда?
-- На Север куда-то.
-- А чего ты лаяться кинулся? Неужели трудно было сразу объяснить?
-- А потому что меня зло берет на вас! Из-за таких вот и уехала... С
таким же вот.
-- Ну, считай, что она в надежных руках -- не пропадет. Будь здоров!

В телефонной будке Егор тоже рассердился.
-- Почему нельзя-то?! Почем? -- орал он в трубку.
Ему что-то долго объясняли.
-- Заразы вы все, -- с дрожью в голосе сказал Егор. -- Я из вас букет
сделаю, суки: головками вниз посажу в клумбу... Ну, твари! -- Егор бросил
трубку... И задумался. -- Люба, -- произнес он с дурашливой нежностью. --
Все. Еду к Любе. -- И он зло саданул дверью будки и пошагал к вокзалу. И
говорил дорогой: -- Ах ты, лапушка ты моя! Любушка-голубушка... Оладушек ты
мой сибирский! Я хоть отъемся около тебя... Хоть волосы отрастут. Дорогуша
ты моя сдобная! -- Егор все набирал и набирал какого-то остервенения. --
Съем я тебя поеду! -- закричал он в тишину, в ночь. И даже не оглянулся
посмотреть -- не потревожил ли кого своим криком. Шаги его громко отдавались
в пустой улице; подморозило на ночь, асфальт звенел. -- Задушу в объятиях!..
Разорву и схаваю! И запью самогонкой. Все!

И вот районный автобус привез Егора в село Ясное.
А Егора на взгорке стояла и ждала Люба. Егор сразу увидел и узнал ее.
В сердце толкнуло -- она!
И пошел к ней.
-- Ё-мое, -- говорил он себе негромко, изумленный, -- да она просто
красавица! Просто зоренька ясная. Колобок просто ... Красная шапочка...
-- Здравствуйте, -- сказал он вежливо и наигранно застенчиво. И подал
руку. -- Георгий. -- И пожал с чувством крепкую крестьянскую руку. И -- на
всякий случай -- тряхнул ее, тоже с чувством.
-- Люба. -- Женщина просто и как-то задумчиво глядела на Егора.
Молчала. Егору от ее взгляда сделалось беспокойно.
-- Это я, -- сказал он. И почувствовал себя очень глупо.
-- А это -- я, -- сказала Люба. И все смотрела на него спокойно и
задумчиво.
-- Я некрасивый, -- зачем-то сказал Егор.
Люба засмеялась.
-- Пойдем-ка посидим пока в чайной, -- сказала она. -- Расскажи про
себя, что ли...
-- Я непьющий, -- поспешил Егор.
-- Ой ли? -- искренне удивилась Люба. И очень как-то просто у нее это
получилось, естественно. Егора простота эта сбила с толку.
-- Нет, я, конечно, моту поддержать компанию, но... это... не так чтоб
засандалить там... Я очень умеренный.
-- Да мы чайку выпьем, и все. Расскажешь про себя маленько. -- Люба
все смотрела на своего заочника... И так странно смотрела, точно над собой
же и подсмеивалась в душе, точно говорила себе, изумленная своим поступком:
"Ну не дура ли я? Что затеяла-то?" Но женщина она, видно, самостоятельная:
и смеется над собой, а делает, что хочет. -- Пойдем... Расскажи. А то у
меня мать с отцом строгие, говорят: и не заявляйся сюда со своим арестантом.
-- Люба шла несколько впереди и, говоря это, оглядывалась, и вид у нее был
спокойный и веселый. -- А я им говорю: да он арестант-то по случайности. По
несчастью. Верно же?
Егор при известии, что у нее родители, да еще строгие, заскучал. Но
вида не подал.
-- Да-да, -- сказал он "интеллигентно". -- Стечение обстоятельств,
громадная невезуха...
-- Вот и я говорю.
-- У вас родители -- кержаки?
-- Нет. Почему ты так решил?
-- Строгие-то... Попрут еще. Я, например, курю.
-- Господи, у меня отец сам курит. Брат, правда, не курит...
-- И брат есть?
-- Есть. У нас семья большая. У брата двое детей -- большие уже: один
в институте учится, другая десятилетку заканчивает.
-- Все учатся... Это хорошо, -- похвалил Егор. -- Молодцы. -- Но,
однако, ему кисло сделалось от такой родни.
Зашли в чайную. Сели в углу за столик. В чайной было людно,
беспрестанно входили и выходили... И все с интересом разглядывали Егора. От
этого тоже было неловко, неуютно.
-- Может, мы возьмем бутылочку да пойдем куда-нибудь? -- предложил
Егор.
-- Зачем? Здесь вон как славно... Нюра, Нюр! -- позвала Люба девушку.
-- Принеси нам, голубушка... Чего принести-то? -- повернулась к Егору.
-- Красненького, -- сказал Егор, снисходительно поморщившись. -- У
меня от водки изжога.
-- Красненького, Нюр! -- Загадочное впечатление производила Люба: она
точно играла какую-то умную игру, играла спокойно, весело и с любопытством
всматривалась в Егора: разгадал тот или нет, что это за игра?
-- Ну, Георгий... -- начала она, -- расскажи, значит, про себя.
-- Прямо как на допросе, -- сказал Егор и мелко посмеялся. Но Люба его
не поддержала, и Егор посерьезнел.
-- Ну, что рассказывать? Я бухгалтер, работал в ОРСе, начальство,
конечно, воровало... Тут -- бах! -- ревизия. И мне намотали... Мне,
естественно, пришлось отдуваться. Слушай, -- тоже перешел он на "ты", --
давай уйдем отсюда: они смотрят, как эти...
-- Да пусть смотрят! Чего они тебе? Ты же не сбежал.
-- Вот справка! -- воскликнул Егор. И полез было в карман.
-- Я верю, верю, Господи! Я так, к слову. Ну, ну? И сколько же ты
сидел?
-- Пять.
-- Ну?
-- Все... А что еще?
-- Это с такими ручищами ты -- бухгалтер? Даже не верится.
-- Что? Руки?.. А-а. Так это я их уже там натренировал... -- Егор
потянул руки со стола.
-- Такими руками только замки ломать, а не на счетах... -- Люба
засмеялась.
И Егор, несколько встревоженный, фальшиво посмеялся тоже.
-- Ну а здесь чем думаешь заниматься? Тоже бухгалтером будешь?
-- Нет! -- поспешно сказал Егор. -- Бухгалтером я больше не буду.
-- А кем же?
-- Надо осмотреться... А может, малость попридержать коней, Люба? --
Егор тоже прямо глянул в глаза женщины. -- Ты как-то сразу погнала вмах:
работа, работа... Работа -- не Алитет. Подожди с этим.
-- А зачем ты меня обманывать-то стал? -- тоже прямо спросила Люба. --
Я же писала вашему начальнику, и он мне ответил...
-- А-а, -- протянул Егор, пораженный. -- Вот оно что... -- И ему стало
легко и даже весело. -- Ну, тогда гони всю тройку под гору. Наливай.
И включил Егор музыку.
-- А такие письма писал хорошие, -- с сожалением сказала Люба. -- Это
же не письма, а целые... поэмы прямо целые.
-- Да? -- оживился Егор. -- Тебе нравятся? Может, талант пропадает...
-- Он пропел: -- Пропала молодость, талант в стенах тюрьмы. Давай, Любовь,
наливай. Централка, все ночи полные огня... Давай, давай!
-- А чего ты-то погнал? Подожди... Поговорим.
-- Ну, начальничек, мля! -- воскликнул Егор. -- И ничего не сказал
мне. А тихим фраером я подъехал? Да? Бухгалтером... -- Егор хохотнул. --
Бухгалтер... По учету товаров широкого потребления.
-- Так чего же ты хотел, Георгий? -- спросила Люба. -- Обманывал-то...
Обокрасть, что ли, меня?
-- Ну, мать!.. Ты даешь! Поехал в далекие края -- две пары валенок
брать. Ты меня оскорбляешь, Люба.
-- А чего же?
-- Что?
-- Чего хочешь-то?
-- Не знаю. Может, отдых душе устроить... Но это тоже не то: для меня
отдых -- это... Да. Не знаю, не знаю, Любовь.
-- Эх, Егорушка.
Егор даже вздрогнул и испуганно глянул на Любу: так похоже она это
сказала -- так говорила далекая Люсьен.
-- Что?
-- Ведь и правда, пристал ты, как конь в гору... только еще боками не
проваливаешь. Да пена изо рта не идет. Упадешь ведь. Запалишься и упадешь.
У тебя правда, что ли, никого нету? Родных-то...
-- Нет, я сиротинушка горькая. Я же писал. Кличка моя знаешь какая?
Горе. Мой псевдоним. Но все же ты мне на мозоль, пожалуйста, не наступай. Не
надо. Я еще не побирушка. Чего-чего, а магазинчик-то подломить я еще смогу.
Иногда я бываю фантастически богат, Люба. Жаль, что ты мне не в эту пору
встретилась... Ты бы увидела, что я эти деньги вонючие... вполне презираю.
-- Презираешь, а идешь из-за них на такую страсть.
-- Я не из-за денег иду.
-- Из-за чего же?
-- Никем больше не могу быть на этой земле -- только вором. -- Егор
сказал это с гордостью. Ему было очень легко с Любой. Хотелось, например,
чем-нибудь ее удивить.
-- Ое-ей! Ну, допивай да пойдем, -- сказала Люба.
-- Куда? -- удивился Егор.
-- Ко мне. Ты же ко мне приехал. Или у тебя еще где-нибудь заочница
есть? -- Люба засмеялась. Ей было легко с Егором, очень легко.
-- Погоди... -- не понимал Егор. -- Но мы же теперь выяснили, что я не
бухгалтер...
-- Ну, уж ты тоже выбрал профессию... -- Люба качнула головой. -- Хотя
бы уж свиновод, что ли, и то лучше. Выдумал бы какой-нибудь падеж свиней --
ну, осудили, мол. А ты, и правда-то, не похож на жулика. Нормальный мужик...
Даже вроде наш, деревенский. Ну, свиновод, пошли, что ли?
-- Между прочим, -- не без фанаберии заговорил Егор, -- к вашему
сведению: я шофер второго класса.
-- И права есть? -- с недоверием спросила Люба.
-- Права в Магадане.
-- Ну, видишь, тебе же цены нет, а ты -- Горе! Бича хорошего нет на
это горе. Пошли.
-- Типичная крестьянская психология. Ломовая. Я рецидивист, дурочка. Я
ворюга несусветный. Я...
-- Тише! Что, опьянел, что ли?
-- Так. А в чем дело? -- опомнился Егор. -- Не понимаю, объясни,
пожалуйста. Ну, мы пойдем... Что дальше?
-- Пошли ко мне. Отдохни хоть с недельку... Украсть у меня все равно
нечего. Отдышись... Потом уж поедешь магазины ломать. Пойдем. А то люди
скажут, встретила -- от ворот поворот. Зачем же тогда звала? Знаешь, мы тут
какие!.. Сразу друг друга осудим. Да и потом... не боюсь я тебя чего-то, не
знаю.
-- Так. А папаша твой не приголубит меня... колуном по лбу? Мало ли
какая ему мысль придет в голову.
-- Нет, ничего. Теперь уж надейся на меня.

Дом у Байкаловых большой, крестовый. В одной половине дома жила Люба
со стариками, через стенку -- брат с семьей.
Дом стоял на высоком берегу реки, за рекой открывались необозримые
дали. Хозяйство у Байкаловых налаженное, широкий двор с постройками, баня на
самой крутизне.
Старики Байкаловы как раз стряпали пельмени, когда хозяйка, Михайловна,
увидела в окно Любу и Егора.
-- Гли-ка, ведет ведь! -- всполошилась она. -- Любка-то!..
Рестанта-то!..
Старик тоже приник к окошку.
-- Вот теперь заживем! -- в сердцах сказал он. -- По внутреннему
распорядку, язви тя в душу! Вот это отчебучила дочь!
Видно было, как Люба что-то рассказывает Егору: показывала рукой за
реку, оглядывалась и показывала назад, на село. Егор послушно крутил
головой. Но больше взглядывал на дом Любы, на окна.
А тут переполох полный. Все же не верили старики, что кто-то приедет к
ним из тюрьмы. И хоть Люба и телеграмму им показывала от Егора, все равно не
верилось. А обернулось все чистой правдой.
-- Ну окаянная, ну, халда! -- сокрушалась старуха. -- Ну, чо я могла с
халдой поделать? Ничо же я не могла...
-- Ты вида не показывай, что мы напужались или ишо чего... -- учил ее
дед. -- Видали мы таких... разбойников! Стенька Разин нашелся.
-- Однако и приветить ведь надо?.. -- первая же и сообразила старуха.
-- Или как? У меня голова кругом пошла -- не соображу...
-- Надо. Все будем по-людски делать, а там уж поглядим: может, жизни
свои покладем... через дочь родную. Ну, Любка, Любка...
Вошли Люба с Егором.
-- Здравствуйте! -- приветливо сказал Егор.
Старики в ответ только кивнули... И открыто, в упор разглядывали
Егора.
-- Ну, вот и бухгалтер наш, -- как ни в чем не бывало заговорила Люба.
-- И никакой он вовсе не разбойник с большой дороги, а попал по... этому,
по...
-- По недоразумению, -- подсказал Егор.
-- И сколько же счас дают за недоразумение? -- спросил старик.
-- Пять, -- кротко ответил Егор.
-- Мало. Раньше больше давали.
-- По какому же такому недоразумению загудел-то? -- прямо спросила
старуха.
-- Начальство воровало, а он списывал, -- пояснила Люба. -- Ну,
допросили? А теперь покормить надо -- человек с дороги. Садись пока,
Георгий.
Егор обнажил свою стриженую голову и скромненько присел на краешек
стула.
-- Посиди пока, -- велела Люба. -- Я пойду баню затоплю. И будем
обедать.
Люба ушла. Нарочно, похоже, ушла -- чтобы они тут до чего-нибудь хоть
договорились. Сами. Наверно, надеялась на своих незлобивых родителей.
-- Закурить можно? -- спросил Егор.
Не то что тяжело ему было -- ну и выгонят, делов-то! -- но если бы,
например, все обошлось миром, то оно бы и лучше. Интереснее. Конечно, не
ради одного голого интереса хотелось бы здесь прижиться хоть на малое время,
а еще и надо было... Где-то надо было и пересидеть пока, и осмотреться.
-- Кури, -- разрешил дед. -- Какие куришь?
-- "Памир".
-- Сигаретки, что ли?
-- Сигаретки.
-- Ну-ка, дай я опробую.
Дед подсел к Егору. И все приглядывался к нему, приглядывался.
Закурили.
-- Дак какое, говоришь, недоразумение-то вышло? Метил кому-нибудь по
лбу, а угодил в лоб? -- как бы между делом спросил дед.
Егор посмотрел на смекалистого старика.
-- Да... -- неопределенно сказал он. -- Семерых в одном месте зарезали,
а восьмого не углядели -- ушел. Вот и попались...
Старуха выронила из рук полено и села на лавку.
Старик оказался умнее, не испугался.
-- Семерых?
-- Семерых. Напрочь: головы в мешок поклали и ушли.
-- Свят-свят-свят... -- закрестилась старуха. -- Федя...
-- Тихо! -- скомандовал старик. -- Один дурак городит чего ни попадя, а
другая... А ты, кобель, аккуратней с языком-то: тут пожилые люди.
-- Так что же вы, пожилые люди, сами меня с ходу в разбойники
записали? Вам говорят -- бухгалтер, а вы, можно сказать, хихикаете. Ну -- из
тюрьмы... Что же, в тюрьме одни только убийцы сидят?
-- Кто тебя в убийцы зачисляет! Но только ты тоже, того... что ты
булгахтер, это ты тоже... не заливай тут. Булгахтер! Я булгахтеров-то
видел-перевидел!.. Булгахтера тихие все, маленько вроде пришибленные. У
булгахтера голос слабенький, очечки... и, потом, я заметил: они все
курносые. Какой же ты булгахтер -- об твой лоб-то можно поросят
шестимесячных бить. Это ты Любке вон говори про булгахтера -- она поверит.
А я, как ты зашел, сразу определил: этот -- или за драку, или машину лесу
украл. Так?
-- Тебе прямо оперуполномоченным работать, отец, -- сказал Егор. --
Цены бы не было. Колчаку не служил в молодые годы? В контрразведке
белогвардейской?
Старик часто-часто заморгал. Тут он чего-то растерялся. А чего -- он и
сам не знал. Слова очень уж зловещие.
-- Ты чего это? -- спросил он. -- Чего мелешь-то?
-- А чего так сразу смутился? Я просто спрашиваю... Хорошо, другой
вопрос: колоски в трудные годы воровал с колхозных полей?
Старик, изумленный таким неожиданным оборотом, молчал. Он вовсе сбился
с налаженного было снисходительного тона и не находил, что отвечать этому
обормоту. Впрочем, Егор так и построил свой "допрос", чтобы сбивать и не
давать опомниться. Он повидал в своей жизни мастеров этого дела.
-- Затрудняетесь, -- продолжал Егор. -- Ну, хорошо... Ну, поставим
вопрос несколько иначе, по-домашнему, что ли: на собраниях часто выступаем?
-- Ты чего тут Микитку-то из себя строишь? -- спросил наконец старик. И
готов был очень обозлиться. Готов был наговорить много и сердито, но тут
Егор пружинисто снялся с места, надел форменную свою фуражку и заходил по
комнате.
-- Видите, как мы славно пристроились жить! -- заговорил Егор, изредка
остро взглядывая на сидящего старика. -- Страна производит электричество,
паровозы, миллионы тонн чугуна... Люди напрягают все силы. Люди буквально
падают от напряжения, ликвидируют все остатки разгильдяйства и слабоумия,
люди, можно сказать, заикаются от напряжения. -- Егор наскочил на слово
"напряжение" и с удовольствием смаковал его. -- Люди покрываются морщинами
на Крайнем Севере и вынуждены вставлять себе золотые зубы... А в это самое
время находятся другие люди, которые из всех достижений человечества
облюбовали себе печку! Вот как! Славно, славно... Будем лучше чувал
подпирать ногами, чем дружно напрягаться вместе со всеми...
-- Да он с десяти годов работает! -- встряла старуха. -- Он с
малолетства на пашне...
-- Реплики потом, -- резковато осадил ее Егор. -- А то мы все
добренькие, когда это не касается наших интересов, нашего, так сказать,
кармана...
-- Я -- стахановец вечный! -- чуть не закричал старик. -- У меня
восемнадцать похвальных грамот.
Егор остановился удивленный.
-- Так чего же ты сидишь молчишь? -- спросил он другим тоном.
-- Молчишь... Ты же мне слова не даешь воткнуть!
-- Где похвальные грамоты?
-- Там, -- сказала старуха, вконец тоже сбитая с толку.
-- Где "там"?
-- Вон, в шкапчике... все прибраны.
-- Им место не в шкапчике, а на стене! В "шкапчике". Привыкли все по
шкапчикам прятать, понимаешь...
В это время вошла Люба.
-- Ну, как вы тут? -- спросила она весело -- она разрумянилась в бане,
волосы выбились из-под платка... Такая она была хорошая! Егор невольно
загляделся на нее. -- Все тут у вас хорошо? Мирно?
-- Ну и ухаря ты себе нашла! -- с неподдельным восторгом сказал
старик. -- Ты гляди, как он тут попер!.. Чисто комиссар какой! -- Старик
засмеялся.
Старуха только головой покачала... И сердито поджала губы.
Так познакомился Егор с родителями Любы.

С братом ее, Петром, и его семьей знакомство произошло позже.
Петро въехал во двор на самосвале... Долго рычал самосвал, сотрясая
стекла окошек. Наконец стал на место, мотор заглох, и Петро вылез из кабины.
К нему подошла жена Зоя, продавщица сельпо, членораздельная бабочка, быстрая
и суетливая.
-- К Любке-то приехал... Этот-то, заочник-то, -- сразу сообщила она.
-- Да? -- нехотя полюбопытствовал Петро, здоровый мужчина, угрюмоватый,
весь в каких-то своих думах. -- Ну и что? -- Пнул баллон, другой.
-- Говорит, был бухгалтером, ну, мол, ревизия -- то-се... А по роже
видать: бандит.
-- Да? -- опять нехотя и лениво сказал Петро. -- Ну и что?
-- Да ничего. Надо осторожней первое время... Ты иди глянь на этого
бухгалтера! Иди глянь! Нож воткнет и не задумается этот бухгалтер.
-- Да? -- Петро продолжал пинать баллоны. -- Ну и что?
-- Ты иди глянь на него! Иди глянь! Вот так нашла себе!.. Иди глянь на
него -- нам же под одной крышей жить теперь.
-- Ну и что?
-- Ничего! -- завысила голос Зоя. -- У нас дочь-школьница, вот что!
Заладил свое: "Ну и что? Ну и что?" Мы то и дело одни на ночь остаемся, вот
что! "Ну и что". Чтокалка чертова, пень! Жену с дочерью зарежут, он шагу не
прибавит...
Петро пошел в дом, вытирая на ходу руки ветошью. Насчет того, что он
"шагу не прибавит" -- это как-то на него похоже: на редкость спокойный
мужик, медлительный, но весь налит свинцовой разящей силой. Сила эта
чувствовалась в каждом движении Петра, в том, как он медленно ворочал
головой и смотрел маленькими своими глазами -- прямо и с каким-то стылым,
немигающим бесстрашием.
-- Вот счас с Петром вместе пойдете, -- говорила Люба, собирая Егора в
баню. -- Чего же тебе переодеть-то дать? Как же ты так: едешь свататься, и
даже лишней пары белья нету? Ну? Кто же так заявляется!
-- На то она и тюрьма! -- воскликнул старик. -- А не курорт. С курорта
и то, бывает, приезжают прозрачные. Илюха вон Лопатин радикулит ездил
лечить: корову целую ухнул, а приехал без копья.
-- Ну-ка вот, мужнины бывшие... Нашла. Небось годится. -- Люба
извлекла из сундучка длинную белую рубаху и кальсоны.
-- То есть? -- не понял Егор.
-- Моего мужика бывшего... -- Люба стояла с бельем в руках. -- А чего?
-- Да я что?! -- обиделся Егор. -- Совсем, что ли, подзаборник --
чужое белье напялю. У меня есть деньги -- надо сходить и купить в магазине.
-- Где ты теперь купишь? Закрыто уж все. А чего тут такого? Оно
стираное...
-- Бери, чего? -- сказал и старик. -- Оно же чистое.
Егор подумал и взял.
-- Опускаюсь все ниже и ниже, -- проворчал он при этом. -- Даже самому
интересно... Я потом вам спою песню: "Во саду ли, в огороде".
-- Иди, иди, -- провожала его к выходу Люба. -- Петро у нас не шибко
ласковый, так что не удивляйся: он со всеми такой.

Петро уже раздевался в предбаннике, когда туда сунулся Егор.
-- Бритых принимают? -- постарался он заговорить как можно веселее,
даже рот растянул в улыбке.
-- Всяких принимают, -- все тем же ровным голосом, каким он говорил "ну
и что", сказал Петро.
-- Будем знакомы, Георгий. -- Егор протянул руку. И все улыбался и
заглядывал в сумрачные глаза Петра. Все же хотелось ему освоиться среди
этих людей, почему-то теперь хотелось. Люба, что ли?.. -- Я говорю: я --
Георгий.
-- Ну-ну, -- сказал Петро. -- Давай еще целоваться. Георгий, значит,
Георгий. Значит, Жора...
-- Джордж. -- Егор остался с протянутой рукой. Перестал улыбаться.
-- А? -- не понял Петро.
-- На! -- с сердцем сказал Егор. -- Курва, суюсь сегодня, как
побирушка!.. -- Егор бросил белье на лавку. -- Осталось только хвостом
повилять. Что, я тебе дорогу перешел, что ты мне руку не соизволил подать?
Егор и вправду заволновался и полез в карман за сигаретой. Закурил.
Сел на лавочку. Руки у него чуть дрожали.
-- Чего ты? -- спросил Петро. -- Расселся-то?
-- Иди мойся, -- сказал Егор. -- Я потом. Я же из заключения... Мы
после вас. Не беспокойтесь.
-- Во!.. -- сказал Петро. И, не снимая трусов, вошел в баню. Слышно
было, как он загремел там тазами, ковшом...
Егор прилег на широкую лавку, курил.
-- Ну надо же!.. -- сказал он. -- Как бедный родственник, мля.
Открылась дверь бани, из парного облака выглянул Петро.
-- Чего ты? -- спросил он.
-- Чего?
-- Чего лежишь-то?
-- Я подкидыш.
-- Во!.. -- сказал Петро. И усунулся опять в баню. Долго там наливал
воду в тазы, двигал лавки... Не выдержал и опять открыл дверь. -- Ты пойдешь
или нет?! -- спросил он.
-- У меня справка об освобождении! -- чуть не заорал ему в лицо Егор.
-- Я завтра пойду и получу такой же паспорт, как у тебя! Точно такой, за
исключением маленькой пометки, которую никто не читает. Понял?
-- Счас возьму и силком суну в тазик, -- сказал Петро невыразительно.
-- И посажу на каменку. Без паспорта. -- Петру самому понравилось, как он
сострил. Еще добавил: -- Со справкой. -- И хохотнул коротко.
-- Вот это уже другой разговор! -- Егор сел на лавке. И стал
раздеваться. -- А то начинает тут... Диплом ему покажи!

А в это время мать Любина и Зоя, жена Петра, загнали в угол Любу и
наперебой допрашивали ее.
-- На кой ты его в чайную-то повела? -- визгливо спрашивала
членораздельная Зоя, женщина вполне истеричная. -- Ведь вся уж деревня
знает: к Любке тюремщик приехал! Мне на работе прямо сказали...
-- Любка, Любка!.. -- насилу дозвалась мать. -- Ты скажи так: если ты,
скажи, просто так приехал -- жир накопить да потом опять зауситься по свету,
-- то, скажи, уезжай седни же, не позорь меня перед людями. Если, скажи, у
тебя...
-- Как это может так быть, чтобы у него семьи не было? Как? Что он --
парень семнадцати годов? Ты думаешь своей головой-то?
-- Ты скажи так: если, скажи, у тебя чего худое на уме, то собирай
манатки и...
-- Ему собраться -- только подпоясаться, -- встрял в разговор
молчавший до этого старик. -- Чего вы навалились на девку? Чего счас с нее
спрашивать? Тут уж -- как выйдет, какой человек окажется. Как она за него
может счас заручиться?
-- Не пугайте вы меня ради Христа, -- только и сказала Люба. -- Я сама
боюсь. Что, вы думаете, просто мне?
-- Вот!.. Я тебе чего и говорю-то! -- воскликнула Зоя.
-- Ты вот чего... девка... Любка, слышь? -- опять затормошила Любу
мать. -- Ты скажи так: вот чего, добрый человек, иди седни ночуй где-нибудь.
-- Это где же? -- обалдела Люба.
-- В сельсовете.
-- Тьфу! -- разозлился старик. -- Да вы что, совсем одурели?!
Гляди-ка: вызвали мужика да отправили его в сельсовет ночевать! Вот так
да!.. Совсем уж нехристи какие-то.
-- Пусть его завтра милиционер обследует, -- не сдавалась мать.
-- Чего его обследовать-то? Он весь налицо.
-- Не знаю... -- заговорила Люба. -- А вот кажется мне, что он хороший
человек. Я как-то по глазам вижу... Еще на карточке заметила: глаза
какие-то... грустные. Вот хоть убейте вы меня -- мне его жалко. Может, я
и...
Тут из бани с диким ревом выскочил Петро и покатился с веником по сырой
земле.
-- Свари-ил! -- кричал Петро. -- Живьем сварил!..
Следом выскочил Егор с ковшом в руке.
К Петру уже бежали из дома. Старик бежал с топором.
-- Убили! Убили! -- заполошно кричала Зоя, жена Петра. -- Люди добрые,
убили!..
-- Не ори, -- страдальческим голосом попросил Петро, садясь и
поглаживая ошпаренный бок. -- Чего ты?
-- Чего, Петька? -- спросил запыхавшийся старик.
-- Попросил этого полудурка плеснуть ковшик горячей воды -- поддать на
каменку, а он взял меня да окатил.
-- А я еще удивился, -- растерянно говорил Егор, -- как же, думаю, он
стерпит?.. Вода-то ведь горячая. Я еще пальцем попробовал -- прямо кипяток!
Как же, думаю, он вытерпит? Ну, думаю, закаленный, наверно. Наверно, думаю,
кожа, как у быка, -- толстая. Я же не знал, что надо на каменку.
-- "Пальцем попробовал", -- передразнил Петро. -- Что, совсем уж?
Ребенок, что ли, малый?
-- Я же думал, тебе окупнуться надо...
-- Да я еще не парился! -- заорал спокойный Петро. -- Я еще не мылся
даже!.. Чего мне ополаскиваться-то?
-- Жиром каким-нибудь надо смазать, -- сказал отец, исследовав ожог.
-- Ничего тут страшного нету. Надо только жиру какого-нибудь... Ну-ка, кто?
-- У меня сало баранье есть, -- сказала Зоя. И побежала в дом.
-- Ладно, расходитесь, -- велел старик. -- А то уж вон людишки
сбегаются.
-- Да как же это ты, Егор? -- спросила Люба.
Егор поддернул трусы и опять стал оправдываться.
-- Понимаешь, как вышло: он уже наподдавал -- дышать нечем -- и просит:
"Дай ковшик горячей". Ну, думаю, хочет мужик температурный баланс навести...
-- "Бала-анс", -- опять передразнил его Петро. -- Навел бы я те счас
баланс -- ковшом по лбу! Вот же полудурок-то, весь бок ошпарил. А если бы
там живой кипяток был?
-- Я же пальцем попробовал...
-- "Пальцем"!.. Чем тебя только делали, такого.
-- Ну, дай мне по лбу, правда, -- взмолился Егор, -- мне легче будет.
-- Он протянул Петру ковш. -- Дай, умоляю...
-- Петро... -- заговорила Люба. -- Он же нечаянно. Ну, что теперь?
-- Да идите вы в дом, ей-Богу! -- рассердился на всех Петро. -- Вон и
правда люди собираться начали.
У изгороди Байкаловых действительно остановилось человек шесть-семь
любопытных.
-- Чо там у их? -- спросил у стоявших вновь подошедший мужик.
-- Петро ихний... Пьяный на каменку свалился, -- пояснила какая-то
старушка.
-- Ох, е!.. -- сказал мужик. -- Дак а живой ли?
-- Живой... Вишь, сидит. Чухается.
-- Вот заорал-то, наверно!
-- Так заорал, так заорал!.. У меня ажник стекла задребезжали.
-- Заорешь...
-- Чо же, задом, что ли, приспособился?
-- Как же задом? Он же сидит.
-- Да сидит же... Боком, наверно, угодил. А эт кто же у их? Что за
мужик-то?
-- Это ж надо так пить! -- удивлялась старушка.

Засиделись далеко за полночь.
Старые люди, слегка захмелев, заговорили и заспорили о каких-то своих
делах. Их, старых, набралось за столом изрядно, человек двенадцать.
Говорили, перебивая друг друга, а то и сразу по двое, по трое.
-- Ты кого говоришь-то? Кого говоришь-то? Она замуж-то вон куда
выходила -- в Краюшкино, ну!
-- Правильно. За этого, как его? За этого...
-- За Митьку Хромова она выходила!
-- Ну, за Митьку.
-- А Хромовых раскулачили...
-- Кого раскулачили? Громовых? Здорово живешь?..
-- Да не Громовых, а Хромовых!
-- А-а. А то я слушаю -- Громовых. Мы с Михайлой-то Громовым шишковать
в чернь ездили.
-- А когда, значит, самого-то Хромова раскулачили...
-- Правильно, он маслобойку держал.
-- Кто маслобойку держал? Хромов? Это маслобойку-то Воиновы держали, ты
чо! А Хромов, сам-то, гурты вон перегонял из Монголии. Шерстобитку они
держали, верно, а маслобойку Воиновы держали. Их тоже раскулачили. А самого
Хромова прямо от гурта взяли... Я ишо помню: амбар у их стали ломать -- пимы
искали, они пимы катали, вся деревня, помню, сбежалась глядеть.
-- Нашли?
-- Девять пар.
-- Дак, а Митьку-то не тронули?
-- А Митька-то успел уже, отделился. Вот как раз на Кланьке-то женился,
его отец и отделил. Их не тронули. Но все равно, когда отца увезли, Митька
сам уехал из Краюшкина: чижало ему показалось после этого жить там.
-- Погоди-ка, а кто же тада у их в Карасук выходил?
-- Это Манька! Манька-то тоже ишо живая, в городе у дочери живет. Да
тоже плохо живет! Этто как-то стрела ее на базаре: жалеет, что дом продала в
деревне. Пока, говорит, ребятишки, внучатки-то маленькие были, говорит,
нужна была, а ребятишки выросли -- в тягость стала.
-- Оно так, -- сказали враз несколько старух. -- Пока водисся -- нужна,
как маленько ребятишки подросли -- не нужна.
-- Ишо какой зять попадет. Попадет обмылок какой-нибудь -- он тебе...
-- Какие они нынче, зятья-то! Известное дело...
Несколько в сторонке от пожилых сидели Егор с Любой. Люба показывала
семейный альбом с фотографиями, который сама она собрала и бережно хранила.
-- А это Михаил, -- показывала Люба братьев. -- А это Павел и Ваня...
вместе. Они сперва вместе воевали, потом Пашу ранило, но он поправился и
опять пошел. И тогда уж его убило. А Ваню последним убило, в Берлине. Нам
командир письмо прислал... Мне Ваню больше всех жалко, он такой веселый
был. Везде меня с собой таскал, я маленькая была. А помню его хорошо... Во
сне вижу -- смеется. Вишь, и здесь смеется. А вот Петро наш... Во, строгий
какой, а самому всего только... сколько же? Восемнадцать ему было? Да,
восемнадцать. Он в плен попадал, потом наши освободили их. Его там избили
сильно... А больше нигде даже не царапнуло.
Егор поднял голову, посмотрел на Петра... Петро сидел один, курил.
Выпитое на нем не отразилось никак, он сидел, как всегда, задумчивый и
спокойный.
-- Зато я его сегодня... ополоснул. Как черт под руку подтолкнул.
Люба склонилась ближе к Егору и спросила негромко и хитро:
-- А ты не нарочно его? Прямо не верится, что ты...
-- Да ты что! -- искренне воскликнул Егор. -- Я, правда, думал, он на
себя просит, как говорится: вызываю огонь на себя.
-- Да ты же из деревни, говоришь, как же ты так подумал?
-- Ну... везде свои обычаи.
-- А я уж, грешным делом, решила: сказал ему чего-нибудь Петро не так,
тот прикинулся дурачком да и плесканул.
-- Ну!.. Что ж я?..
Петро, почувствовав, что на него смотрят и говорят о нем, посмотрел в
их сторону... Встретились взглядом с Егором. Петро по-доброму усмехнулся.
-- Что, Жоржик, сварил было?
-- Ты прости, Петро.
-- Да будет! Заведи-ка еще разок свою музыку, хорошая музыка.
Егор включил магнитофон. И грянул тот самый марш, под который Егор
входил в "малину". Жизнерадостный марш, жизнеутверждающий. Он странно звучал
здесь, в крестьянской избе, -- каким-то нездешним ярким движением вломился
в мирную беседу. Но движение есть движение: постепенно разговор за столом
стих. И все сидели и слушали марш-движение.

А ночью было тихо-тихо. Светила в окно луна.
Егору постелили в одной комнате со стариками, за цветастой занавеской,
которую насквозь всю прошивал лунный свет.
Люба спала в горнице. Дверь в горницу была открыта. Там тоже было тихо.
Егору не спалось. Эта тишина бесила.
Он приподнял голову, прислушался... Тихо. Только старик похрапывает да
тикают ходики.
Егор ужом выскользнул из-под одеяла и, ослепительно белый, в кальсонах
и длинной рубахе, неслышно прокрался в горницу. Ничто не стукнуло, не
скрипнуло... Только хрустнула какая-то косточка в ноге Егора, в лапе
где-то.
Он дошел уже до двери горницы. И ступил уже шаг-другой по горнице,
когда в тишине прозвучал отчетливый, никакой не сонный голос Любы:
-- Ну-ка, марш на место!
Егор остановился. Малость помолчал...
-- А в чем дело-то? -- спросил он обиженно, шепотом.
-- Ни в чем. Иди спать.
-- Мне не спится.
-- Ну, так лежи... думай о будущем.
-- Но я хотел поговорить! -- стал злиться Егор. -- Хотел задать пару
вопросов...
-- Завтра поговорим. Какие вопросы ночью?
-- Один вопрос! -- вконец обозлился Егор. -- Больше не задам...
-- Любка, возьми чего-нибудь... Возьми сковородник, -- раздался вдруг
голос старухи сзади, тоже никакой не заспанный.
-- У меня пестик под подушкой, -- сказала Люба.
Егор пошел на место.
-- Поше-ол... На цыпочках. Котяра, -- сказала еще старуха. -- Думает,
его не слышут. Я все слышу. И вижу.
-- Фраер!.. -- злился шепотом Егор за цветастой занавеской. --
Отдохнуть душой!.. Телом!.. Фраер со справкой!
Он полежал тихо... Перевернулся на другой бок.
-- Луна еще, сука!.. Как сдурела. -- Он опять перевернулся. --
Круговую оборону заняли, понял! Кого охранять, спрашивается?
-- Не ворчи, не ворчи там, -- миролюбиво уже сказала старуха. --
Разворчался.
И вдруг Егор громко, отчетливо, остервенело процитировал:
-- Ее нижняя юбка была в широкую красную и синюю полоску и казалась
сделанной из театрального занавеса. Я бы много дал, чтобы занять первое
место, но спектакль не состоялся. -- Пауза. И потом в тишину из-за
занавески полетело еще -- последнее, ученое: -- Лихтенберг! Афоризмы!
Старик перестал храпеть и спросил встревоженно:
-- Кто? Чего вы?
-- Да вон... ругается лежит, -- сказала старуха недовольно. -- Первое
место не занял, вишь.
-- Это не я ругаюсь, -- пояснил Егор. -- А Лихтенберг.
-- Я вот поругаюсь, -- проворчал старик. -- Чего ты там?
-- Это не я! -- раздраженно воскликнул Егор. -- Так сказал Лихтенберг.
И он вовсе не ругается, он острит.
-- Тоже, наверно, булгахтер? -- спросил старик не без издевки.
-- Француз, -- откликнулся Егор.
-- А?
-- Француз!
-- Спите! -- сердито сказала старуха. -- Разговорились.
Стало тихо. Только тикали ходики.
И пялилась в окошки луна.

Наутро, когда отзавтракали и Люба с Егором остались одни за столом,
Егор сказал:
-- Так, Любовь... Еду в город заниматься эки... ров... экипировкой.
Оденусь.
Люба спокойно, чуть усмешливо, но с едва уловимой грустью смотрела на
него. Молчала, как будто понимала нечто большее, чем то, что ей сказал Егор.
-- Ехай, -- сказала она тихо.
-- А чего ты так смотришь? -- Егор и сам засмотрелся на нее, на
утреннюю, хорошую. И почувствовал тревогу от возможной разлуки с ней. И ему
тоже стало грустно, но он грустить не умел -- он нервничал.
-- Как?
-- Не веришь мне?
Люба долго опять молчала.
-- Делай как тебе душа велит, Егор. Что ты спрашиваешь -- верю, не
верю?.. Верю я или не верю -- тебя же это не остановит.
Егор нагнул свою стриженую голову.
-- Я бы хотел не врать, Люба, -- заговорил он решительно. -- Мне всю
жизнь противно врать... Я вру, конечно, но от этого... только тяжелей жить.
Я вру и презираю себя. И охота уж добить свою жизнь совсем, вдребезги.
Только бы веселей и желательно с водкой. Поэтому сейчас я не буду врать: я
не знаю. Может, вернусь. Может, нет.
-- Спасибо за правду, Егор.
-- Ты хорошая, -- вырвалось у Егора. И он засуетился, хуже того,
занервничал. -- Повело!.. Сколько ж я раз говорил это слово. Я же его
замусолил. Ничего же слова не стоят! Что за люди!.. Дай, я сделаю так. --
Егор положил свою руку на руку Любы. -- Останусь один и спрошу свою душу.
Мне надо, Люба.
-- Делай, как нужно. Я тебе ничего не говорю. Уйдешь, мне будет жалко.
Жалко-жалко! Я, наверно, заплачу... -- У Любы и теперь на глазах выступили
слезы. -- Но худого слова не скажу.
Егору вовсе стало невмоготу: он не переносил слез.
-- Так... Все, Любовь. Больше не могу -- тяжело. Прошу пардона.

И вот шагает он раздольным молодым полем... Поле непаханое, и на нем
только-только проклюнулась первая остренькая травка. Егор шагает широко.
Решительно. Упрямо. Так он и по жизни своей шагал, как по этому полю, --
решительно и упрямо. Падал, поднимался и опять шел. Шел -- как будто в этом
одном все исступление, чтобы идти и идти, не останавливаясь, не оглядываясь,
как будто так можно уйти от себя самого.
И вдруг за ним -- невесть откуда, один за одним -- стали появляться
люди. Появляются и идут за ним, едва поспевают. Это все его дружки,
подружки, потертые, помятые, с бессовестным откровением в глазах. Все
молчат. Молчит и Егор -- шагает. А за ним толпа все прибывает... И долго шли
так. Потом Егор вдруг резко остановился и, не оглядываясь, с силой
отмахнулся от всех и сказал зло, сквозь зубы:
-- Ну, будет уж! Будет!
Оглянулся. Ему навстречу шагает один только Губошлеп. Идет и улыбается.
И держит руку в кармане. Егор стиснул крепче зубы и тоже сунул руки в
карманы... И Губошлеп пропал.
...А стоял Егор на дороге и поджидал: не поедет ли автобус или
какая-нибудь попутная машина -- до города.
Одна грузовая показалась вдали.

Работалось и не работалось Любе в тот день... Перемогалась душой.
Призналась нежданно подруге своей, когда отдоились, молоко увезли и они
выходили со скотного двора:
-- Гляди-ка, Верка, присохла ведь я к мужику-то. -- Сказала и сама
подивилась. -- Ну, надо же! Болит и болит душа -- весь день.
-- Так а совсем уехал-то? Чего сказал-то?
-- Сам, говорит, не знаю.
-- Да пошли ты его к черту! Плюнь. Ка-кой! "Сам не знаю". У него жена
где-нибудь есть. Что говорит-то?
-- Не знаю. Никого, говорит, нету.
-- Врет! Любка, не дури: прими опять Кольку, да живите. Все они пьют
нынче! Кто не пьет-то? Мой вон позавчера пришел... Ну, паразит!.. -- И
Верка, коротконогая живая бабочка, по секрету, негромко рассказала: --
Пришел, кэ-эк я его скалкой огрела! Даже сама напугалась. А утром встал --
голова, говорит, болит, ударился где-то. Я ему: пить надо меньше. -- И Верка
мелко-мелко засмеялась.
-- И когда успела-то? -- удивилась опять Любка своим мыслям.
-- А? -- не поняла Верка.
-- Да когда, говорю, успела-то? Видела-то... всего сутки. Как же так?
Неужели так бывает?
-- Он за что сидел-то?
-- За кражу... -- И Любка беспомощно посмотрела на подругу.
-- Шило на мыло, -- сказала та. -- Пьяницу на вора... Ну и судьбина
тебе выпала! Живи одна, Любка. Может, потом путный какой подвернется. А
ну-ка да его опять воровать потянет? Что тогда?
-- Что тогда? Посадют.
-- Ну, язви тебя-то! Ты что, полоумная, что ли?
-- А я сама не знаю, чего я. Как сдурела. Самой противно... Вот болит
и болит душа, как, скажи, век я его знала. А знала -- сутки. Правда, он
целый год письма слал...
-- Да им там делать-то нечего, они и пишут.
-- Но ты бы знала, какие письма!..
-- Про любовь?
-- Да нет... Все про жизнь. Он, правда, наверно, повидал много, черт
стриженый. Так напишет -- прямо сердце заболит, читаешь. И я уж и не знаю:
то ли я его люблю, то ли мне его жалко. А вот болит душа -- и все.

А Егор в это самое время делал свои дела в райгороде.
Перво-наперво он шикарно оделся.
Шел по улице небольшого деревянного городка, по деревянному тротуару,
в новеньком костюме, при галстуке, в шляпе, руки в карманах.
Зашел на почту. Написал на телеграфном бланке адрес, сумму прописью и
несколько слов привета. Подал бланк, облокотился возле окошечка и стал
считать деньги.
-- "Деньги передашь Губошлепу", -- прочитала девушка в окошечке. --
Губошлеп -- это фамилия, что ли?
Егор секунду-две думал. И сказал:
-- Совершенно верно, фамилия.
-- А чего же вы пишете с маленькой буквы? Ну и фамилия!..
-- Бывают похуже, -- сказал Егор. -- У нас в тресте один был --
Пистонов.
Девушка подняла голову. Она была очень миленькая девушка,
глазастенькая, с коротким тупым носиком.
-- Ну и что?
-- Ничего. Фамилия, мол, Пистонов. -- Егор был серьезен. Он помнил,
что он в шляпе.
-- Ну, и... нормальная фамилия.
-- Вообще-то нормальная, -- согласился Егор. И вдруг забыл, что он в
шляпе, улыбнулся. И обеспокоился. -- Скажите, пожалуйста, -- сунулся он в
окошечко, -- вот я приехал с золотых приисков, а у меня совершенно тут
никаких знакомых...
-- Ну и что? -- не поняла девушка.
-- У вас есть молодой человек? -- прямо спросил Егор.
-- А вам что? -- Тупоносенькая вроде не очень удивилась, а даже
оставила работу и смотрела на Егора.
-- Я в том смысле, что не могли бы мы вместе совершить какое-нибудь
уникальное турне по городу?
-- Гражданин!.. -- строго повысила голос девушка. -- Вы не хамите тут!
Вы деньги переводите? Вот и переводите.
Егор вылез из окошечка. Он обиделся. Зачем же надо было оставлять
работу и смотреть ласково? Егор так только и понимал теперь: девушка, прежде
чем зарычать, смотрела на него ласково. К чему, спрашивается, эти разные
штучки-дрючки?
-- И сразу на арапа берут! -- негромко возмутился он. -- "Гражданин!.."
Какой я вам гражданин? Я вам -- товарищ и даже друг и брат.
Девушка опять подняла на него большие серые глаза.
-- Работайте, работайте, -- сказал Егор. -- А то только глазками
стрелять туда-сюда!
Девушка хмыкнула и склонилась к бланку.
-- Шляпу, главное, надел, -- не удержалась и сказала она, не глядя на
Егора.
И квиточек отдала, тоже не глядя: положила на стойку и занялась другим
делом. И попробуй отвлеки ее от этого дела.
-- Шалашовки, -- ругался Егор, выходя с почты. -- Вы у меня танец
маленьких лебедей будете исполнять. Краковяк!.. -- Он зашагал к вокзальному
ресторану. -- Польку-бабочку! -- Егор накалял себя. В глазах появился тот
беспокойный блеск, который свидетельствовал, что душа его стронулась и
больно толкается в груди. Он прибавил шагу. -- Нет, как вам это нравится!
Марионетки. Красные шапочки... Я вам устрою тут фигурные катания! Я
наэлектризую здесь атмосферу и поселю бардак. -- Дальше он и вовсе
бессмысленно бормотал, что влетит в голову: -- Тарьям-па-пам, та-рьям
па-пам!.. Тарьям-папам-папам-папам...

В ресторане он заказал бутылку шампанского и подал юркому человеку,
официанту, бумажку в двадцать пять рублей и сказал:
-- Спасибо. Сдачи не нужно.
Официант даже растерялся...
-- Очень благодарен, очень благодарен...
-- Ерунда, -- сказал Егор. И показал рукой, чтоб официант присел на
минуточку. Официант присел на стул рядом. -- Я приехал с золотых приисков,
-- продолжал Егор, изучая податливого человечка, -- и хотел вас спросить: не
могли бы мы здесь где-нибудь организовать маленький бардак?
Официант машинально оглянулся...
-- Ну, я грубо выразился... Я волнуюсь, потому что мне деньги жгут
ляжку. -- Егор вынул из кармана довольно толстую пачку десятирублевок и
двадцатипятирублевок. -- А? Их же надо пристроить. Как вас зовут, простите?
Официант при виде этой пачки очень обеспокоился, но изо всех сил
старался хранить достоинство. Он знал: людям достойным платят больше.
-- Сергей Михайлович.
-- А? Михайлыч... Нужен праздник. Я долго был на Севере...
-- Я, кажется, придумал, -- сказал Михайлыч, изобразив сперва, что он
внимательно подумал. -- Вы где остановились?
-- Нигде. Я только приехал.
-- По всей вероятности, можно будет сообразить... Что-нибудь, знаете,
вроде такого пикничка -- в честь прибытия, так сказать.
-- Да, да, да, -- заволновался Егор. -- Такой небольшой бардак.
Аккуратненький такой бардельеро... Забег в ширину. Да, Михайлыч? Вы мне
что-то с первого взгляда понравились! Я подумал: вот с кем я взлохмачу мои
деньги!
Михайлыч искренне посмеялся.
-- А? -- спросил Егор. -- Чего смеешься?
-- О'кей! -- весело сказал Михайлыч. -- Ми фас понъяль.

Поздно вечером Егор полулежал на плюшевом диване и разговаривал по
телефону с Любой. В комнате был еще Михайлыч, и заходила и что-то тихонько
спрашивала Михайлыча востроносая женщина с бородавкой на виске.
-- Але-е! Любаша!.. -- кричал Егор. -- Я говорю: я в военкомате! Никак
не могу на учет стать! Поздно?.. А здесь допоздна. Да, да. -- Егор кивнул
Михайлычу. -- Да, Любаша!
Михайлыч приоткрыл дверь комнаты, громко хлопнул и громко пошел мимо
Егора. И когда был рядом, громко крикнул:
-- Товарищ капитан! Можно вас на минуточку?!
Егор кивнул ему головой, мол, хорошо, и продолжал разговаривать. А
Михайлыч в это время беззвучно показушно хохотал.
-- Любаша, ну что же я могу сделать?! Придется даже ночевать, наверно.
Да, да...
Егор долго слушал и "дакал". И улыбался, и смотрел на фальшивого
Михайлыча счастливо и гордо. Даже прикрыл трубку ладошкой и сообщил: --
Беспокоюсь, говорит. И жду.
-- Жди-жди, дол... -- подхватил было угодливый Михайлыч, но Егор
взглядом остановил его.
-- Да, Любушка!.. Говори, говори: мне нравится слушать твой голосок. Я
даже волнуюсь!..
-- Ну, дает! -- прошептал в притворном восхищении Михайлыч. --
Волнуюсь, говорит!.. -- И опять засмеялся. Бессовестно он как-то смеялся:
сипел, оскалив фиксатые зубы. Егор посулил хорошо заплатить за праздник,
поэтому он старался.
-- Ночую-то? А вот тут где-нибудь, на диванчике... Да ничего! Ничего,
мне не привыкать. Ты за это не беспокойся! Да, дорогуша ты моя!.. Малышкина
ты моя милая!.. -- У Егора это рванулось так искренне, так душевно, что
Михайлыч даже перестал изображать смех. -- До свидания, дорогая моя! До
свидания, целую тебя... Да я понимаю, понимаю. До свидания.
Егор положил трубку и некоторое время странно смотрел на Михайлыча --
смотрел и не видел его. И в эту минуту как будто чья-то ласковая незримая
ладонь гладила его по лицу, и лицо Егора потихоньку утрачивало обычную свою
жестокость, строптивость.
-- Да... -- сказал Егор, очнувшись. -- Ну что, трактирная душа?
Займемся развратом? Как там?
-- Все готово.
-- Халат нашли?
-- Нашли какой-то... Пришлось к одному старому артисту поехать. Нет ни
у кого!
-- А ну?
Егор надел длинный халат, стеганый, местами вытертый. Огляделся.
-- Больше нигде нету, -- оправдывался Михайлыч.
-- Хороший халат, -- похвалил Егор. -- Н-ну... как я велел?
Михайлыч вышел из комнаты.
Егор прилег с сигаретой на диван.
Михайлыч вошел и доложил:
-- Народ для разврата собрался!
-- Давай, -- кивнул Егор.
Михайлыч распахнул дверь... И Егор в халате, чуть склонив голову,
стремительно, как Калигула, пошел развратничать.

"Развратничать" собрались диковинные люди: больше пожилые. Были и
женщины, но какие-то все на редкость некрасивые, несчастные. Все сидели за
богато убранным столом и с недоумением смотрели на Егора. Егор заметно
оторопел, но вида не подал.
-- Чего взгрустнули?! -- весело и громко сказал Егор. И пошел во главу
стола. Остановился и внимательно оглядел всех.
-- Да, -- не удержался он. -- Сегодня мы оторвем от хвоста грудинку.
Ну!.. Налили.
-- Мил человек, -- обратился к нему один из гостей, пожилой, старик
почти, -- ты объясни нам: чего это мы праздноваем-то! Случай какой... или
чего?
Егор некоторое время думал.
-- Мы собрались здесь, -- негромко, задумчиво, как на похоронах, начал
Егор, глядя на бутылки шампанского, -- чтобы... -- Вдруг он поднял голову и
еще раз оглядел всех. И лицо его опять разгладилось от жесткости и
напряжения. -- Братья и сестры, -- проникновенно сказал он, -- у меня
только что от нежности содрогнулась душа. Я понимаю, вам до фени мои
красивые слова, но дайте все же я их скажу. -- Егор говорил серьезно,
напористо, даже торжественно. Он даже немного прошелся, сколь позволило
место, и опять оглядел всех. -- Весна... -- продолжал он. -- Скоро зацветут
цветочки. Березы станут зеленые... -- Егор чего-то вовсе заволновался и
замолчал. Он все еще слышал родной голос Любы, и это путало и сбивало.
-- Троица скоро, чего же, -- сказал кто-то за столом.
-- Можно идти и идти, -- продолжал Егор. -- Будет полянка, потом
лесок, потом в ложок спустился -- там ручеек журчит... Я непонятно говорю?
Да потому что я, как фраер, говорю и стыжусь своих же слов! -- Егор всерьез
на себя рассердился. И стал валить напропалую -- зло и громко, как если бы
перед ним стояла толпа несогласных. -- Вот вы все меня приняли за дурака --
взял триста рублей и ни за что выбросил. Но если я сегодня люблю всех
подряд! Я сегодня нежный, как самая последняя... как корова, когда она
отелится. Пусть пикничка не вышло -- не надо! Даже лучше. Но поймите, что я
не глупый, не дурак. И если кто подумает, что мне можно наступить на мозоль,
потому что я нежный, -- я тем не менее не позволю. Люди!.. Давайте любить
друг друга! -- Егор почти закричал это. И сильно стукнул себя в грудь. --
Ну чего мы шуршим, как пауки в банке? Ведь вы же знаете, как легко
помирают?! Я не понимаю вас... -- Егор прошелся по-за столом. -- Не понимаю!
Отказываюсь понимать! И себя тоже не понимаю, потому что каждую ночь вижу
во сне ларьки и чемоданы. Все! Идите, воруйте сами... Я сяду на пенек и буду
сидеть тридцать лет и три года. Я шучу. Мне жалко вас. И себя тоже жалко. Но
если меня кто-нибудь другой пожалеет или сдуру полюбит, я... не знаю, мне
будет тяжело и грустно. Мне хорошо, даже сердце болит -- но страшно. Мне
страшно! Вот штука-то... -- неожиданно тихо и доверчиво закончил Егор.
Помолчал, опустив голову, потом добро посмотрел на всех и велел: -- Взяли в
руки по бутылке шампанского... взяли, взяли! Взяли? Откручивайте, там
проволочки такие есть, -- стреляйте!
Все задвигались, заговорили... Под шум и одобрение захлопали бутылки.
-- Наливайте быстрей, пока градус не вышел! -- распорядился Егор.
-- А-а, правда, -- выходит! Давай стакан!.. Подай-ка стакан, кум!
Скорей!
-- Эх, язви тебя!.. Пролил маленько.
-- Пролил?
-- Пролил. Жалко -- добро такое.
-- Да, штука веселая. Гли-ка, прямо кипит, кипит! Как набродило. Видно,
долго выдерживают.
-- Да уж, конечно! Тут уж, конечно, стараются...
-- Ух, а шипит-то!
-- Милые мои! -- с искренней нежностью и жалостью сказал Егор. -- Я
рад, что вы задвигались и заулыбались. Что одобряете мое шампанское. Я все
больше и больше люблю вас!
На Егора стеснялись открыто смотреть -- такую он порол чушь и
бестолочь. Затихали, пока он говорил, смотрели на свои стаканы и фужеры.
-- Выпили! -- сказал Егор.
Выпили.
-- С ходу -- еще раз! Давай!
Опять задвигались и зашумели. Диковинный случился праздник -- дармовой.
-- Ух ты, все шипит и шипит!
-- Но счас уже поменьше. Уже сила ушла.
-- Но вкус какой-то... не пойму.
-- Да, какой-то неопределенный.
-- А?
-- На вид -- вроде конской мочи, а вкус какой-то... неясный.
-- А чего-то оно в горле останавливается... Ни у кого не
останавливается?
-- Да, распирает как-то.
-- Ага! И в нос бьет! Пей -- хорошо!
-- А вот градус-то и распирает.
-- Да какой тут, к черту, градус -- квас. Это газ выходит, а не градус.
-- Так, оставили шампанское! -- велел Егор. -- Взяли в руки коньяк.
-- А мы куда торопимся-то?
-- Я хочу, чтобы мы песню спели.
-- Э-э, это мы сумеем!
-- Взяли коньяк!
Взяли коньяк. Тут уж -- что велят, то и делай.
-- Налили по полстакана. Коньяк помногу сразу не пьют. И если сейчас
кто-нибудь заявит, что пахнет клопами, -- дам бутылкой по голове. Выпили!
Выпили.
-- Песню! -- велел Егор.
-- Мы же не закусили еще...
-- Начинается... -- обиженно сказал Егор и сел. -- Ну, ешьте, ешьте,
все наесться никак не могут. Все бы ели, ели!..
Некоторые -- совестливые -- отложили вилки, смотрели с недоумением на
Егора.
-- Да ешьте, ешьте! Чего вы?..
-- Ты бы и сам поел тоже, а то захмелеешь.
-- Не захмелею. Ешьте.
-- Ну, язви тебя-то! -- громко возмутился один лысый мужик. -- Что же
ты, пригласил, а теперь попрекаешь? Я, например, не могу без закуси, я
моментально под стол полезу. Мне же неинтересно так. И никому неинтересно, я
думаю.
-- Ну и ешьте!

А в это время в деревне мать с отцом допрашивали Любу. Ее, бедную, все
допрашивали и допрашивали.
-- Ну а чего же, военкомат на ночь-то не запирается, что ли? -- хотела
понять старуха.
Люба и сама терялась в догадках. И верилось ей, и не верилось с этим
военкоматом. Но ведь она же сама говорила с Егором, сама слышала его голос,
и какие он слова говорил... Она и теперь еще все разговаривала с ним
мысленно. "Ну, Егор, с тобой не соскучишься. Что же у тебя на уме, парень?"
-- Любк?
-- Ну?
-- Какой же военкомат? Все на ночь запирается, ты чо!
-- Нет, наверно, если он говорит, что ночует там...
-- Да он наговорит, только развесь уши.
-- Я думаю так, -- решил старик, -- ему сказали: явиться завтра к
восьми часам. Точь-в-точь -- там люди военные. И он подумал, что лучше уж
заночевать, чем утром опять переться туда.
-- Да он же и говорит! -- обрадовалась Люба, -- Ночую, говорит, здесь
на диване...
-- Да все учериждения на ночь запираются! -- стояла на своем старуха.
-- Вы чо? Как это его там одного на ночь оставют? А он возьмет да печать
украдет...
-- Ну, мама!..
И старик тоже скосоротился на такую глупость.
-- На кой она ему черт нужна, печать?
-- Да я к слову говорю! Сразу "мама"! Слова не дадут сказать.

Егор налаживал хор из "развратников".
-- Мы с тобой будем заводить, -- тормошил он лысого мужика, -- а вы,
как я махну, будете петь "бом-бом". Пошли:

Вечерний зво-он,
Вечерний зво-он...

Егор махнул, но группа "бом-бом" не поняла.
-- Ну, чего вы?! Я же сказал: как махну, так "бом-бом".
-- Дак ты махнул, а сам поешь...
-- Наступай! Я от того и завыл, что вроде слышу, как на колокольне
бьют. Тоска меня берет по родине... И я запел потихоньку. А вы свое: "бом-м,
бом-м". Вы и знать не знаете, как я здесь тоскую, -- это не ваше дело.
-- Вроде в тюрьме человек сидит -- тоскует, -- подсказал Михайлыч. --
Или в плену где-нибудь.
-- В плену какие церкви? -- возразили на это.
-- Как же? У них же там тоже церкви есть. Не такие, конечно, но все
одно -- церква, с колоколом. Верно же, Георгий?
-- Да пошли вы!.. Только болтать умеете, -- вконец рассердился Егор.
-- Во-от начнут говорить! И говорят, и говорят... Чего вы так слова любите?
Что за понос такой словесный?!
-- Ну, давай. Ты не расстраивайся.
-- Да как же не расстраиваться? Говоришь вам, а вы... Ну, пошли:

Вечерний зво-он,
Вечерний зво-он...

-- Бо-м, бо-ом, бо-о-ом... -- вразнобой "забили на колокольне", все
спутали и погубили.
Егор махнул рукой и ушел в другую комнату. На пороге остановился и
сказал безнадежно:
-- Валяйте любую. Не обижайтесь, но я больше не могу с вами. Гуляйте.
Можете свой родной "камыш" затянуть.
Группа "бом-бом", да все, кто тут был, растерянно помолчали... Но вина
и всевозможной редкой закуски за столом было много, поэтому хоть и
погоревали, но так, больше для очистки совести.
-- Чего он?
-- А вы уже тоже -- "бом-бом" не могли спеть! -- упрекнул всех
Михайлыч. -- Чего там петь-то!
-- Да разнобой вышел...
-- Это Кирилл вон... Куда зачастил?
-- Кто зачастил? -- оскорбился Кирилл. -- Я пел нормально -- как вроде
в колокол бьют. Я же понимаю, что там не надо частить. Колокол, его еще
раскачать надо.
-- А кто зачастил?
-- Да ладно, чего теперь? Давайте, правда, -- он же велел гулять.
-- Оно, конечно, того... вроде не заслужили, но с другой стороны, а
если я не пою? Какого я хрена буду рот разевать, если у меня сроду голоса не
было?
Егор, недовольный, полулежал на диване, когда вошел Михайлыч.
-- Георгий, ты уж прости -- не вышло у нас... с колоколами-то.
Егор помолчал... И капризно спросил:
-- А почему они все такие некрасивые?
Михайлыч даже растерялся.
-- Дак это... Георгий, красивые-то все -- семейные, замужем. А я
одиноких собрал, ты же сам велел.
Егор еще некоторое время сидел. И лицо его стало опять светлеть.
Похоже, встрепенулась, вспомнилась в душе его какая-то радость.
-- Ты можешь такси вызвать?
-- Могу.
-- До Ясного. Я заплачу, сколько он хочет. Звони! -- Егор встал,
сбросил халат, надел пиджак и поправил галстук.
-- А зачем в Ясное-то?
-- У меня там друг. -- И опять стал взволнованно ходить. -- Душа у
меня... наскипидаренная какая-то, Михайлыч. Заведет она меня куда-нибудь.
Как волю почует, так места себе не могу найти. Звони, звони! Сколько ты
собрал людей?
-- Пятнадцать. С нами -- семнадцать. А что?
-- Вот тебе две сотни. Всем дать по червонцу, себе остальные. Не
обмани! Я заеду узнаю.
-- Да что ты, Георгий!..
И вот Георгий летел светлой лунной ночью по доброму большаку -- в село,
к Любе.
"Ну, что это, что это? -- пытал себя Егор. -- Что это я?" Беспокойство
и волнение овладели им. Он уже забыл, когда он так волновался из-за юбки.
-- Ну, как там... насчет семейной жизни? -- спросил он таксиста. -- Что
пишут новенького?
-- Где пишут? -- не понял тот.
-- Да вообще -- в книгах...
-- В книгах-то понапишут, -- недовольно сказал таксист. -- В книгах
все хорошо.
-- А в жизни?
-- А в жизни... Что, сам не знаешь, как в жизни?
-- Плохо, да?
-- Кому как.
-- Ну, тебе, например?
Таксист пожал плечами -- очень похоже, как тот парень который продал
Егору магнитофон.
-- Да что вы все какие-то!.. Ну, братцы, не понимаю вас. Чего вы такие
кислые-то все? -- изумился Егор.
-- А чего мне тут -- хихикать с тобой? Ублажать, что ли, тебя?
-- Да где уж ублажать! Ублажать -- это ты свою бабу ублажай. И то ведь
-- суметь еще надо. А то полезешь к ней, а она скажет: "Отойди, от тебя
козлом пахнет".
Таксист засмеялся.
-- Что, тебе говорили так?
-- Нет, я сам не люблю, когда козлом пахнет. Давай-ка маленько опустим
стекло.
Таксист глянул на Егора, но смолчал.
А Егор опять вернулся к своим мыслям, которые он никак не мог собрать
воедино, -- все в голове спуталось из-за этой Любы.
Подъехали к большому темному дому. Егор отпустил машину. И вдруг
оробел. Стоял с бутылками коньяка у ворот и не знал, что делать. Обошел дом,
зашел в другие ворота -- в ограду Петра, поднялся на крыльцо, постучал ногой
в дверь. Долго было тихо, потом скрипнула избяная дверь, легко -- босиком --
прошли по сеням, и голос Петра спросил:
-- Кто там?
-- Я, Петро. Георгий, Жоржик...
Дверь открылась.
-- Ты чего? -- удивился Петро. -- Выгнали, что ли?
-- Да нет... Не хочу будить. Ты когда-нибудь "Рэми-Мартин" пил?
Петро долго молчал, всматривался в лицо Егора.
-- Чего?
-- "Рэми-Мартин". Двадцать рублей бутылка. Пойдем врежем в бане?
-- Пошто в бане-то?
-- Чтоб не мешать никому.
-- Да пойдем на кухне сядем...
-- Не надо! Не буди никого.
-- Ну, дай я хоть обуюсь... Да закусить вынесу чего-нибудь.
-- Не надо! У меня полные карманы шоколада, я весь уже провонял им, как
студентка.

В бане, в тесном черном мире, лежало на полу -- от окошечка -- пятно
света. И зажгли еще фонарь, сели к окошечку.
-- Чего домой-то не пошел? -- не понимал Петро.
-- Не знаю. Видишь, Петро... -- заговорил было Егор, но и замолк.
Открыл бутылку, поставил на подоконник. -- Видишь -- коньяк. Двадцать
рублей, гад! Это ж надо!
Петро достал из кармана старых галифе два стакана.
Помолчали.
-- Не знаю я, что говорить, Петро. Сам не все понимаю.
-- Ну, не говори. Наливай своего дорогого... Я в войну пил тоже
какой-то. В Германии. Клопами пахнет.
-- Да не пахнет он клопами! -- воскликнул Егор. -- Это клопы коньяком
пахнут. Откуда взяли, что он клопами-то пахнет?
-- Дорогой, может, и не пахнет. А такой... нормальный пахнет.

Ночь истекала. А луна все сияла. Вся деревня была залита бледным,
зеленовато-мертвым светом. И тихо-тихо. Ни собака нигде не залает, ни
ворота не скрипнут. Такая тишина в деревне бывает перед рассветом. Или в
степи еще -- тоже перед рассветом, когда в низинках незримо скапливается
туман и сырость. Зябко и тихо.
И вдруг в тишине этой из бани донеслось:

Сижу за решеткой
В темнице сырой... --

завел первым Егор. Петро поддержал. И так неожиданно красиво у них
вышло, так -- до слез -- складно и грустно:

Вскормленный в неволе орел молодо-ой;
Мой грустны-ый товарищ, махая крыло-ом,
Кровавую пищу клюет под окном...

Рано утром Егор провожал Любу на ферму. Так -- увязался с ней и пошел.
Был он опять в нарядном костюме, в шляпе и при галстуке. Но какой-то
задумчивый. Люба очень радовалась, что он пошел с ней, -- у нее было
светлое настроение. И утро было хорошее -- с прохладцей, ясное. Весна
все-таки, как ни крутись.
-- Чего загрустил, Егорша? -- спросила Люба.
-- Так... -- неопределенно сказал Егор.
-- В баню зачем-то поперлись. -- Люба засмеялась. -- И не боятся ведь!
Меня сроду туда ночью не загонишь. Егор удивился:
-- Чего?
-- Да там же черти! В бане-то... Они там и водются.
Егор с изумлением и ласково посмотрел на Любу... И погладил ее по
спине. У него это нечаянно вышло.
-- Правильно: никогда не ходи ночью в баню. А то эти черти... Я их
знаю!
-- Когда ты ночью на машине подъехал, я слышала. Я думала, это мой
Коленька преподобный приехал...
-- Какой Коленька?
-- Да муж-то мой.
-- А-а. А он что, приезжает иногда?
-- Приезжает, как же.
-- Ну? А ты что?
-- Ухожу в горницу и запираюсь там. И сижу. Он трезвый-то ни разу и не
приезжал, а я его пьяного прямо видеть не могу: он какой-то дурак вовсе
делается. Противно, меня трясти начинает.
Егор встрепенулся, заслышав живые, гневные слова. Не выносил он в людях
унылость, вялость ползучую. Оттого, может, и завела его житейская дорога так
далеко вбок, что всегда, и смолоду, тянулся к людям, очерченным резко, хоть
иногда кривой линией, но резко, определенно.
-- Да-да-да, -- притворно посочувствовал Егор, -- прямо беда с этими
алкашами!
-- Беда! -- подхватила простодушная Люба. -- Да беда-то какая. Горькая:
слезы да ругань.
-- Прямо трагедия. О-е!.. -- удивился Егор. -- Коров-то сколько!
-- Ферма... Вот тут я и работаю.
Егор чего-то вдруг остолбенел при виде коров.
-- Вот они... коровы-то, -- повторял он. -- Вишь, тебя увидели, да?
Заволновались. Ишь, смо-отрют... -- Егор помолчал... И вдруг, не желая
этого, проговорился: -- Я из всего детства мать помню да корову. Манькой
звали корову. Мы ее весной, в апреле, выпустили из ограды, чтобы она сама
пособирала на улице. Знаешь: зимой возют, а весной из-под снега вытаивает,
на дорогах, на плетнях остается... Вот... А ей кто-то брюхо вилами проколол.
Зашла к кому-нибудь в ограду, у некоторых сено было еще... Прокололи. Кишки
домой приволокла.
Люба смотрела на Егора, пораженная этим незамысловатым рассказом. А
Егор -- видно было -- жалел, что он у него вырвался, этот рассказ, был
недоволен.
-- Чего смотришь?
-- Егорша...
-- Брось, -- сказал Егор. -- Это же слова. Слова ничего не стоят.
-- Ты что, выдумал, что ли?
-- Да почему!.. Но ты меньше слушай людей. То есть слушай, но слова
пропускай. А то ты доверчивая, как... -- Егор посмотрел на Любу и опять
ласково и бережно и чуть стесняясь погладил ее по спине. -- Неужели тебя
никогда не обманывали?
-- Нет... Кому?
-- М-гм... -- Егор засмотрелся в ясные глаза женщины, усмехнулся. --
Кошмар. -- Все время хотелось трогать ее. И смотреть.
-- Глянь-ка, директор совхоза идет, -- сказала Люба. -- У нас был. --
Она оживилась и заулыбалась, сама не зная чего.
К ним шел гладкий, крепкий, довольно молодой еще мужчина, наверно,
таких же лет, как Егор. Шел он твердой хозяйской похожей, с любопытством
смотрел на Любу и на ее -- непонятно кого -- мужа, знакомого?
-- Чего ты так уж разулыбалась? -- неприятно поразился Егор.
-- Он хороший у нас. Хозяйственный. Мы его уважаем. Здравствуйте,
Дмитрий Владимирович! Что, у нас были?
-- Был у вас. Здравствуйте! -- Директор крепко тряхнул руку Егора. --
Что, не пополнение ли к нам?
-- Дмитрий Владимирович, он -- шофер, -- не без гордости сказала Люба.
-- Да ну? Хорошо. Прямо сейчас могу за руль посадить? Права есть?
-- У него еще паспорта нету... -- Гордость Любина угасла.
-- А-а. А то поехали со мной. Моего зачем-то в военкомат вызывают.
Боюсь, надолго.
-- Егор! -- заволновалась Люба. -- А? Район наш увидишь. Поглянется!
И это живое волнение, и слова эти нелепые -- про район -- подтолкнули
Егора на то, над чем он пять минут назад искренне бы посмеялся.
-- Поехали, -- сказал он.
И они пошли с директором.
-- Егор! -- крикнула вслед Люба. -- Пообедаешь в чайной где-нибудь! Где
будете... Дмитрий Владимирович, вы ему подскажите, а то он не знает еще!
Дмитрий Владимирович посмеялся.
Егор оглянулся на Любу и некоторое время смотрел на нее. Потом
повернулся и пошел за директором. Тот подождал его.
-- Сам из каких мест? -- спросил директор.
-- Я-то? Я здешний. Из вашего района, деревня Листвянка.
-- Листвянка? У нас нет такой.
-- Как нет? Есть.
-- Да нету! Я-то знаю свой район.
-- Странно... Куда же она девалась? -- Егору не понравился директор:
довольный, гладкий... Но особенно не по нутру, что довольный. Егор не
переваривал довольных людей. -- Была деревня Листвянка, я хорошо помню.
Директор внимательно посмотрел на Егора.
-- М-да, -- сказал он. -- Наверно, сгорела.
-- Наверно, сгорела. Жалко -- хорошая была деревня.
-- Ну, так поедешь со мной?
-- Поеду. Мы же и собрались ехать. Правильно я вас понял?
И поехали они по просторам совхоза-гиганта, совхоза-миллионера.
-- Чего так со мной заговорил-то? -- спросил директор.
-- Как?
-- Ну... как: Ванькой сразу прикинулся. Зачем?
-- Да не люблю, когда с биографии сразу начинают. Биография -- это
слова, ее всегда можно выдумать.
-- Ну-у, как же так? Как это можно биографию выдумать?
-- Как? Так... Документов у меня никаких нету, кроме одной справки,
никто меня тут не знает -- чего хочу, то и наговорю. Если хотите знать, я
сын прокурора.
Директор посмеялся. Егор ему тоже не понравился: какой-то бессмысленно
строптивый.
-- А что? Вон я какой -- в шляпе, при галстуке... -- Егор посмотрел в
зеркальце. -- Чем не прокурорский сын?
-- Я же не спрашиваю с тебя никаких документов. Без прав даже едем.
Напоремся вот на участкового -- что делать?
-- Вы -- хозяин.
Подъехали к пасеке. Директор легко выпрыгнул из машины.
-- У меня тут дельце одно. А то, хошь, пойдем со мной -- старик медом
угостит.
-- Нет, спасибо. -- Егор тоже вышел на волю. -- Я вот тут... пейзажем
полюбуюсь.
-- Ну, смотри. -- И директор ушел.
А Егор стал любоваться пейзажем. Посмотрел вокруг. Подошел к березке,
потрогал ее.
-- Что? Начинаешь слегка зеленеть? Скоро уж, скоро... Оденешься.
Надоело голой-то стоять? Ишь ты какая... Скоро нарядная будешь.
Из избушки вышел дед-пасечник.
-- А что не зайдешь-то? -- крикнул Егору с крыльца. -- Иди чайку стакан
выпей!
-- Спасибо, батя! Не хочу.
-- Ну, гляди. -- И дед ушел.
Вскоре вышел и директор. Дед провожал его.
-- Заезжайте почаще, -- приветливо говорил дед. -- Чай, по дороге. То и
дело ездите туг.
-- Спасибо, отец, спасибо. Поехали.
Поехали.
-- Вот... -- сказал директор, устраивая какой-то сверточек между
сиденьями. -- Есть вещество такое -- прополис, пчелиный клей, иначе.
-- Язву желудка лечит?
-- Да. Что, болел? -- повернулся директор.
-- Нет, слыхал просто.
-- Да. Вот один человек заболел, надо помочь: хороший человек.
-- Говорят, здорово помогает.
-- Да, говорят, помогает.
Впереди показалась деревня.
-- Меня ссадишь у клуба, -- сказал директор, -- а сам съездишь в
Сосновку -- здесь, семь километров: привезешь бригадира Савельева. Если нет
дома, спроси, где он, найди.
Егор кивнул.
Ссадил у клуба директора и уехал.
К клубу сходились мужики, женщины, парни, девушки. И люди пожилые тоже
подходили. Готовилось какое-то собрание. Директора окружили, он что-то
говорил и был опять очень уверен и доволен.
Молодые люди отбились в сторонку, и там тоже шел оживленный разговор.
Часто смеялись.
Старики курили у штакетника.
На фасаде клуба висели большие плакаты. Все походило на праздник, к
которому люди привыкли.
Клуб был новый, недавно выстроенный: возле фундамента еще лежала груда
кирпичей и стоял старый кузов самосвала с застывшим цементом.

Егор привез бригадира Савельева и пошел искать директора. Ему сказали,
что директор уже в клубе, на сцене, за столом президиума.
Егор прошел через зал, где рассаживались рабочие совхоза, поднялся на
сцену и подошел сзади к директору.
Директор разговаривал с каким-то широкоплечим человеком, тряс
бумажкой. Егор тронул его за рукав.
-- Владимирыч...
-- А? А-а. Привез? Хорошо, иди.
-- Нет... -- Егор позвал директора в сторонку и, когда они отошли, где
их не могли слышать, сказал: -- Вы сами умеете на машине?
-- Умею. А что такое?
-- Я больше не могу. Доехайте сами -- не могу больше. И ничего мне с
собой не поделать, я знаю.
-- Да что такое? Заболел, что ли?
-- Не могу возить. Я согласен: я дурак, несознательный, отсталый... Зэк
несчастный, но не могу. У меня такое ощущение, что я вроде все время вам
улыбаюсь. Я лучше буду на самосвале. На тракторе! Ладно? Не обижайся. Ты
мужик хороший, но... Вот мне уже сейчас плохо -- я пойду.
И Егор быстро пошел вон со сцены. И пока шел через зал, терзался, что
наговорил директору много слов. Тараторил, как... Извинялся, что ли? А что
извиняться-то? Не могу -- и все. Нет, пошел объяснять, пошел выкладываться,
несознательность свою пялить... Тьфу! Горько было Егору. Так помаленьку и
угодником станешь. Пойдешь в глаза заглядывать... Тьфу! Нет, очень это
горько.
А директор, пока Егор шел через зал, смотрел вслед ему -- он не все
понял, то есть он ничего не понял.
Егор шел обратно перелеском.
Вышел на полянку, прошел полянку -- опять начался лесок, погуще,
покрепче.
Потом он спустился в ложок -- там ручеек журчит. Егор остановился над
ним.
-- Ну надо же! -- сказал он.
Постоял-постоял, перепрыгнул ручеек, взошел на пригорок...
А там открылась глазам березовая рощица, целая большая семья выбежала
навстречу и остановилась.
-- Ух ты!.. -- сказал Егор.
И вошел в рощицу.
Походил среди березок... Снял с себя галстук, надел одной -- особенно
красивой, особенно белой и стройной. Потом увидел рядом высокий пенек, надел
на него свою шляпу. Отошел и полюбовался со стороны.
-- Ка-кие -- фраера! -- сказал он. И пошел дальше. И долго еще
оглядывался на эту нарядную парочку. И улыбался. На душе сделалось легче.

Дома Егор ходил из угла в угол, что-то обдумывая. Курил. Время от
времени принимался вдруг напевать: "Зачем вы, девушки, красивых любите?"
Бросал петь, останавливался, некоторое время смотрел в окно или в стенку...
И снова ходил. Им опять овладело какое-то нетерпение. Как будто он на что-то
такое решался и никак не мог решиться. И опять решался. И опять не мог...
Он нервничал.
-- Не переживай, Егор, -- сказал дед. Он тоже похаживал по комнате -- к
двери и обратно, сучил из суровых ниток леску на перемет, которая была
привязана к дверной скобке, и дед обшаркивал ее старой рукавицей. --
Трактористом не хуже. Даже ишо лучше. Они вон по сколь счас выгоняют!
-- Да я не переживаю.
-- Сплету вот переметы... Вода маленько посветлеет, пойдем с тобой
переметы ставить -- милое дело. Люблю.
-- Да... Я тоже. Прямо обожаю переметы ставить.
-- И я. Другие есть -- больше предпочитают сеть. Но сеть -- это...
поймать могут, раз; второе: ты с ей намучаешься, с окаянной, пока ее
разберешь да выкидаешь -- время-то сколько надо!
-- Да... Попробуй покидай ее. "Зачем вы, девушки..." А Люба скоро
придет?
Дед глянул на часы.
-- Скоро должна придтить. Счас уж сдают молоко. Счас сдадут -- и
придет. Ты ее, Егор, не обижай: она у нас -- последыш, а последышка жальчее
всех. Вот пойдут детишки у самого -- спомнишь мои слова. Она хорошая девка,
добрая, только все как-то не везет ей... Этого пьянчужку нанесло -- насилу
отбрыкались.
-- Да, да... С этими алкашами беда прямо! Я вот тоже... это смотрю --
прямо всех пересажал бы чертей. В тюрьму! По пять лет каждому. А?
-- Ну, в тюрьму зачем? Но на годок куда-нибудь, -- оживился дед, --
под строгай изолятор -- я бы их столкал! Всех, в кучу!
-- А Петро скоро приедет?
-- Петро-то? Счас тоже должен приехать... Пущай посидят и подумают.
-- Сидеть -- это каждый согласится. Нет, пусть поработают! --
подбросил жару Егор.
-- Да, правильно: лес вон валить!
-- В шахты! В лес -- это... на чистом-то воздухе дурак согласится
работать. Нет, в шахты! В рудники! В скважины!
Тут вошла Люба.
-- Вот те раз! -- удивилась она. -- Я думала, они только ночью приедут,
а он уж дома.
-- Он не стал возить директора, -- сказал дед. -- Ты его не ругай -- он
объяснил почему: его тошнит на легковушке.
-- Пойдем-ка на пару слов, Люба, -- позвал Егор. И увел ее в горницу.
На что-то он, похоже, решился.
В это время въехал в ограду Петро на своем самосвале, и Егор пошел к
нему. Он так и не успел сказать Любе, что его растревожило.
Люба видела, как они о чем-то довольно долго говорили с Петром, потом
Егор махнул ей рукой, и она скоро пошла к нему. Егор полез в кабину
самосвала, за руль.
-- Далеко ли? -- спросил дед, который тоже видел из окна, что Петро дал
машину, а Егор и Люба собрались куда-то ехать.
-- Да я сама толком не знаю... Егору куда-то надо, -- успела сказать
Люба на ходу.
-- Любка!.. -- хотел что-то еще сказать дед, но Люба хлопнула уже
дверью.
-- Чего он такое затеял, этот Жоржик? -- вслух подумал дед. -- Это что
за жизнь такая чертова пошла -- вот и опасайся ходи, вот и узнавай бегай...
И он скоренько тоже пошел на половину сына -- спросить, куда это Егор
повез дочь, вообще, куда они поехали?

-- Есть деревня Сосновка, -- объяснял Егор Любе в машине, когда уже
ехали, -- девятнадцать километров отсюда...
-- Знаю Сосновку.
-- Там живет старушка по кличке Куделиха. Она живет с дочерью, но дочь
лежит в больнице.
-- Где это ты узнал-то все?
-- Ну, узнал... я был сегодня в Сосновке. Дело не в этом. Меня один
товарищ просил попроведать эту старуху, про детей ее расспросить -- где они,
живы ли?
-- А зачем ему -- товарищу-то?
-- Ну... Родня она ему какая-то, тетка, что ли. Но мы сделаем так:
подъедем, ты зайдешь... Нет, зайдем вместе, но расспрашивать будешь ты.
-- Почему?
-- Ты дай объяснить-то, потом уж спрашивай! -- повысил голос Егор. Нет,
он, конечно, нервничал.
-- Ну-ну! Ты только на меня не кричи, Егор, ладно? Больше не спрашиваю.
Ну?
-- Потому что, если она увидит, что расспрашивает мужик, то она
догадается, что, значит, он сидел с ее сы... это, с племянником. Ну, и сама
кинется выспрашивать. А товарищ мне наказал, чтоб я не говорил, что он в
тюрьме... Фу-у! Дошел. Язык сломать можно. Поняла хоть?
-- Поняла. А под каким предлогом я ее расспрашивать-то возьмусь?
-- Надо что-то выдумать. Например, ты из сельсовета... Нет, не из
сельсовета, а из рай... этого, как его, пенсии-то намеряют?
-- Райсобес?
-- Райсобес, да. Из райсобеса, мол, проверяют условия жизни престарелых
людей. Расспроси, где дети, пишут ли? Поняла?
-- Поняла. Все сделаю, как надо.
-- Не говори "гоп"...
-- Вот увидишь.
Дальше Егор замолчал. Был он непривычно серьезен и сосредоточен. Через
силу улыбнулся и сказал:
-- Не обижайся, Люба, я помолчу. Ладно?
Люба тронула ладонью его руку.
-- Молчи, молчи. Делай как знаешь, не спрашиваю.
-- А что закричал... прости, -- еще сказал Егор. -- Я сам не люблю,
когда кричат.
Егор добро разогнал самосвал. Дорога шла обочиной леса, под колеса
попадали оголенные коренья, кочки, самосвал прыгал. Люба, когда ее
подкидывало, хваталась за ручку дверцы. Егор смотрел вперед -- рот плотно
сжат, глаза чуть прищурены.

Просторная изба. Русская печь, лавки, сосновый пол, мытый, скобленый и
снова мытый. Простой стол с крашеной столешницей. В красном углу --
Николай-угодник.
Старушка Куделиха долго подслеповато присматривалась к Любе, к Егору...
Егор был в темных очках.
-- Чего же, сынок, глаза-то прикрыл? -- спросила она. -- Рази через их
видать?
Егор на это неопределенно пожал плечами. Ничего не сказал.
-- Вот мне велели, бабушка, разузнать все, -- сказала Люба.
Куделиха села на лавочку, сложила сухие коричневые руки на переднике.
-- Дак а чего узнавать-то? Мне плотют двадцать рублей... -- Она снизу,
просто посмотрела на Любу. -- Чего же еще?
-- А дети где ваши? У вас сколько было?
-- Шестеро, милая, шестеро. Одна вот теперь со мной живет, Нюра, а трое
в городах... Коля в Новосибирске на паровозе работает, Миша тоже там же, он
дома строит, а Вера на Дальнем Востоке, замуж там вышла, военный муж-то.
Фотокарточку недавно прислали -- всей семьей, внучатки уж большенькие,
двое: мальчик и девочка.
Старуха замолчала, отерла рот краешком передника, покивала маленькой
птичьей головой, вздохнула. Она тоже умела уходить в мыслях далеко -- и
ушла, перестала замечать гостей. Потом очнулась, посмотрела на Любу, сказала
-- так, чтоб не молчать, а то неловко молчать, о ней же и заботятся:
-- Вот... Живут. -- И опять замолчала.
Егор сидел на стуле у порога. Он как-то окаменел на этом стуле, ни разу
не шевельнулся, пока старуха говорила, смотрел на нее.
-- А еще двое? -- спросила Люба.
-- А вот их-то... я и не знаю: живые они, сердешные душеньки, или нету
их давно.
Старушка опять закивала сухой головой, хотела, видно, скрепиться и не
заплакать, но слезы закапали ей на руки, и она поспешно вытерла глаза
фартуком.
-- Не знаю. В голод разошлись по миру... Теперь не знаю. Два сына ишо,
два братца... Про этих не знаю.
Зависла в избе тяжелая тишина... Люба не могла придумать, что еще
спрашивать, -- ей было жалко бабушку. Она глянула на Егора... Тот сидел
изваянием и все смотрел на Куделиху. И лицо его под очками тоже как-то
вполне окаменело. Любе и вовсе не по себе стало.
-- Ладно, бабушка... -- Она вдруг забылась, что она из "райсобеса",
подошла к старушке, села рядом, умело как-то -- естественно, просто --
обняла ее и приголубила. -- Погоди-ка, милая, погоди -- не плачь, не надо:
глядишь, еще и найдутся. Надо же и поискать!
Старушка послушно вытерла слезы, еще покивала головой.
-- Может, найдутся... Спасибо тебе. Сама-то не из крестьян?
Простецкая-то.
-- Из крестьян, откуда же. Поискать надо сынов-то...
Егор встал и вышел из избы.
Медленно прошел по сеням. Остановился около уличной двери, погладил
косяк -- гладкий, холодный. И прислонился лбом к этому косяку, и замер.
Долго стоял так, сжимая рукой косяк, так что рука побелела. Господи, хоть бы
еще уметь плакать в этой жизни -- все немного легче было бы. Но ни слезинки
же ни разу не выкатилось из его глаз, только каменели скулы и пальцы до
отека сжимали что-нибудь, что оказывалось под рукой. И ничего больше, что
помогло бы в тяжкую минуту: ни табак, ни водка -- ничто, все противно.
Откровенно болела душа, мучительно ныла, точно жгли ее там медленным огнем.
И еще только твердил в уме, как молитву: "Ну, будет уж! Будет!"
Егор заслышал в избе шаги Любы, откачнулся от косяка, спустился с
низкого крылечка. Скорым шагом пошел по ограде, оглядываясь на избу. Был он
опять сосредоточен, задумчив. Походил вокруг машины, попинал баллоны...
Снял очки, стал смотреть на избу.
Вышла Люба.
-- Господи, до чего же жалко ее стало! -- сказала она. -- Прямо сердце
заломило.
-- Поехали, -- велел Егор.
Развернулись... Егор последний раз глянул на избу и погнал машину.
Молчали. Люба думала о старухе, тоже взгрустнула.
Выехали за деревню.
Егор остановил машину, лег головой на руль и крепко зажмурил глаза.
-- Чего, Егор? -- испугалась Люба.
-- Погоди... постоим... -- осевшим голосом сказал Егор. -- Тоже,
знаешь... сердце заломило. Мать это, Люба. Моя мать.
Люба тихо ахнула:
-- Да что же ты, Егор? Как же ты?..
-- Не время, -- почти зло сказал Егор. -- Дай время... Скоро уж. Скоро.
-- Да какое время, ты что! Развернемся!
-- Рано! -- крикнул Егор. -- Дай хоть волосы отрастут... Хоть на
человека похожим стану. -- Егор включил скорость. -- Я перевел ей деньги,
-- еще сказал он, -- но боюсь, как бы она с ними в сельсовет не поперлась --
от кого, спросит. Еще не возьмет. Прошу тебя, съезди завтра к ней опять
и... скажи что-нибудь. Придумай что-нибудь. Мне пока... Не могу пока --
сердце лопнет. Не могу. Понимаешь?
-- Останови-ка, -- велела Люба.
-- Зачем?
-- Останови.
Егор остановил.
Люба обняла его, как обняла давеча старуху, -- ласково, умело, --
прижала к груди его голову.
-- Господи!.. Да почему вы такие есть-то? Чего вы такие дорогие-то?..
-- Она заплакала. -- Что мне с вами делать-то?
Егор освободился из ее объятий, крякнул несколько раз, чтобы прошел
комок в горле, включил скорость и с веселым остервенением сказал:
-- Ничего, Любаша!.. Все будет в порядке! Голову свою покладу, но вы у
меня будете жить хорошо. Я зря не говорю.

Дома их в ограде встретил Петро.
-- Волнуется, видно. За машину-то, -- догадалась Люба.
-- Да ну, что я? Я же сказал...
Люба с Егором вылезли из кабины, и Петро подошел к ним.
-- Там этот пришел... твой, -- сказал он по своей привычке как бы
нехотя, через усилие.
-- Колька? -- неприятно удивилась Люба. -- Вот гад-то! Что ему надо-то?
Замучил, замучил, слюнтяй!..
-- Ну, я пойду познакомлюсь, -- сказал Егор. И глянул на Петра. Петро
чуть заметно кивнул головой.
-- Егор!.. -- всполошилась Люба. -- Он же пьяный небось -- драться
кинется. Не ходи, Егор! -- И Люба сделала было движение за Егором, но Петро
придержал ее.
-- Не бойся, -- сказал он. -- Егор...
Егор обернулся.
-- Там еще трое дожидаются -- за плетнем. Знай.
Егор кивнул и пошел в дом.
Люба теперь уже силой хотела вырваться, но брат держал крепко.
-- Да они же изобьют его! -- чуть не плакала Люба. -- Ты что? Ну,
Петро!..
-- Кого изобьют? -- спокойно басил Петро. -- Жоржика? Его избить
трудно. Пускай поговорят... И больше твой Коля не будет ходить сюда. Пусть
поймет раз и навсегда.

-- А-а, -- сказал Коля, растянув в насильственной улыбке рот. -- Новый
хозяин пришел. -- Он встал с лавки. -- А я -- старый. -- Он пошел на Егора.
-- Надо бы потолковать... -- Он остановился перед Егором. -- Мм?
Коля был не столько пьян, сколько с перепоя. Высокий парень, довольно
приятной наружности, с голубыми умными глазами.
Старики со страхом смотрели на "хозяев" -- старого и нового.
Егор решил не тянуть, сразу лапнул Колю за шкирку и поволок из избы...
Вывел с трудом на крыльцо и подтолкнул вниз.
Коля упал. Он не ждал, что они так сразу и начнут.
-- Если ты, падали кусок, будешь еще... Ты был здесь последний раз, --
сказал Егор сверху. И стал спускаться.
Коля вскочил с земли... И засуетился.
-- Пойдем отсюда! Иди за мной... Идем, идем. Ну, собака!.. Иди,
иди-и!..
Они шли уже из ограды. Егор шел впереди, а Коля сзади. Коля очень
суетился, разок даже подтолкнул Егора в спину. Егор оглянулся и укоризненно
качнул головой.
-- Иди, иди-и, -- с дрожью в голосе повторял Коля.
Поднялись навстречу те трое, о которых говорил Петро.
-- Только не здесь, -- решительно сказал Егор. -- Пошли дальше!
Пошли дальше. Егор опять очутился впереди всех.
-- Слушайте, -- остановился он, -- идите рядом, а то как на расстрел
ведут. Люди же смотрят.
-- Иди, иди-и, -- опять сказал Коля. Он едва сдерживал себя.
Еще прошли немного.
Под высоким плетнем, где их меньше было видно с улицы, Коля не выдержал
и прыгнул сзади на Егора. Егор качнулся вбок и подставил Коле ногу. Коля
опять позорно упал. Но еще один кинулся, этого Егор ударил наотмашь --
кулаком в живот. И этот сел. Двое стоявших оторопели от такого оборота
дела. Зато Коля вскочил и побежал к плетню выламывать кол.
-- Ну, собака!.. -- задыхался Коля от злости. Выломил кол и страшно
ринулся на Егора.
Сколько уж раз на деле убеждался Егор, что все же человек никогда до
конца не забывается -- всегда, даже в страшно короткое время, успеет
подумать: что будет? И если убивают, то хотели убить. Нечаянно убивают
редко.
Егор стоял, сунув руки в карманы брюк, смотрел на Колю. Коля наткнулся
на его спокойный -- как-то по-особому спокойный, зловеще спокойный --
взгляд.
-- Не успеешь махнуть, -- сказал Егор. Помолчал и добавил участливо:
-- Коля.
-- А чего ты тут угрожаешь-то?! Чего ты угрожаешь-то?! -- попытался еще
надавить Коля. -- С ножом, что ли? Ну, вынимай свой нож, вынимай!
-- Пить надо меньше, дурачок, -- участливо сказал Егор. -- Кол-то
выломил, а у самого руки трясутся. Больше в этот дом не ходи.
Егор повернулся и пошел обратно. Слышал, как сзади кто-то двинулся было
за ним, -- наверно Коля, -- но его остановили:
-- Да брось ты его! Дерьма-то еще. Фраер городской. Мы его где-нибудь в
другом месте прищучим.
Егор не остановился, не оглянулся.

Первую борозду в своей жизни проложил Егор.
Остановил трактор, спрыгнул на землю, прошелся по широкой борозде, сам
себе удивляясь: неужели это его работа. Пнул сапогом ком земли, хмыкнул:
-- Ну и ну... Жоржик. Это ж надо! Ты же так ударником будешь!
Он оглянулся по степи, вдохнул весенний земляной дух и на минуту
прикрыл глаза. Постоял так.
Парнишкой он любил слушать, как гудят телеграфные столбы. Прижмется
ухом к столбу, закроет глаза и слушает... Волнующее чувство. Егор всегда это
чувство помнил: как будто это нездешний какой-то гул, не на земле гудит, а
черт знает где. Если покрепче зажмуриться и целиком вникнуть в этот мощный
утробный звук, то он перейдет в тебя -- где-то загудит внутри, в голове, что
ли, или в груди -- не поймешь. Жутко бывало, но интересно. Странно, ведь вот
была же длинная, вон какая разная жизнь, а хорошо помнилось только вот это
немногое: корова Манька, да как с матерью носили на себе березки, чтобы
истопить печь. Эти-то дорогие воспоминания и жили в нем, и, когда бывало
вовсе тяжко, он вспоминал далекую свою деревеньку, березовый лес на берегу
реки, саму реку... Легче не становилось, только глубоко жаль было всего
этого и грустно, и по-иному щемило сердце -- и дорого, и больно. И теперь,
когда от пашни веяло таким покоем, когда голову грело солнышко и можно
остановить свой постоянный бег по земле, Егор не понимал, как это будет --
что он остановится, обретет покой. Разве это можно? Жило в душе
предчувствие, что это будет, наверно, короткая пора.
Егор еще раз оглядел степь. Вот этого и будет жаль. "Да что же я за
урод такой! -- невольно подумал он. -- Что я жить-то не умею? К чертям
собачьим! Надо жить. Хорошо же? Хорошо. Ну и радуйся". Егор глубоко
вздохнул.
-- Сто сорок лет можно жить... с таким воздухом, -- сказал он. И
теперь только увидел на краю поля березовый колок и пошел к нему.
-- Ох, вы мои хорошие!.. И стоят себе: прижухлись с краешку и стоят.
Ну, что дождались? Зазеленели... -- Он ласково потрогал березку. -- Ox, ox
нарядились-то! Ах, невестушки вы мои, нарядились. И молчат стоят. Хоть бы
крикнули, позвали -- нет, нарядились и стоят. Ну, уж вижу теперь, вижу --
красивые. Ну, ладно, мне пахать надо. Я тут рядом буду, буду заходить
теперь. -- Егор отошел немного от березок, оглянулся и засмеялся: -- Ка-кие
стоят! -- И пошел к трактору.
Шел и еще говорил по своей привычке:
-- А то простоишь с вами и ударником труда не станешь. Вот так вот...
Вам-то что, вам все равно, а мне надо в ударники выходить. Вот так. -- И
запел Егор:

Калина красная,
Калина вызрела,
Я узалеточки-и
Характер вызнала-а,
Характер вызнала-а,
Характер ой како-ой...

Так с песней он залез в кабину и двинул всю железную громадину вперед.
И продолжал петь, но уже песни не было слышно из-за грохота и лязга.
Вечером ужинали все вместе: старики, Люба и Егор.
В репродукторе пели хорошие песни, слушали эти песни.
Вдруг дверь отворилась, и заявился нежданный гость: высокий молодой
парень, тот самый, который заполошничал тогда вечером при облаве.
Егор даже слегка растерялся.
-- О-о! -- сказал он. -- Вот так гость! Садись, Вася!
-- Шура, -- поправил гость, улыбнувшись.
-- Да, Шура! Все забываю. Все путаю с тем Васей, помнишь? Вася-то был
большой такой, старшиной-то работал... -- Егор тараторил, а сам, похоже,
приходил пока в себя -- гость был и вправду нежданный. -- Мы с Шурой
служили вместе, -- пояснил он. -- У одного генерала. Садись, Шура, ужинать
с нами.
-- Садитесь, садитесь, -- пригласила и старуха. А старик даже и
подвинулся на лавке -- место дал:
-- Давайте.
-- Да нет, меня такси ждет. Мне надо сказать тебе, Георгий, кое-что.
Да передать тут...
-- Да ты садись поужинай! -- упорствовал Егор. -- Подождет таксист.
-- Да нет... -- Шура глянул на часы. -- Мне еще на поезд успеть...
Егор полез из-за стола. И все тараторил, не давая времени Шуре
как-нибудь нежелательно вылететь с языком. Сам Егор, бунтовавший против слов
пустых и ничтожных, умел иногда так много трещать и тараторить, что вконец
запутывал других. Бывало это и от растерянности.
-- Ну как, знакомых встречаешь кого-нибудь? Эх, золотые были
денечки!.. Мне эта служба до сих пор во сне снится. Ну, пойдем -- чего там
тебе передать надо: в машине, что ли, лежит? Пойдем, примем пакет от
генерала. Расписаться ж надо, да? Ты сюда рейсовым? Или на перекладных?
Пойдем...
Они вышли.
Старик помолчал... И в его безгрешную крестьянскую голову пришла
только такая мысль:
-- Это ж сколько они на такси-то прокатывают -- от города и обратно?
Сколько с километра берут?
-- Не знаю, -- рассеянно сказала Люба. -- Десять копеек.
Она в этом госте почуяла что-то недоброе.
-- Десять копеек? Десять копеек -- на тридцать шесть верст... Сколько
это?
-- Ну, тридцать шесть копеек и будет, -- сказала старуха.
-- Здорово живешь! -- воскликнул старик. -- Десять верст -- это уже
руль. А тридцать шесть -- это... три шестьдесят, вот сколь. Три шестьдесят
да три шестьдесят -- семь двадцать. Семь двадцать -- только туда-сюда
съездить. А я, бывало, за семь двадцать-то месяц работал.
Люба не выдержала, тоже вылезла из-за стола.
-- Чего они там? -- сказала она и пошла из избы.
...Вышла в сени, а сеничная дверь на улицу -- открыта. И она услышала
голос Егора и этого Шуры. И замерла.
-- Так передай. Понял? -- жестко, зло говорил Егор. -- Запомни и
передай.
-- Я передам. Но ты же знаешь его...
-- Я знаю. Он меня тоже знает. Деньга он получил?
-- Получил.
-- Все. Я вам больше не должен. Будете искать, я на вас всю деревню
подниму. -- Егор коротко посмеялся. -- Не советую.
-- Горе... Ты не злись только, я сделаю, как мне велено: если, мол, у
него денег нет, дай ему. На.
И Шура, наверно, протянул Егору заготовленные деньги. Егор, наверно,
взял их и с силой ударил ими по лицу Шуру -- раз, и другой, и третий. И
говорил негромко, сквозь зубы:
-- Сучок... Сопляк... Догадался, сучок!..
Люба грохнула чем-то в сенях. Шагнула на крыльцо.
Шура стоял руки по швам, бледный...
Егор протянул ему деньги, сказал негромко, чуть хриплым голосом:
-- На. До свидания, Шура. Передавай привет! Все запомнил, что я
сказал?
-- Запомнил, -- сказал Шура. Посмотрел на Егора последним -- злым и
обещающим -- взглядом. И пошел к машине.
-- Ну, вот. -- Егор сел на приступку. Проследил, как машина
развернулась... Проводил ее глазами и оглянулся на Любу.
Люба стояла над ним.
-- Егор... -- начала она было.
-- Не надо, -- сказал Егор. -- Это мои старые дела. Долги, так
сказать. Больше они сюда не приедут.
-- Егор, я боюсь, -- призналась Люба.
-- Чего? -- удивился Егор.
-- Я слышала, у вас... когда уходят от них, то...
-- Брось! -- резко сказал Егор. И еще раз сказал: -- Брось. Садись. И
никогда больше не говори об этом. Садись... -- Егор потянул ее за руку
вниз. -- Что ты стоишь за спиной, как... Это нехорошо -- за спиной стоять,
невежливо.
Люба села.
-- Ну? -- спросил весело Егор. -- Что закручинилась, зоренька ясная?
Давай-ка споем лучше!
-- Господи, до песен мне...
Егор не слушал ее.
-- Давай я научу тебя... Хорошая есть одна песня. -- И Егор запел:

Калина красная-а-а,
Калина вызрела-а...

-- Да я ее знаю! -- сказала Люба.
-- Ну? Ну-ка, поддержи. Давай:

Калина...

-- Егор, -- взмолилась Люба, -- Христом Богом прошу, скажи, они ничего
с тобой не сделают?
Егор стиснул зубы и молчал.
-- Не злись, Егорушка. Ну что ты? -- И Люба заплакала. -- Как же ты
меня-то не можешь понять: ждала я, ждала свое счастье, а возьмут да... Да
что уж я -- проклятая, что ли? Мне и порадоваться в жизни нельзя?!
Егор обнял Любу и ладошкой вытер ей слезы.
-- Веришь ты мне?
-- Веришь, веришь... А сам не хочет говорить. Скажи, Егор, я не
испугаюсь. Может, мы уедем куда-нибудь...
-- О-о!.. -- взвыл Егор. -- Станешь тут ударником! Нет, я так никогда
ударником не стану, честное слово. Люба, я не могу, когда плачут. Не могу!
Ну, сжалься ты надо мной, Любушка.
-- Ну, ладно, ладно. Все будет хорошо?
-- Все будет хорошо, -- четко, раздельно сказал Егор. -- Клянусь, чем
хочешь... всем дорогим. Давай песню. -- И он запел первый:

Калина красная-а-а,
Калина вызрела-а...

Люба поддержала, да так тоже хорошо подладилась, так славно. На минуту
забылась, успокоилась.

Я у залеточки
Характер вызнала,
Характер вызнала-а,
Характер -- ой какой,
Я не уважила,
А он ушел к другой.

Из-за плетня на них насмешливо смотрел Петро.
-- Спишите слова, -- сказал он.
-- Ну, Петро, -- обиделась Люба. -- Взял спугнул песню.
-- Кто это приезжал, Егор?
-- Дружок один. Баню будем топить? -- спросил Егор.
-- А как же? Иди-ка сюда, что скажу...
Егор подошел к плетню. Петро склонился к его уху и что-то тихо
заговорил.
-- Петро! -- сказала Люба. -- Я ведь знаю, что ты там, знаю. После
бани!
-- Я жиклер его прошу посмотреть, -- сказал Петро.
-- Я только жиклер гляну... -- сказал Егор. -- Там, наверно, продуть
надо.
-- Я вам дам жиклер! После бани, сказала, -- сурово молвила напоследок
Люба. И ушла в дом. Она вроде и успокоилась, но все же тревога вкралась в
душу. А тревога та -- стойкая, любящие женщины знают это.
Егор полез через плетень к Петру.
-- Бренди -- это дерьмо, -- сказал он. -- Я предпочитаю или шампанзе,
или "Рэми-Мартин".
-- Да ты опробуй!
-- А то я не пробовал! Еще меня устраивает, например, виски с
содовой...
Так, разговаривая, они направились к бане.

Теперь то самое поле, которое Егор пахал, засевали. Егор же и сеял. То
есть он вел трактор, а на сеялке -- сзади, где стоят и следят, чтоб зерно
равномерно сыпалось, -- стояла молодая женщина с лопаточкой.
Подъехал Петро на своем самосвале с нашитыми бортами -- привез зерно.
Засыпали вместе в сеялку. Малость поговорили с Егором:
-- Обедать здесь будешь или домой? -- спросил Петро.
-- Здесь.
-- А то отвезу, мне все равно ехать.
-- Да нет, у меня с собой все... А тебе чего ехать?
-- Да что-то стрелять начала. Правда, наверное, жиклер.
Они посмеялись, имея в виду тот "жиклер", который они вместе
"продували" прошлый раз в бане.
-- У меня дома есть один, все берег его.
-- Может, посмотреть -- чего стреляет-то?
-- Ну, время еще терять. Жиклер, точно. Я с ним давно мучаюсь, все
жалко было выбрасывать. Но теперь уж сменю.
-- Ну гляди. -- И Егор полез опять в кабину. Петро поехал развозить
зерно к другим сеялкам.
И трактор тоже взревел и двинулся дальше.
...Егор отвлекся от приборов на щите, глянул вперед, а впереди, как раз
у того березового колка, что с края пашни, стоит "Волга" и трое каких-то
людей. Егор всмотрелся... и узнал людей. Люди эти были -- Губошлеп, Бульдя,
еще какой-то высокий. А в машине -- Люсьен. Люсьен сидела на переднем
сиденье, дверца была открыта, и, хоть лица не было видно, Егор узнал ее по
юбке и по ногам. Мужчины стояли возле машины и поджидали трактор.
Ничто не изменилось в мире. Горел над пашней ясный день, рощица на краю
пашни стояла вся зеленая, умытая вчерашним дождем... Густо пахло землей,
так густо, тяжко пахло сырой землей, что голова легонько кружилась. Земля
собрала всю свою весеннюю силу, все соки живые -- готовилась опять породить
жизнь. И далекая синяя полоска леса, и облако, белое, кудрявое, над этой
полоской, и солнце в вышине -- все была жизнь, и перла она через край, и не
заботилась ни о чем, и никого не страшилась.
Егор чуть-чуть сбавил скорость... Склонился, выбрал гаечный ключ -- не
такой здоровый, а поаккуратней -- и положил в карман брюк. Покосился -- не
виден он из-под пиджака? Вроде не виден.
Поравнявшись с "Волгой", Егор остановил трактор и заглушил мотор.
-- Галя, иди обедать, -- сказал помощнице.
-- Мы же только засыпались, -- не поняла Галя.
-- Ничего, иди. Мне надо вот тут с товарищами... из ЦК профсоюза
поговорить.
Галя пошла к отдаленно виднеющемуся бригадному домику. На ходу раза
три оглянулась на "Волгу", на Егора...
Егор тоже незаметно глянул по полю... Еще два трактора с сеялками
ползли по тому краю; ровный гул их как-то не нарушал тишины огромного
светлого дня.
Егор пошел к "Волге".
Губошлеп заулыбался, еще когда Егор был далековато от них.
-- А грязный-то! -- с улыбкой воскликнул Губошлеп. -- Люсьен, ты глянь
на него!..
Люсьен вылезла из машины. И серьезно смотрела на подходящего Егора, не
улыбалась.
Егор тяжело шел по мягкой пашне... Смотрел на гостей... Он тоже не
улыбался.
Улыбался один Губошлеп.
-- Ну, не узнал бы, ей-Богу! -- все потешался он. -- Встретил бы
где-нибудь -- не узнал бы.
-- Губа, ты его не тронешь, -- сказала вдруг Люсьен чуть хриплым
голосом и посмотрела на Губошлепа требовательно, даже зло.
Губошлеп, напротив, весь так и встрепенулся от мстительной какой-то
радости.
-- Люсьен!.. О чем ты говоришь! Это он бы меня не тронул! Скажи ему,
чтобы он меня не тронул. А то как двинет святым кулаком по окаянной шее...
-- Ты не тронешь его, тварь! -- сорвалась Люсьен. -- Ты сам скоро
сдохнешь, зачем же...
-- Цыть! -- сказал Губошлеп. И улыбку его как ветром сдуло. И видно
стало -- проглянуло в глазах, -- что мстительная немощность его взбесилась:
этот человек оглох навсегда для всякого справедливого слова. Если ему некого
будет кусать, он, как змея, будет кусать свой хвост. -- А то я вас рядом
положу. И заставлю обниматься -- возьму себе еще одну статью: глумление над
трупами. Мне все равно.
-- Я прошу тебя, -- сказала Люсьен после некоторого молчания, -- не
тронь его. Нам все равно скоро конец, пусть он живет. Пусть пашет землю --
ему нравится.
-- Нам -- конец, а он будет землю пахать? -- Губошлеп показал в улыбке
гнилые зубы свои. -- Где же справедливость? Что он, мало натворил?
-- Он вышел из игры... У него справка.
-- Он не вышел. -- Губошлеп опять повернулся к Егору. -- Он только еще
идет.
Егор все шел. Увязал сапогами в мягкой земле и шел.
-- У него даже и походка-то какая-то стала!.. -- с восхищением сказал
Губошлеп. -- Трудовая.
-- Пролетариат, -- промолвил глуповатый Бульдя.
-- Крестьянин, какой пролетариат!
-- Но крестьяне-то тоже пролетариат!
-- Бульдя! Ты имеешь свои четыре класса и две ноздри -- читай
"Мурзилку" и дыши носом. Здорово, Горе! -- громко приветствовал Губошлеп
Егора.

-- А чего они еще сказали? -- допрашивала встревоженная Люба своих
стариков.
-- Ничего больше... Я им рассказал, как ехать туда...
-- К Егору?
-- Ну.
-- Да мамочка моя родимая! -- взревела Люба. И побежала из избы.
В это время в ограду въезжал Петро.
Люба замахала ему -- чтоб не въезжал, чтоб остановился.
Петро остановился...
Люба вскочила в кабину... Сказала что-то Петру. Самосвал попятился,
развернулся и сразу шибко поехал, прыгая и грохоча на выбоинах дороги.
-- Петя, братка милый, скорей, скорей! Господи, как сердце мое чуяло!..
-- У Любы из глаз катились слезы, она их не вытирала -- не замечала их.
-- Успеем, -- сказал Петро. -- Я же недавно от него...
-- Они только что здесь были... спрашивали. А теперь уж там. Скорей,
Петя!..
Петро выжимал из своего горбатого богатыря все что мог.

Группа, что стояла возле "Волги", двинулась к березовому колку. Только
женщина осталась у машины, даже залезла в машину и захлопнула все дверцы.
Группа немного не дошла до берез -- остановилась. О чем-то, видимо,
поговорили... И двое из группы отделились и вернулись к машине. А двое --
Егор и Губошлеп -- зашли в лесок и стали удаляться и скоро скрылись с глаз.
...В это время далеко на дороге показался самосвал Петра. Двое стоявших
у "Волги" пригляделись к нему. Поняли, что самосвал гонит сюда, крикнули
что-то в сторону леска. Из леска тотчас выбежал один человек, Губошлеп,
пряча что-то в карман. Тоже увидел самосвал и побежал к "Волге". "Волга"
рванула с места и понеслась, набирая скорость...
Самосвал поравнялся с рощицей.
Люба выпрыгнула из кабины и побежала к березам.
Навстречу ей тихо шел, держась одной рукой за живот, Егор. Шел,
хватаясь другой рукой за березки. И на березах оставались ярко-красные
пятна.
Петро, увидев раненого Егора, вскочил опять в самосвал, погнал было за
"Волгой". Но "Волга" была уже далеко. Петро стал разворачиваться.
Люба подхватила Егора под руки.
-- Измажу я тебя, -- сказал Егор, страдая от боли.
-- Молчи, не говори. -- Сильная Люба взяла его на руки. Егор было
запротестовал, но новый приступ боли накатил, Егор закрыл глаза.
Тут подбежал Петро, бережно взял с рук сестры Егора и понес к
самосвалу.
-- Ничего, ничего, -- гудел он негромко. -- Ерунда это... Штыком
насквозь прокалывали, и то оставались жить. Через неделю будешь прыгать...
Егор слабо качнул головой и вздохнул -- боль немного отпустила.
-- Там пуля, -- сказал он.
Петро глянул на него, на белого, стиснул зубы и ничего не сказал.
Прибавил только шагу.
Люба первая вскочила в кабину. Приняла на руки Егора. Устроила на
коленях у себя, голову его положила на грудь себе. Петро осторожно поехал.
-- Потерпи, Егорушка... милый. Счас доедем до больницы...
-- Не плачь, -- тихо попросил Егор, не открывая глаз.
-- Я не плачу...
-- Плачешь... На лицо капает. Не надо.
-- Не буду, не буду...
Петро выворачивал руль и так и этак -- старался не трясти. Но все
равно трясло, и Егор мучительно морщился и раза два простонал.
-- Петя... -- сказала Люба.
-- Да уж стараюсь. Но и тянуть-то нельзя. Скорей надо.
-- Остановите, -- попросил Егор.
-- Почему, Егор? Скорей надо...
-- Нет... все. Снимите.
Петро остановился.
Егора сняли на землю, положили на фуфайку.
-- Люба, -- позвал Егор, выискивая ее невидящими глазами где-то в небе
-- он лежал на спине. -- Люба...
-- Я здесь, Егорушка, здесь, вот она...
-- Деньги... -- с трудом говорил Егор последнее. -- У меня в пиджаке...
раздели с мамой... -- У Егора из-под прикрытых век по темени сползла
слезинка, подрожала, повиснув около уха, и сорвалась, и упала в траву. Егор
умер.
И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома...
Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему
слышное. Так он в детстве прижимался к столбам.
Люба упала ему на грудь и тихо, жутко выла.
Петро стоял над ними, смотрел на них и тоже плакал. Молча.
Потом поднял голову, вытер слезы рукавом фуфайки.
-- Да что же, -- сказал он на выдохе, в котором почувствовалась вся
его устрашающая сила, -- так и уйдут, что ли? -- Обошел лежащего Егора и
сестру и, не оглядываясь, тяжело побежал к самосвалу.
Самосвал взревел и понесся прямо по степи, минуя большак. Петро хорошо
знал здесь все дороги, все проселки и теперь только сообразил, что "Волгу"
можно перехватить -- наперерез. "Волга" будет огибать выступ того леса,
который синел отсюда ровной полосой... А в лесу есть зимник, по нему зимой
выволакивают на тракторных санях лесины. Теперь, после дождя, захламленный
ветками зимник даже надежнее для самосвала, чем большак. Но "Волга",
конечно, туда не сунется. Да и откуда им знать, куда ведет тот зимник?
...И Петро перехватил "Волгу".
Самосвал выскочил из леса раньше, чем здесь успела прошмыгнуть бежевая
красавица. И сразу обнаружилось безысходное положение: разворачиваться назад
поздно -- самосвал несся в лоб, разминуться как-нибудь тоже нельзя: узка
дорога... Свернуть -- с одной стороны лес, с другой целина, напитанная
вчерашним дождем, -- не для городской машины. Оставалось попытаться все же
по целине с ходу, на скорости, объехать самосвал и выскочить опять на
большак. "Волга" свернула с накатанной дороги и сразу завиляла задом, пошла
тихо, хоть скреблась и ревела изо всех сил. Тут ее и настиг Петро. Из
"Волги" даже не успели выскочить... Труженик-самосвал, как разъяренный бык,
ударил ее в бок, опрокинул и стал над ней.
Петро вылез из кабины...
С пашни, от тракторов, к ним бежали люди, которые все видели.
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Ваш сын и брат

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

...И вот пришла весна. Обычная -- добрая и бестолковая, как недозрелая
девка.
В переулках на селе -- грязь в колено. Люди ходят вдоль плетней,
держась руками за колья. И если ухватится за кол какой-нибудь дядя из
Заготскота, то и останется он у него в руках, ибо дяди из Заготскота все
почему-то как налитые, с лицами красного шершавого сукна. Хозяева огородов
матерятся на чем свет стоит.
-- Тебе, паразит, жалко сапоги измарать, а я должен каждую весну
плетень починять?!
-- Взял бы да накидал камней, если плетень жалко.
-- А у тебя что, руки отсохли? Возьми да накидай...
-- А, тогда не лайся, если такой умный.
А ночами в полях с тоскливым вздохом оседают подопревшие серые снега.
А в тополях, у речки, что-то звонко лопается с тихим ликующим звуком:
"Пи-у".
Лед прошел по реке. Но еще отдельные льдины, блестя на солнце, скребут
скользкими животами каменистую дресву; а на изгибах речных льдины вылезают
ноздреватыми синими мордами на берег, разгребают гальку; разворачиваются и
плывут дальше -- умирать.
Малый сырой ветерок кружится и кружит голову... Остро пахнет навозом,
гнилым мокрым деревом и талой землей.
Вечерами, перед сном грядущим, люди добреют.
Во дворах на таганках потеют семейные чугуны с варевом. Пляшут веселые
огоньки, потрескивает волглый хворост. Задумчиво в теплом воздухе... Прожит
еще один день. Вполсилы ведутся неторопливые необязательные разговоры --
завтра будет еще день и опять будут разные дела. А пока можно отдохнуть,
покурить всласть, поворчать на судьбу, задуматься Бог знает о чем -- что,
может, жизнь -- судьба эта самая -- могла бы быть какой-нибудь иной --
малость лучше?.. А в общем-то, и так ничего -- хорошо. Особенно весной.

Степан

В такой-то задумчивый хороший вечер, минуя большак, пришел к родному
селу Воеводин Степан.
Пришел он с той стороны, где меньше дворов, сел на косогор, нагретый
за день солнышком, и вздохнул. И стал смотреть на деревню. Он, видно, много
отшагал за день и крепко устал.
Он долго сидел так и смотрел.
Потом встал и пошел в деревню.

Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне -- тесал дышло для брички.
В завозне пахло сосновой стружкой, махрой и остывшими тесовыми стенами.
Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки,
по привычке ласково матерился.
...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его -- Степан.
-- Здорово, тять.
Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из
одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять
внимательно посмотрел на сына.
-- Степка, что ли?
-- Но... Не узнал?
-- Хот!.. Язви тя... Я уж думал -- почудилось.
Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу. Обнялись,
чмокнулись пару раз.
-- Пришел?
-- Ага.
-- Что-то раньше? Мы осенью ждали.
-- Отработал... отпустили.
-- Хот... язви тя! -- Отец был рад сыну, рад был видеть его.
Только не знал, что делать.
-- А Борзя-то живой ишо, -- сказал он.
-- Но? -- удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Он тоже рад был
видеть отца. -- А где он?
-- А шалается где-нибудь. Этта, в субботу вывесили бабы бельишко сушить
-- все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...
-- Шалавый дурак.
-- Хотел уж пристрелить его, да подумал: придешь -- обидишься...
Присели на верстак, закурили.
-- Наши здоровы? -- спросил Степан. -- Пишут ребята?
-- Ничо, здоровы. Как сиделось-то?
-- А ничо, хорошо. Работали. Ребята-то как?..
-- Да редко пишут. Ничо вроде... Игнат хвалится. А Максим -- на
стройке. Ты-то в шахтах, наверно, робил?
-- Нет, зачем: лес валили.
-- Ну да. -- Ермолай понимающе кивнул головой. -- Дурь-то вся вышла?
-- Та-а... -- Степан поморщился. -- Не в этом дело.
-- Ты вот, Степка... -- Ермолай погрозил согнутым прокуренным пальцем.
-- Ты теперь понял: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти полосатые,
время драться.
-- Не в этом дело, -- опять сказал Степан.
В завозне быстро темнело. И все так же волнующе пахло стружкой и
махрой...
Степан встал с верстака, затоптал окурок... Поднял свой хилый вещмешок.
-- Пошли в дом, покажемся.
-- Немая-то наша, -- заговорил отец, поднимаясь, -- чуть замуж не
вышла. -- Ему все хотелось сказать какую-нибудь важную новость, и ничего
как-то не приходило в голову.
-- Но! -- удивился Степан.
-- Смех и грех...
Пока шли от завозни, отец рассказывал:
-- Приходит один раз из клуба и мычит мне: мол, жениха приведу. Я,
говорю, те счас такого жениха приведу, что ты неделю сидеть не сможешь.
-- Может, зря?
-- Что "зря"? "Зря"... Обмануть надумал какой-то -- полегче выбрал.
Кому она, к черту, нужна такая. Я, говорю, такого те жениха приведу...
-- Посмотреть надо было жениха-то. Может, правда...
А в это время на крыльцо вышла и сама "невеста" -- крупная девка лет
двадцати трех. Увидела брата, всплеснула руками, замычала радостно. Глаза у
нее синие, как цветочки, и смотрит она до слез доверчиво.
-- Ма-ам, мм, -- мычала она и ждала, когда брат подойдет к ней, и
смотрела на него сверху, с крыльца... И до того она в эту минуту была
счастлива, что у мужиков навернулись слезы.
-- А от те "ме", -- сердито сказал отец и шаркнул ладонью по глазам.
-- Ждала все, крестики на стене ставила -- сколько дней осталось, -- пояснил
он Степану. -- Любит всех, как дура.
Степан нахмурился, чтоб скрыть волнение, поднялся по ступенькам,
неловко приобнял сестру, похлопал ее по спине... А она вцепилась в него,
мычала и целовала в щеки, в лоб, в губы.
-- Ладно тебе, -- сопротивлялся Степан и хотел освободиться от крепких
объятий. И неловко было ему, что его так нацеловывают, и рад был тоже, и не
мог оттолкнуть счастливую сестру.
-- Ты гляди, -- смущенно бормотал он. -- Ну, хватит, хватит... Ну,
все...
-- Да пусть уж, -- сказал отец и опять вытер глаза. -- Вишь,
соскучилась.
Степан высвободился наконец из объятий сестры, весело оглядел ее.
-- Ну, как живешь-то? -- спросил. Сестра показала руками -- "хорошо".
-- У ей всегда хорошо, -- сказал отец, поднимаясь на крыльцо. -- Пошли,
мать обрадуем.
Мать заплакала, запричитала.
-- Господи-батюшки, отец небесный, услыхал ты мои молитвы, долетели они
до тебя...
Всем стало как-то не по себе и от ее причета.
-- Ты, мать, и радуисся, и горюешь -- все одинаково, -- строго заметил
Ермолай. -- Чо захлюпала-то? Ну, пришел, теперь радоваться надо.
-- Дак я и радуюсь, не радуюсь, что ли...
-- Ну и не реви.
-- Было бы у меня их двадцать, я бы не ревела. А то их всего-то трое, и
те разлетелись по белу свету... Каменная я, что ли?
-- Дак и мне жалко! Ну и давай будем реветь по целым дням. Только и
делов...
-- Здоровый ли, сынок? -- спросила мать. -- Может, по хвори по какой
раньше-то отпустили?
-- Нет, все нормально. Отработал свое -- отпустили.
Стали приходить соседи, родные.
Первой прибежала Нюра Агапова, соседка, молодая, гладкая баба с круглым
добрым лицом. Еще в сенях заговорила излишне радостно и заполошно:
-- А я гляну из окошка-то: осподи-батюшка, да ить эт Степан пришел?! И
правда -- Степан...
Степан заулыбался.
-- Здорово, Нюра.
Нюра обвила горячими руками соседа, трижды прильнула наголодавшимися
вдовьими губами к его потрескавшимся, пропахшим табаком и степным ветром
губам...
-- От тебя как от печи пышет, -- сказал Степан. -- Замуж-то не вышла?
-- Я, может, тебя ждала. -- Нюра засмеялась.
-- Пошла к дьяволу, Нюрка! -- возревновала мать. -- Не крутись тут --
дай другим поговорить. Шибко тяжело было, сынок?
-- Да нет, -- с удовольствием стал рассказывать Степан. -- Там хорошо.
Я, например, здесь раз в месяц кино смотрю, так? А там -- в неделю два раза.
А хошь, иди в Красный уголок -- там тебе лекцию прочитают: "О чести и
совести советского человека" или "О положении рабочего класса в странах
капитала"...
-- Что же, вас туда собрали кино смотреть? -- спросила Нюра весело.
-- Почему?.. Не только, конечно, кино...
-- Воспитывают, -- встрял в разговор отец. -- Дуракам вправляют.
-- Людей интересных много, -- продолжал Степан. -- Есть такие орлы!.. А
есть образованные. У нас в бригаде два инженера было...
-- А эти за что?
-- Один -- за какую-то аварию на фабрике, другой -- за драку. Дал тоже
кому-то бутылкой по голове...
-- Может, врет, что инженер? -- усомнился отец.
-- Там не соврешь. Там все про всех знают.
-- А кормили-то ничего? -- спросила мать.
-- Хорошо, всегда почти хватало.
Еще подошли люди. Пришли товарищи Степана. Стало колготно в небольшой
избенке Воеводиных. Степан снова и снова принимался рассказывать:
-- Да нет, в общем-то, хорошо! Вы здесь кино часто смотрите? А мы -- в
неделю два раза. К вам артисты приезжают? А к нам туда без конца ездили.
Жрать тоже хватало... А один раз фокусник приезжал. Вот так берет стакан с
водой...
Степана слушали с интересом, немножко удивлялись, говорили "хм", "ты
гляди!", пытались сами тоже что-то рассказать, но другие задавали новые
вопросы, и Степан снова рассказывал. Он слегка охмелел от долгожданной этой
встречи, от расспросов, от собственных рассказов. Он незаметно стал даже
кое-что прибавлять к ним.
-- А насчет охраны -- строго?
-- Ерунда! Нас последнее время в совхоз возили работать, так мы там
совсем почти одни оставались.
-- А бегут?
-- Мало. Смысла нет.
-- А вот говорят, если провинился человек, то его сажают в каменный
мешок...
-- В карцер. Это редко, это если сильно проштрафился... И то уркаганов,
а нас редко.
-- Вот жуликов-то, наверно, где! -- воскликнул один простодушный
парень. -- Друг у друга воруют, наверно?..
Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на
Степана.
-- Там у нас строго за это, -- пояснил Степан. -- Там, если кого
заметют, враз решку наведут...
Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал в
лавочку... Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со дня,
кто пивца-медовухи в туеске -- праздник случился нечаянно, хозяева не
успели подготовиться. Сели к столу затемно. И потихоньку стало разгораться
неяркое веселье. Говорили все сразу, перебивали друг друга, смеялись...
Степан сидел во главе стола, поворачивался направо и налево, хотел еще
рассказывать, но его уже плохо слушали. Он, впрочем, и не шибко старался.
Он рад был, что людям сейчас хорошо, что он им удовольствие доставил,
позволил им собраться вместе, поговорить, посмеяться. И, чтобы им было
совсем хорошо, он запел трогательную песню тех мест, откуда прибыл.

Прости мне, ма-ать,
За все мои поступки --
Что я порой не слушалась тебя-я!..

На минуту притихли было: Степана целиком захватило сильное чувство
содеянного добра и любви к людям. Он заметно хмелел.

А я думала-а, что тюрьма д это шутка.
И этой шуткой сгубила д я себя-я! --

пел Степан.
Песня не понравилась -- не оценили полноты чувства раскаявшейся
грешницы, не тронуло оно их... И саму грешницу как-то трудно было
представлять.
-- Блатная! -- с восторгом пояснил тот самый простодушный парень,
который считал, что в лагерях -- сплошное жулье. -- Тихо, вы!
-- Чо же сынок, баб-то много сидят? -- спросила мать с другого конца
стола.
-- Хватает. Целые лагеря есть.
И возник оживленный разговор о том, что, наверно, бабам-то там не
сладко.
-- И вить, дети небось пооставались!
-- Детей -- в приюты...
-- А я бы баб не сажал! -- сурово сказал один изрядно подвыпивший
мужичок. -- Я бы им подолы на голову -- и ремнем!..
-- Не поможет, -- заспорил с ним Ермолай. -- Если ты ее выпорол -- так?
-- она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами -- она мне
со зла немую девку принесла.
Кто-то поднял песню. Свою. Родную.

Оте-ец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с им...

Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку
выравниваться.

Три дня, три ноченьки старался --
Сестру из плена выруча-ал...

Увлеклись песней -- пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед
собой.

Злодей пустил злодейку пулю
Уби-ил красавицу сестру-у.
Взошел я на гору крутую,
Село-о родное посмотреть:
Гори-ит, горит село родное,
Гори-ит вся родина-а моя-я!..

Степан крепко припечатал кулак в столешницу, заматерился с
удовольствием.
-- Ты меня не любишь, не жалеешь! -- сказал он громко. -- Я вас всех
уважаю, черти драные! Я сильно без вас соскучился.
У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь -- кто-то
предусмотрительный смотал за гармонистом. Взревели... Песня погибла.
Вылезли из-за стола и норовили сразу попасть в ритм "подгорной". Старались
покрепче дать ногой в половицу.
Бабы образовали круг и пошли, и пошли с припевом. И немая пошла и
помахивала над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись... И
она тоже смеялась -- она была счастлива.
-- Верка! Ве-ерк! -- кричал изрядно подпивший мужичок. -- Ты уж тогда
спой, ты спой, что же так-то ходить! -- Никто его не слышал, и он сам
смеялся своей шутке -- просто закатывался.
Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
-- Ка-ак она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я
насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к добру?" А
она мне в самое ухо дунула:
"К добру!"
Пожилая баба покачала головой.
-- К добру?
-- К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
-- Упредила.
-- Упредила, упредила. А я ишо подумай вечером-то: "К какому же добру,
думаю, мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то
открывается -- он вот он, на пороге.
-- Господи, Господи, -- прошептала пожилая баба и вытерла концом
платка повлажневшие глаза. -- Надо же!
Бабы, плясавшие кругом, вытащили на круг Ермолая. Ермолай недолго
думал, пошел выколачивать одной ногой, а второй только каблуком
пристукивал... И приговаривал:
"Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та..." И вколачивал, и вколачивал ногой так,
что посуда в шкафу вздрагивала.
-- Давай, Ермил! -- кричали Ермолаю. -- У тя седня радость большая --
шевелись!
-- Ат-та, оп-па, -- приговаривал Ермолай, а рабочая спина его,
ссутулившаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так
он плясал -- слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело
висели вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести -- долго ждал
этого дня, без малого три года.
В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, нечеткую дробь...
-- Давай, тять...
-- Давай -- батька с сыном! Шевелитесь!
-- А Степка-то не изработался -- взбрыкивает!
-- Он же говорит -- им там хорошо было. Жрать давали...
-- Там дадут -- догонют да еще дадут.
-- Ат-та, оп-па!.. -- приговаривал Ермолай, приноравливаясь к сыну...

Люблю сани с подрезами,
Воронка -- за высоту,
Люблю милку за походку.
А еще -- за красоту! --

вспоминал Ермолай из далекой молодости.
И Степан тоже спел:

Это чей же паренек
Выделывает колена;
Ох, не попало бы ему
Березовым поленом.

Плясать оба не умели, но работали ладно -- старались. Людям это
нравится; смотрели на них с удовольствием.
Так гуляли.
Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер.
Видели только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел с
ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, надо,
наверное, явиться Степану в сельсовет -- оформлять всякие бумаги. Только
немая что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот
спьяну отмахнулся.
-- Отстань, ну тя! Пляши вон.
Участковый вышел со Степаном за ворота, остановился.
-- Ты что, одурел, парень? -- спросил он, вглядываясь в лицо Степана.
Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмехнулся.
-- Чудно?.. Ничего...
-- Тебе же три месяца сидеть осталось!
-- Знаю не хуже тебя... Дай закурить.
Участковый дал ему папироску, закурил сам.
-- Пошли.
-- Пошли.
-- Может, скажешь дома-то? А то хватятся...
-- Сегодня не надо -- пусть погуляют. Завтра скажешь.
-- Три месяца не досидеть и сбежать!.. -- опять изумился милиционер. --
Прости меня, но я таких дураков еще не встречал, хотя много повидал всяких.
Зачем ты это сделал?
Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые
избы, ворота, прясла... Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холодок,
задумчиво улыбался.
-- А?
-- Чего?
-- Зачем ты это сделал-то?
-- Сбежал-то? А вот -- пройтись разок... Соскучился.
-- Так ведь три месяца осталось! -- почти закричал участковый. -- А
теперь еще пару лет накинут.
-- Ничего... Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны
замучили-- каждую ночь деревня снится... Хорошо у нас весной, верно?
-- Нда... -- раздумчиво сказал участковый.
Долго они шли молча, почти до самого сельсовета.
-- И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
-- Трое.
-- А те где?
-- Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
-- И сколько же ты добирался?
-- Неделю.
-- Тьфу... Ну, черт с тобой -- сиди.
В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан сидел у стола,
напротив, задумчиво смотрел в темное окно. Хмель покинула его голову.
-- Оружия никакого нет? -- спросил участковый, отвлекаясь от
протокола.
-- Сроду никакой гадости не таскал с собой.
-- Чем же ты питался в дороге?
-- Они запаслись... те двое-то...
-- А им по сколько оставалось?
-- По много...
-- Но им хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дернул? -- в
последний раз поинтересовался милиционер.
-- Ладно, надоело! -- обозлился Степан. -- Делай свое дело, я тебе не
мешаю.
Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
-- Я думал, ошибка какая-нибудь -- не может быть, чтоб на свете были
такие придурки. Оказывается, правда.
Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
-- Небось смеялись над тобой те двое-то? -- не вытерпел и еще спросил
словоохотливый милиционер.
Степан не слышал его.
Милиционер долго с любопытством смотрел на него. Сказал:
-- А по лицу не скажешь, что дурак. -- И ушел окончательно в протокол.
В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмотрела
испуганными глазами на милиционера, на брата...
-- Мэ-мм? -- спросила она брата.
Степан растерялся.
-- Ты зачем сюда?
-- Мэ-мм? -- замычала сестра, показывая на милиционера.
-- Это сестра, что ли? -- спросил тот.
-- Но...
Немая подошла к столу; тронула участкового за плечо и, показывая на
брата, руками стала пояснять свой вопрос: "Ты зачем увел его?"
Участковый понял.
-- Он... Он! -- показал на Степана. -- Сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот
так!.. -- Участковый показал на окно и "показал", как сбегают. --
Нормальные люди в дверь выходят, в дверь! А он в окно -- раз и ушел. И
теперь ему будет... -- Милиционер сложил пальцы в решетку и показал немой
на Степана. -- Теперь ему опять вот эта штука будет! Два, -- растопырил два
пальца и торжествующе потряс ими. -- Два года еще!
Немая стала понимать. И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие,
испуганные, загорелись таким нечеловеческим страданием, такая в них
отразилась боль, что милиционер осекся. Немая смотрела на брата. Тот
побледнел и замер -- тоже смотрел на сестру.
-- Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные
люди... Братья ваши небось не сделали бы так.
Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, повисла у него на шее.
-- Убери ее, -- хрипло попросил Степан. -- Убери!
-- Как я ее уберу?..
-- Убери, гад! -- заорал Степан не своим голосом. -- Уведи ее, а то я
тебе расколю голову табуреткой!
Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рванулась к нему и
мычала. И трясла головой.
-- Скажи, что ты обманул ее, пошутил... Убери ее!
-- Черт вас!.. Возись туг с вами... -- ругался милиционер, оттаскивая
немую к двери. -- Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! -- пытался
он втолковать ей. -- Счас он придет! -- Ему удалось наконец подтащить ее к
двери и вытолкнуть. -- Ну, здорова! -- Он закрыл дверь на крючок. --
Фу-у... Вот каких делов ты натворил -- любуйся теперь.
Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку -- в пол.
Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к
телефону.
-- Вызываю машину -- поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные
какие-то.
А по деревне, серединой улицы, шла, спотыкаясь, немая и горько мычала
-- плакала.
Летит степью паровоз. Ревет.
Деревеньки мелькают, озера, перелески... Велика Русь.

Максим

Максиму Воеводину пришло в общежитие письмо. От матери.
Через поля, через леса, через реки широкие долетел родной голос, нашел
в громадном городе.
-- Максим! Письмо...
Максим присел на кровати, разорвал конверт и стал читать.
В шуме и гаме большой людной комнаты рабочего общежития зазвучал голос
матери:
-- Здорово, сынок Максим!
Во первых строках нашего письма сообщаем, что мы живы-здоровы, чего и
тебе желаем. Стретили на днях Степана. Ничо пришел, справный. Ну, выпили
маленько. Верка тоже ничо -- здоровая. А отец прихварывает, перемогается. А
я, сынок, шибко хвораю. Разломило всю спинушку, и ногу к затылку подводит --
радикулит, гад такой. Посоветовали мне тут змеиным ядом, а у нас его нету.
Походи, сынок, по аптекам, поспрашивай, можа, у вас есть там. Криком кричу
-- больно. Походи, сынок, не поленись... Игнату тоже написать хотела, а он
прислал письмо, что уедет куда-то. А жене его не хочу писать -- скажет:
пристают. Он чо-то обижается на тебя, сынок. Не слушается, говорит. Вы уж
там поспокойней живите-то, не смешите людей -- не чужие небось... Походи,
сынок, милый, поспрашивай яду-то. Может, поправилась бы я...
Максим склонился головой на руки, задумался. Заболело сердце -- жалко
стало мать. Он подумал, что зря он так редко писал матери, вообще
почувствовал гнетущую свою вину перед ней. Все реже и реже думалось о
матери последнее время, она перестала сниться ночами... И вот оттуда, где
была мать, замаячила черная беда.
Было воскресенье. Максим надел выходной костюм и пошел в ближайшую
аптеку.
В аптеке было мало народа. Максим выбрал за прилавком молодую
хорошенькую девушку, подошел к ней.
-- У вас змеиный яд есть?
Девушка считала какие-то порошки. Приостановилась на секунду, еще раз
шепотом повторила последнее число, чтобы не сбиться, мельком глянула на
Максима, сказала "нет" и снова принялась считать. Максим постоял немного,
хотел спросить, как называется змеиный яд по-научному, но не спросил --
девушка была очень занята.
В следующей аптеке произошел такой разговор:
-- У вас есть змеиный яд?
-- Нет.
-- А бывает?
-- Бывает, но редко.
-- А может, вы знаете, где его можно достать?
-- Нет, я не знаю, где его можно достать.
Отвечала сухопарая женщина лет сорока, с острым носом, с низеньким
лбом. Кожа на лбу была до того тонкая и белая, что, кажется, сквозь нее
просвечивала кость. Максиму показалось, что женщине доставляет удовольствие
отвечать "нет" и "не знаю". Он уставился на нее.
-- Что? -- спросила она.
-- А где же он бывает-то? Неужели в целом городе нет?!
-- Не знаю, -- опять с каким-то странным удовольствием сказала женщина.
Максимом стала овладевать злость. Он не двигался с места.
-- Еще что? -- спросила женщина. Они были в стороне от других, разговор
их никто не слышал.
-- А отчего вы такая худая? -- спросил Максим. Он сам не знал, что так
спросит, и не знал, зачем спросил, -- вылетело. Очень уж недобрая была
женщина.
Женщина от неожиданности заморгала глазами.
Максим повернулся и пошел из аптеки.
"Что же делать?" -- думал он.
Аптека следовала за аптекой, разные люди отвечали одинаково: "Нет",
"Нету".
В одной аптеке Максим увидел за стеклянным прилавком парня.
-- Нет, -- сказал парень.
-- Слушай, а как он называется по-научному? -- спросил Максим.
Парень решил почему-то, что и ему пришла пора показать себя "шибко
умным", -- застоялся, наверное, на одном месте.
-- По научному-то? -- переспросил он, улыбаясь. -- А как в рецепте
написано? Как написано, так и называется.
-- У меня нет рецепта.
-- А что же вы тогда спрашиваете? Так ведь и живую воду можно
спрашивать.
-- А что, не дадут без рецепта? -- негромко спросил Максим, чувствуя,
что его начинает слегка трясти.
-- Нет, молодой человек, не дадут.
Это снисходительное "молодой человек" доконало Максима.
-- До чего же ты умница! -- тихо воскликнул он. -- Это же надо такому
уродиться!.. -- Максим, должно быть, изменился в лице, ибо парень перестал
улыбаться.
-- Что вы хотите? -- серьезно спросил он.
-- Хочу тебе клизму поставить, молодой человек.
-- Что вам надо?! -- опять очень громко спросил парень, явно желая
привлечь внимание других людей в аптеке.
Максим вышел на улицу, закурил. В душу вкралось отчаяние.
В одной очень большой аптеке Максим решительно направился к пышной,
красивой женщине. Она выглядела приветливее других.
-- Мне нужен змеиный яд, -- сказал он.
-- Нету, -- ответствовала женщина.
-- Тогда позовите вашего начальника.
Женщина удивленно посмотрела на него.
-- Зачем?
-- Я с ним потолкую.
-- Не буду я его звать -- незачем. Он вам не сможет помочь. Нет у нас
такого лекарства.
Максим засмотрелся в ее ясные глаза. Ему захотелось вдруг обидеть
женщину, сказать в ее лицо какую-нибудь тяжкую грубость, чтобы ясные глаза
ее помутились от ужаса. И не то вконец обозлило Максима, что яда опять нет,
а то, с какой легкостью, отвратительно просто все они отвечают это свое
"нет".
-- Позовите начальника! -- потребовал Максим.
И тут, вместо того, чтобы грубо оскорбить женщину, Максим жалобным
голосом вдруг сказал:
-- У меня мать болеет.
Женщина оставила официальный тон.
-- Ну нет у нас сейчас змеиного яда, я серьезно говорю. Я могу дать вам
пчелиный. У нее что, радикулит?
-- Ага.
-- Возьмите пчелиный. Змеиный не всегда и нужен.
-- Давайте. -- Максиму было стыдно за свой жалобный тон. -- Он тоже
помогает?
-- У вас рецепт есть?
-- Нету.
-- А как же?...
-- Что?
-- Без рецепта нельзя, не могу.
У Максима упало сердце.
-- Это такой ма-аленький рецептик, да? Бумажечка такая...
Женщина невольно улыбнулась.
-- Да, да. Рецепт выписывает врач, а мы...
-- Дайте мне так, а... А я завтра принесу вам рецепт. Дайте, а?
-- Не могу, молодой человек, не могу.
На улице Максим долго соображал, что делать. Даже если он и наткнется
где-нибудь на змеиный яд, то без рецепта все равно не дадут. Это ясно. Надо
сперва добыть рецепт.
По дороге домой зашел на почту и дал матери телеграмму:
"А пчелиный яд надо? Максим".
Долго в ту ночь не мог заснуть Максим -- думал о матери. Представил
вдруг ее мертвой, да так ясно -- гроб на столе, белая простыня, руки белые
на груди... Он вскочил и сидя выкурил подряд две сигареты. Кое-как отвязался
от страшного наваждения.
Занималось утро. Спокойно, все шире и вольнее растекался над городом
свет, и как-то ближе и роднее стали казаться люди, которых очень много в
этих каменных домах... И все-таки никому нет никакого дела, что у Максима
болеет мать.
Он оделся и пошел на вокзал -- к людям.
На вокзале выбрал себе местечко на диване, сел и стал наблюдать за
пассажирами. И самому тоже захотелось вдруг ехать. И показалось, что он
едет. За окном -- поля, леса, деревеньки, все мелькает. А в деревнях -- тоже
люди. И так хорошо сделалось на душе, спокойно.
...Неожиданно прямо перед собой Максим увидел стеклянную дверь,
завешенную изнутри марлей, а над дверью -- табличка: "Медпункт". Он встал и
пошел туда.
На белом стульчике, за белым столом, облокотившись, сидела белая
старушка и дремала. Когда вошел Максим, она подняла голову.
-- Здравствуйте, -- сказал Максим.
-- Ну, -- ответила старушка. -- Чего?
-- Мне рецепт надо.
-- Какой рецепт?
-- На змеиный яд.
Старушка не поняла.
-- На какой змеиный яд?
Максима толкнула в грудь надежда: старушка хочет спать и, чтобы
отвязаться, подмахнет рецептик.
-- На змеиный яд -- лекарство такое.
-- Я не выписываю рецептов.
-- А кто выписывает?
-- Врач.
-- А когда он будет?
-- В девять. -- Старушка начала терять терпение. -- А для чего те
рецепт-то?
-- А вы не врач?
-- В больницу надо идти за рецептом. А мы не лечим.
-- Так это ж медпункт?
-- Ну и что, что медпункт. Мы -- по травмам. Или сердце у кого... В
больницу надо идти.
-- А у вас печать есть? Больничная...
Старушка рассердилась.
-- Тебе чего надо-то? Что ты привязался ко мне?
-- Ладно, спи.
Максим вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
В девять часов он пошел на стройку, отпросился с работы и направился в
поликлинику.
В бедой стеклянной стенке -- окошечко за окошечком -- белая девушка.
Она долго "заводила" на Максима карточку, потом подала ему талончик. Максим
посмотрел -- четырнадцатая очередь, на тринадцать тридцать.
-- А поближе нету?
-- Нет.
-- Девушка, милая... -- Максим почувствовал, что опять начинает
говорить жалостливым тоном, но остановиться не мог. -- Девушка, дайте мне
поближе, а? Мне шибко надо. Пожалуйста.
Девушка не глядя на него порылась в талончиках, выбрала один, подала
Максиму. И тогда только посмотрела на него. Максиму показалось, что она
усмехнулась.
"Милая ты моя, -- думал растроганный Максим. -- Смейся, смейся --
талончик-то вот он". Его очередь была шестой, на одиннадцать часов. У
кабинета врача сидело человек десять больных; Максим присел рядом с пожилым
мужчиной, у которого была такая застойная тоска в глазах, что, глядя на
него, невольно думалось: "Все равно помрем все".
"Прижало мужика", -- подумал Максим. И опять вспомнил о матери и стал
с нетерпением ждать доктора.
Доктор пришел. Мужчина, еще молодой.
Вышла из кабинета женщина и спросила:
-- У кого первая очередь? Никто не встал.
-- У меня, -- сказал Максим и почувствовал, как его подняла какая-то
сила и повела в кабинет.
-- У вас первая очередь? -- спросил его мужчина с тоской в глазах.
-- Да, -- твердо сказал Максим и вошел в кабинет совсем веселым и, как
ему показалось, очень ловким парнем.
-- Что? -- спросил доктор, не глядя на него.
-- Рецепт, -- сказал Максим, присаживаясь к столу.
Доктор чего-то хмурился, не хотел подымать глаза.
-- Какой рецепт? -- Доктор все перебирал какие-то бумажки.
-- На змеиный яд.
-- А что болит-то? -- Доктор поднял глаза.
-- Не у меня. У меня мать болеет, у нее радикулит. Ей врачи
посоветовали змеиным ядом.
-- Ну, так?..
-- Ну а рецепта нету. А без рецепта, вы сами понимаете, никто не даст.
-- Максиму казалось, что он очень толково все объясняет. -- Поэтому я прошу:
дайте мне рецепт.
Доктора что-то заинтересовало в Максиме.
-- А где мать живет?
-- В Сибири. В деревне.
-- Ну?.. И нужен, значит, рецепт?
-- Нужен. -- Максиму было легко с доктором: доктор нравился ему.
Доктор посмотрел на сестру.
-- Раз нужен, значит, дадим. А, Клавдия Николаевна?
-- Надо дать, конечно.
Доктор выписал рецепт.
-- Он ведь редко бывает, -- сказал он. -- Съезди в двадцать седьмую.
Знаешь где? Против кинотеатра "Прибой". Там может быть.
-- Спасибо. -- Максим пожал руку доктору и чуть не вылетел на крыльях
из кабинета -- так легко и радостно сделалось.
В двадцать седьмой яда не было.
Максим подал рецепт и затаив дыхание смотрел на аптекаря.
-- Нет, -- сказал тот и качнул седой головой.
-- Как "нет"?
-- Так, нет.
-- Так у меня же рецепт... Вот же он, рецепт... Вот же он, рецепт-то!
-- Я вижу.
-- Да ты что, батя? -- с таким отчаянием сказал Максим. -- Мне нужен
этот яд.
-- Так нет же его, нет -- где же я его возьму? Вы же можете соображать
-- нет змеиного яда.
Максим вышел на улицу, прислонился спиной к стене, бессмысленно стал
смотреть в лица прохожих. Прохожие все шли и шли нескончаемым потоком... А
Максим все смотрел и смотрел на них и никак о них не думал.
Потом еще одна мысль пришла в голову Максиму. Он резко качнулся от
стены и направился к центру города, где жил его брат.
Квартира у Игната премиленькая. На стенах множество фотографий Игната;
и так и эдак сидит Игнаха -- самодовольный, здоровый, -- напряженно
улыбается.
Максима встретила жена Игната, молодая крупная женщина с красивым,
ничего не выражающим лицом. Привстала с тахты...
-- Здравствуй, Тамара, -- поздоровался Максим.
-- Здравствуй.
Максим сел в кресло, на краешек.
-- Ты что, не работаешь сегодня? -- спросила Тамара.
-- Отпросился, -- откликнулся Максим, доставая сигареты. -- Можно я
закурю?
-- Кури, я сейчас окно открою.
С улицы в затхленький уют квартиры ворвался шум города.
Максим склонился руками на колени.
-- Ты чего такой? Заболел?
-- Нет. -- Максим распрямился. -- У тебя знакомых аптекарей нет? Или
врач, может?..
-- Н-нет... А зачем тебе?
-- Мать у нас захворала. Надо бы змеиный яд достать, а его нигде нету.
Весь город обошел -- нигде нету.
-- А что с ней?
-- Радикулит, гад такой.
-- Нет у меня таких знакомых. Может, у Игната?..
-- Он скоро приедет?
-- А он не уезжал никуда.
-- Как?.. А мне мать написала...
-- Они хотели ехать... в Болгарию, кажется, а потом отменили. Он там
сейчас -- в цирке.
-- Я тогда пойду к нему. -- Максим встал.
-- Ты что-то не заходишь к нам?..
-- Да все некогда... Ну, пока.
-- Господи, Максим!.. Я совсем забыла сказать: мы же завтра домой
едем. Туда -- к вам.
-- Да?
-- Конечно.
Максим долго стоял в дверях, смотрел на Тамару.
-- У нас Степан пришел, -- к чему-то сказал он.
-- Это который в тюрьме был?
Максим улыбнулся.
-- Он один у нас...
-- Ну да, я понимаю. Он пришел, да?
-- Ага, пришел. А вы когда едете?
-- В восемь, кажется.
-- Я, наверно, успею проводить.
-- Приходи, конечно, -- разрешила Тамара.
-- Ну пока -- до завтра.
-- До свиданья.

Игнат

Вахтер в цирке поднялся навстречу Максиму.
-- Вам к кому?
-- К Воеводину Игнату.
-- У них репетиция идет.
-- Ну и что?
-- Репетиция!.. Как "что"? -- Вахтер вознамерился не впускать.
-- Да пошли вы! -- обозлился Максим, легко отстранил старика и прошел
внутрь.
Прошел пустым, гулким залом.
На арене, посредине, стоял здоровенный дядя, а на нем, одна на другой,
-- изящные, как куколки, молодые женщины.
-- Але! -- возгласил дядя. Самая маленькая женщина на самом верху
встала на руки. -- Гоп! -- приказал дядя. Маленькая женщина скользнула вниз
головой.
Максим замер.
Дядя поймал женщину. И тут с него посыпались все остальные.
Максим подошел к человеку, который бросал в стороне тарелки.
-- Как бы мне Воеводина тут найти?
Человек поймал все тарелки.
-- Что?
-- Мне Воеводина надо найти.
-- На втором этаже. А зачем?
-- Так... Он брат мой.
-- Вон по той лестнице -- вверх. -- Человек снова запустил тарелки в
воздух.
Игнат боролся с каким-то монголом. Монгол был устрашающих размеров.
-- Э-ээ... Друг ситцевый! -- весело орал Игнат. -- У нас так не делают.
Куда ты коленом-то нажал?!
-- Сево? -- спросил монгол.
-- "Сево, сево!" -- передразнил сердито Игнат. -- На душу, говорю,
наступил! Дай-ка я тебе разок так сделаю... Монгол взвыл.
-- А-а!.. Дошло?
Игнат слез с монгола.
-- Максим!.. Здорово. Ну, иди погуляй пока, -- сказал он монголу. -- Я
с брательником поговорю. Здоровый, бугай, а бороться не умеет.
-- Неужели ты его одолеешь? -- усомнился Максим.
-- Хошь, покажу?
-- Да ну его. Игнат, я письмо получил из дома...
Пошли в уборную Игната.
-- ...Але! -- возвещает дядя на манеже. -- Гоп! -- Маленькая женщина
опять бесстрашно скользит вниз.
Человек с испитым лицом бросает вверх тарелки и поет под нос (для
ритма, должно быть):

...Или я не сын страны, --
Или я за рюмку водки
Не закладывал штаны...

Какой-то шут гороховый кричит в пустой зал:
-- А чего вы смеетесь-то? Чего смеетесь-то? Тут плакать надо, а не
смеяться. Во!
-- Ну, как они там? Я ж еду завтра к ним! -- вспомнил Игнат.
-- Мать захворала...
-- Но? Что с ней?
-- Радикулит. Степка пришел.
-- Пришел? Ну, это хорошо. А отец как? Верка...
-- Игнат, надо достать змеиного яда. Матери-то. Я второй день хожу по
городу -- нигде нету.
-- Змеиный яд... Это лекарство, что ли?
-- Но.
-- Тэк, тэк, тэк... -- задумался Игнат. -- Счас я отпущу своего
чайболсана и пойдем ко мне. Попробую дозвониться до кого-нибудь.
Игнат ушел. Максим стал рассматривать фотографии брата на стенах. Их
тут было великое множество -- Игнат так, Игнат эдак: сидит, стоит, борется,
опять стоит и улыбается в аппарат. Лента через плечо, на ленте медали.
-- ...Ну а ты как живешь? -- вернулся Игнат. Стал одеваться.
-- Ничо.
-- Все на стройке вкалываешь?
-- На стройке.
-- Эхх... Максим, Максим...
-- Ладно, брось про это.
-- Чего "брось"-то? Чего "брось"-то? Жалко же мне тебя, дурака. Упрямый
ты, Максим, а -- без толку. Так и загнешься в своем общежитии!
-- Загнусь -- схоронишь. И все дело.
-- Дело нехитрое. А ты лучше подумай -- как не пропасть! Такой
красивый парнина, а...
-- На квартире жениться?
-- Да не на квартире, а -- нормально, чтобы не бегать потом друг к
другу из общежития в общежитие. Что, Нинка -- плохая баба?
-- Для тебя, может, хорошая, для меня -- нет. Вообще, не суйся в мои
дела.
-- Ох ты. Господи!.. "Дела"... Пошли.
Опять прошли пустым залом.
-- Как жизнь, Савелий Иваныч? -- покровительственно-снисходительно
спросил Игнат у вахтера. Игната просто не узнать: в шикарном костюме, под
пиджаком нарядный свитер, походка чуть вразвалочку -- барин.
Вахтер заулыбался.
-- Спасибо, Игнат Ермолаич. Хорошо.
-- От это правильно! -- похвалил Игнат.
Пошли к троллейбусу.
-- Мне же тебе помочь охота, дура. Давай разберемся...
-- Сам разберусь.
-- Вижу, как ты разбираешься. Два года на стройке вкалывать, и все
разнорабочим. Разобрался, называется, что к чему.
-- Чем же моя работа хуже твоей?
-- Ну, конечно, -- научили. У тебя своя-то башка должна быть на плечах
или нет?
Они разговаривают мирно, не привлекая ничьего внимания.
Сели в троллейбус.
Игнат оторвал билеты. Сели на свободное сиденье.
-- Ведь тебе уж, слава те Господи, двадцать пять. А ты еще -- ничем
ничего: штанов лишних нету. Заколачиваешь девяносто рублей -- и довольный.
Устроился бы по-человечески -- хоть вздохнул бы маленько. А то ведь на себя
не похож стал. Я ж помню, какой ты в солдатах ко мне приходил -- любо
поглядеть.
Сошли с троллейбуса, пошли двором к подъезду.
-- Там, глядишь, курсы бы какие-нибудь кончил... Жить надо начинать,
Максим. Пора.
Стали подниматься в лифте.
-- Я старше вас и больше вашего хлебнул. Поэтому и говорю вам... А вы
-- что Степан, что ты -- упретесь как бараны и ничего слушать не желаете.
Приехали.
Игнат позвонил.
Открыла Тамара.
-- Цыпонька! Лапочка!.. Что же ты сидишь-то? Я думал, у тебя тут дым
коромыслом. Надо ж собираться в дорогу-то!
-- А у меня все собрано.
-- А подарки! Верке-то надо взять чего-нибудь. Давай, давай, а то
магазины закроют, останемся на бобах. Быстро! Не скупись -- платье
какое-нибудь.
Тамара стала одеваться.
-- Вот сапоги купил тяте! -- похвалился Игнат. -- Глянь. Обрадуется
старик. А это шаль -- матери... Она здорово хворает-то?
-- Лежит. Ногу, говорит, к затылку подводит.
Игнат сел к телефону. Заговорил миролюбиво:
-- Я хочу, чтоб Воеводины жили не хуже других. Что, мы у Бога телка
съели, чтоб нам хуже других жить? Чтоб собрались мы, допустим, с тобой на
праздник погулять, так не хуже разных там... Чтоб семьи были -- все честь
по чести. А то придешь -- голодранец голодранцем, аж совестно...
-- Если совестно, не якшайся, никто тебя не заставляет.
-- Але! -- заговорил в трубку Игнат. -- Коля? Коль... у меня мать,
оказывается, приболела... Ты бы не мог там достать змеиного яда... Ага.
Ну-ка, поинтересуйся. Жду. Совестно, Максим, совестно -- честно тебе
говорю...
Максим резко встал и пошел к выходу.
-- Куда ты?
Вместо ответа Максим крепко хлопнул дверью.

Так же решительно, как шел от двадцать седьмой аптеки, Максим пошел
снова туда.
Подошел к старичку аптекарю.
-- Я к вашему начальнику пройду.
-- Пожалуйста, -- любезно сказал аптекарь. -- Вон в ту дверь. Он как
раз там.
Максим пошел к начальнику.
В кабинете заведующего никого не было. Была еще одна дверь, Максим
толкнул в нее и ударил кого-то по спине.
-- Сейчас, -- сказали за дверью.
Максим сел на стул.
Вошел низенький человек, с усами, с гладко выбритыми, до сияния,
жирненькими щеками, опрятный, полненький, лет сорока.
-- Что у вас?
-- Вот. -- Максим протянул ему рецепт.
Заведующий повертел в руках рецепт.
-- Не понимаю...
-- Мне такое лекарство надо. -- Максим поморщился -- сердце защемило.
-- У нас его нет.
-- А мне надо. У меня мать хворает. -- Максим смотрел на заведующего
немигающими глазами: чувствовал, как глаза наполняются слезами.
-- Но если нет, что же я могу сделать?
-- А мне надо. Я не уйду отсюда, понял? Я вас всех ненавижу, гадов!
Заведующий улыбнулся.
-- Это уже серьезнее. Придется найти. -- Он сел к телефону и, набирая
номер, с любопытством поглядывал на Максима. Максим успел вытереть глаза и
смотрел в окно. Ему было стыдно, он жалел, что сказал последнюю фразу.
-- Алле! -- заговорил заведующий. -- Петрович? Здоров. Я это, да.
Слушай, у тебя нет... -- тут он сказал какое-то непонятное слово. -- Нет?
У Максима сдавило сердце.
-- Да нужно тут... пареньку одному... Посмотри, посмотри... Славный
парень, хочется помочь.
Максим впился глазами в лицо заведующего. Заведующий беспечно вытянул
губы трубочкой -- ждал.
-- Да? Хорошо, тогда я подошлю его. Как дела-то? Мгм... Слушай, а что
ты скажешь... А? Да что ты? Да ну?..
Пошел какой-то базарный треп: кто-то заворовался, кого-то сняли и
хотят судить, какого-то Борис Михалыча. Максим смотрел в пол, чувствовал,
что плачет, и ничего не мог сделать -- плакалось. Он крепко устал за эти два
дня. Он молил Бога, чтобы заведующий подольше говорил, -- может, к тому
времени он перестанет плакать, а то хоть сквозь землю проваливайся со
стыда. А если сейчас вытереть глаза, значит, надо пошевелиться и тогда
заведующий глянет на него и увидит, что он плачет.
"Вот морда! Вот падла!" -- ругал он себя. Он любил сейчас заведующего,
как никого никогда, наверное, не любил.
Заведующий положил трубку, посмотрел на Максима. Максим нахмурился,
шаркнул рукавом пиджака по глазам и полез в карман за сигаретой. Заведующий
ничего не сказал, написал записку, встал... Максим тоже встал.
-- Вот по этому адресу... спросите Вадим Петровича. Не отчаивайтесь,
поправится ваша мама.
-- Спасибо, -- сказал Максим. Горло заложило, и получилось, что Максим
пискнул это "спасибо". Он нагнул голову и пошел из кабинета, даже руки не
подал начальнику.
"Вот те ж морда!" -- - поносил он себя. Ему было стыдно, и он был очень
благодарен начальнику.
На другой день рано утром к Максиму влетел Игнат. Внес с собой шум и
прохладу политых асфальтов.
-- Максим!.. Я поехал! Будешь провожать-то?..
Максим вскочил с кровати.
-- Я быстро. А яд-то я достал вчера! Я сейчас...
-- Давай. Только -- одна нога здесь, другая там! -- орал Игнат. --
Пятнадцать минут осталось. Жена сейчас икру мечет в вагоне. Я тоже достал
флакон.
-- Она уже там, Тамара-то? -- Максим прыгал по комнате на одной ноге,
стараясь другой попасть в штанину.
-- Там.
-- Сейчас... мигом. Мы в магазин не успеем заскочить? Хотел тоже
каких-нибудь подарков...
-- Да ты что! -- взревел Игнат. -- Я что, по шпалам жену догонять
буду?!
-- Ладно, ладно...
Побежали вниз, в такси.
-- Друг, -- взмолился Игнат. -- Десять минут до поезда. Жми на всю
железку! Плачу в трехкратном размере.
Жена ждала Игната у вагона. Оставалось полторы минуты. Она вся
изнервничалась.
-- Игнат, это... это черт знает что такое, -- встретила она мужа со
слезами на глазах. -- Я хотела чемоданы выносить.
-- Порядок! -- весело гудел Игнат. -- Максим, пока! Крошка, цыпонька,
-- в вагон.
Поезд тронулся.
-- Будь здоров, Максим!
Максим пошел за вагоном.
-- Игнат, передай там: я, может, тоже скоро приеду! Не забудь, Игнат!
-- Не-ет!
Максим остановился.
Поезд набирал ходу.
Максим опять догнал вагон и еще раз крикнул:
-- Не забудь, Игнат, скажи -- приеду!
-- Передам!
Надо было уже бежать за вагоном.
-- Игнат, скажи!..
Но Игнат уже не слышал.
Уже расходились с перрона люди.
А Максим все стоял и смотрел вслед поезду.
...Уже никого почти не осталось на перроне, а Максим все стоял. Смотрел
в ту сторону, куда уехал брат. Там была Родина.
Летит степью поезд.
Кричит...

...Игнат пинком распахнул ворота, оглядел родительский двор и гаркнул
весело:
-- Здорово, родня!
Тамара, стоящая за ним, сказала с упреком:
-- Неужели нельзя потише?.. Что за манера, Игнатий!
-- Ничего-о, -- загудел Игнат. -- Сейчас увидишь, как обрадуются.
Э-э... А дом-то новый у них! Я только счас заметил. Степка с отцом
развернулись...
Из дома вышел Ермолай Воеводин... Тихо засмеялся и вытер рукавом глаза.
-- Игнаха, хрен моржовый, -- сказал он и пошел навстречу Игнату.
Игнат бросил чемодан... Облапили друг друга, трижды крест-накрест --
поцеловались. Ермолай опять вытер глаза.
-- Как надумал-то?
-- Надумал...
-- Сколько уж не был! Лет пять, однако. Мать у нас захворала,
знаешь?.. В спину что-то вступило... -- Отец и сын глядели друг на друга, не
могли наглядеться. О Тамаре совсем забыли. Она улыбалась и с интересом
рассматривала старика.
-- А это жена, что ли? -- спросил наконец Ермолай.
-- Жена, -- спохватился Игнат. -- Познакомься.
Женщина подала старику руку... Тот осторожно пожал ее.
-- Тамара.
-- Ничего, -- сказал Ермолай, окинув оценивающим взглядом Тамару --
Красивая.
-- А?! -- с дурашливой гордостью воскликнул Игнат.
-- Пошли в дом, чего мы стоим тут! -- Ермолай первым двинулся к дому.
-- Степка-то наш пришел, окаянная душа.
-- Как мне называть его? -- тихо спросила Тамара мужа. Игнат захохотал.
-- Слышь, тять!.. Не знает, как называть тебя, -- сказал он. Ермолай
тихо засмеялся.
-- Отцом вроде довожусь. -- Он взошел на крыльцо, заорал в сенях: --
Мать, кто к нам приехал-то!
В избе, на кровати, лежала мать Игната. Увидела Игната, заплакала.
-- Игнаша, сынок... приехал?
Сын наскоро поцеловал мать и полез в чемодан. Гулкий, сильный голос его
сразу заполнил всю избу.
-- Шаль тебе привез... пуховую. А тебе, тять, -- сапоги. А это --
Верке. А это -- Степке. Все тут живы-здоровы?..
Отец с матерью, для приличия снисходительно сморщившись, с интересом
наблюдали за движениями сына -- он все доставал и доставал из чемодана.
-- Все здоровы. Мать вон только... -- Отец протянул длинную руку к
сапогам, бережно взял один и стал щипать, мять, поглаживать добротный хром.
-- Ничего товар... Степка износит. Мне уж теперь ни к чему такие.
-- Сам будешь носить. Вот Верке еще на платье. -- Игнат выложил все,
присел на табурет. Табурет жалобно скрипнул под ним. -- Ну, рассказывайте,
как живете? Соскучился без вас. Как Степка-то?
-- Соскучился, так раньше бы приехал.
-- Дела, тятя.
-- "Дела"... -- Отец почему-то недовольно посмотрел на молодую жену
сына. -- Какие уж там дела-то!
-- Ладно тебе, отец, -- сказала мать. -- Приехал -- и то слава Богу.
-- Ты говоришь -- какие там дела! -- заговорил Игнат, положив ногу на
ногу и ласково глядя на отца. -- Как тебе объяснить?.. Вот мы, русские, --
крепкий ведь народишко! Посмотришь на другого -- черт его знает!.. -- Игнат
встал, прошелся по комнате. -- Откуда что берется! В плечах -- сажень,
грудь как у жеребца породистого -- силен! Но чтобы научиться владеть этой
силой, выступить где-то на соревнованиях -- Боже упаси! Он будет лучше в
одиночку на медведя ходить. О культуре тела -- никакого представления.
Физкультуры боится, как черт ладана. Я же помню, как мы в школе
профанировали ее.
С последними словами Игнат обратился к жене.
Тамара заскучала и стала смотреть в окно.
-- ...Поэтому, тятя, как ты хошь думай, но дела у меня важные. Поважнее
Степкиных.
-- Ладно, -- согласился отец. Он слушал невнимательно. -- Мать, где там
у нас?.. В лавку пойду...
-- Погоди, -- остановил его Игнат. -- Зачем в лавку? Вот и эту привычку
тоже надо бросать русскому народу: чуть что -- сразу в лавку. -- Но отец так
глянул на него, что он сразу отступил, махнул рукой, вытащил из кармана
толстый бумажник, шлепнул на стол. -- На деньги.
Отец обиженно приподнял косматые брови.
-- Ты брось тут, Игнаха... Приехал в гости, -- значит, сиди помалкивай.
Что у нас, своих денег нету?
Игнат засмеялся.
-- Ты все такой же, отец.
-- Какой?
-- Ну... такой же.
-- Да ладно вам -- сцепились. Что вас лад-то не берет? -- вмешалась
мать. -- Иди в лавку-то. Пошел -- дак иди.
Ермолай ушел.
-- Сынок... не хотела уж при им спрашивать: как там Максим-то?
-- Максим?.. Честно говорить?
-- Господи, ну дак а как же?
-- Плохо.
Мать вздохнула.
-- А что шибко-то плохо?
-- Плохо, потому что дурак... И не слушается. Причем... колосс --
сильный, конечно, парень... Приходит как-то с девушкой -- ничего, хорошая
девушка... -- Игнат повернулся к жене. -- А? Нинка-то.
-- Да.
-- Двухкомнатная квартира с удобствами, в центре -- это же!.. Ну,
думаю, поумнел парень. Вызвал его на кухню. "Ты, -- говорю, -- опять не
сваляй дурака". А девка -- без ума от него. Ну и что? Через неделю -- конец:
горшок об горшок -- и кто дальше. Наш Макся затеял. Она мне звонила потом,
девка-то. Чуть не плачет. "Вы, -- говорит, -- скажите ему, Игнатий Ермолаич,
чтобы он не уходил". Скажи ему -- хлопнет дверью и поминай как звали.
Матери тяжело было слышать все это про младшего сына. Она не
разбиралась в перипетиях дел городских сыновей, ей было горько за младшего.
-- Осподи, осподи, -- опять вздохнула она. -- Помог бы уж там ему
как-нибудь.
-- Да не хочет! -- искренне воскликнул Игнат. -- Ну скажи ей: не
стараюсь, что ли!
-- Это верно... мамаша: он не хочет никого слушать.
-- Отцу-то уж не говорите про него.
В сенях загремело ведро. Шаги...
-- Верка идет, -- сказала мать.
-- Она где работает-то?
-- Дояркой.
Вошла немая... Всплеснула руками, увидела брата, кинулась к нему.
Расцеловала.
-- От она... От мы как. От как, -- приговаривал Игнат, чуть уклоняясь
от поцелуев. -- От мы как брата любим... Ну та... Ну, хватит... Познакомься
вот с женой моей.
Вера поглядела на Тамару. "Спросила": "Вот это твоя жена?"
-- Ну. А что?.. -- Игнат показал: "Хорошая?"
Вера закивала головой и начала целовать Тамару. Тамара улыбалась
смущенно.
-- Пойдемте, я вам платье привезла, -- сказала она. Вера не поняла.
-- Верка, иди в горницу -- платье мерить.
Вера всплеснула руками и запрыгала по избе, счастливая.
Все были довольны.
-- Да хватит скакать-то! -- притворно рассердилась мать. -- Прям уж
обрадуется, так удержу нету.
Тамара с немой ушли в горницу.
-- Так у тебя что со здоровьем-то? Да! Я ж лекарство привез -- змеиный
яд-то, ты просила.
-- Вот хорошо-то, сынок, спасибо тебе... Может, подымусь теперь.
Радикулит -- измучилась вся. А сказали тут...
Пришел Ермолай.
-- А Степан все плотничет? -- продолжал расспрашивать Игнат, расхаживая
по прихожей в избе.
Отвечал теперь отец:
-- Плотничает, ага. Коровник счас рубют. Ничо, хорошо получают. Этта
девяносто рублишек принес. Куда с добром!
-- Не закладывает?
-- Бывает маленько... Так ведь оно что -- дело холостое. Соберутся с
ребятами, заложут.
-- Жениться-то собирается?
-- А мы знаем? Помалкивает. Да женится... куда девается... Садись,
пока суд да дело -- пропустим маленько.
-- Подождали бы Степку-то.
-- Мы по маленькой... Садись.
Из горницы вышла немая в новом платье. Вышла торжественная и смотрела
на всех вопросительно и удивленно. И в самом деле, она сделалась вдруг очень
красивой. Молча смотрели на нее. Она прошлась раз-другой... сама не
выдержала важности момента, опять запрыгала, поцеловала брата. Потом
побежала в горницу, привела Тамару и стала показывать ее всем и хвалить --
какая она добрая, хорошая, умная.
Тамаре неловко стало.
Игнат был доволен.
Вера потащила Тамару на улицу, мыча ей что-то на ходу.
...Выпили маленько.
Ермолай склонился головой на руки, сказал с неподдельной грустью:
-- Кончается моя жизнь, Игнаха. Кончается, мать ее... А жалко.
-- Почему такое пессимистическое настроение?
Отец посмотрел на сына.
-- А ты, Игнат, другой стал, -- сказал он. -- Ты, конечно, не замечаешь
этого, а мне сразу видно.
Игнат смотрел трезвыми глазами на отца, внимательно слушал.
-- Ты вот давеча вытащил мне сапоги... Спасибо, сынок! Хорошие
сапоги...
-- Не то говоришь, отец, -- сказал Игнат. -- При чем тут сапоги?
-- Не обессудь, если не так сказал, -- я старый человек. Ладно, ничего.
Степка скоро придет, брат твой... Он плотничает. Ага. Но, однако, он тебя
враз сломит, хоть ты и про физкультуру толкуешь. Ты жидковат против Степана.
Куда там...
Игнат засмеялся: к нему вернулась его необидная
веселость-снисходительность.
-- Посмотрим, посмотрим, тятя.
-- Давай еще по маленькой, -- предложил отец.
-- Нет, -- твердо сказал Игнат.
-- Вот сын какой у тебя! -- не без гордости заметил старик, обращаясь
к жене. -- Наша порода -- Воеводины. Сказал "нет" -- значит, все. Гроб. Я
такой же был. Вот Степка скоро придет.
-- Ты, отец, разговорился что-то, -- урезонила жена старика. -- Совсем
уж из ума стал выживать. Черт-те чего мелет. Не слушай ты его, брехуна,
сынок.
Пришли Вера с Тамарой. Тамара присела к столу, а Вера начала что-то
"рассказывать" матери. Мать часто повторяла "Ну, ну... Батюшки мои! Фу ты
Господи!"
-- Не такой уж ты стал, Игнаха. Ты не обижайся, -- повернулся он к
Тамаре. -- Он сын мне. Только другой он стал.
-- Перестал бы, отец, -- попросила мать.
-- Ты лежи, мать, -- беззлобно огрызнулся старик. -- Лежи себе,
хворай. Я тут с людями разговариваю, а ты нас перебиваешь.
Тамара поднялась из-за стола, подошла к комоду стала разглядывать
патефонные пластинки. Ей, видно, было неловко.
Игнат тоже встал... Завели патефон. Поставили "Грушицу".
Все замолчали. Слушали.
Старший Воеводин смотрел в окно, о чем-то невесело думал.
Вечерело. Горели розовым нежарким огнем стекла домов. По улице,
поднимая пыль, прошло стадо. Корова Воеводиных подошла к воротам,
попробовала поддеть их рогом -- не получилось. Она стояла и мычала. Старик
смотрел на нее и не двигался. Праздника почему-то не получилось. А он
давненько поджидал этого дня -- думал, будет большой праздник. А сейчас
сидел и не понимал: почему же не вышло праздника? Сын приехал какой-то не
такой... В чем не такой? Сын как сын, подарки привез. И все-таки что-то не
то.
-- Сейчас Степка придет, -- сказал он. Он ждал Степку. Зачем ему нужно
было, чтобы скорее пришел Степка, он не знал.
Молодые ушли в горницу; унесли с собой патефон. Игнат прихватил туда же
бутылку красного вина и закуску.
-- Выпью с сестренкой, была не была! Хотя вредно вообще-то.
-- Давай, сынок, это ничего. Это полезно, -- миролюбиво сказал отец.
Начали приходить бывшие друзья и товарищи Игната. Пришло несколько
родных. Тут-то бы и начаться празднику. А праздник все не наступал.
Приходили, здоровались со стариком и проходили в горницу, заранее улыбаясь.
Скоро там стало шумно, гудел снисходительный могучий бас Игната, смеялись
женщины, дребезжал патефон. Двое дружков Игната сбегали в лавку и вернулись
с бутылками и кульками.
-- Сейчас Степка придет, -- сказал старик. Не было у него на душе
праздника, и все тут.
Пришел наконец Степка. Загорелый, грязный...
-- Игнаша наш приехал, -- встретил его отец.
-- Я уж слышал, -- сказал Степан, улыбнулся и тряхнул русыми спутанными
волосами.
Старик поднялся из-за стола, хотел идти в горницу, но сын остановил
его:
-- Погоди, тять, дай я хоть маленько сполоснусь. А то неудобно даже.
-- Ну, давай, -- согласился отец. -- А то верно -- он нарядный весь,
как это... как артист.
И тут из горницы вышел Игнат с женой.
-- Брательник! -- заревел Игнат, растопырив руки. -- Степка! -- И пошел
на него.
Степка засмеялся, переступил с ноги на ногу, -- видно, застеснялся
Тамары.
Игнатий облапил его.
-- Замараю, слушай, -- Степка пытался высвободиться из объятий брата,
но тот не отпускал.
-- Ничего-о!.. Это трудовая грязь, братка! Дай поцелую тебя, окаянная
душа! Соскучился без вас.
Братья поцеловались.
Отец смотрел на сыновей, и по щекам его катились светлые, крупные
слезы. Он вытер их и громко высморкался.
-- Он тебе подарки привез, Степка, -- громко и хвастливо сказал он,
направляясь к чемоданам.
-- Брось, тятя, какие подарки! Ну, давай, что ты должен делать-то?
Делай скорей! Выпьем сейчас с тобой! Вот! Видела Воеводиных? -- Игнат
легонько подтолкнул жену к брату. -- Знакомьтесь.
Степка даже покраснел -- не знал: подавать яркой женщине грязную руку
или нет. Тамара сама взяла его руку и крепко пожала.
-- Он у нас стеснительный перед городскими, -- пояснил отец. -- А мне
-- хоть бы хны!
Степка осторожно кашлянул в кулак, негромко, коротко засмеялся: готов
был провалиться сквозь землю от таких объяснений отца.
-- Тятя... скажет тоже.
-- Иди умывайся, -- подсказал отец.
-- Да, пойду маленько... того... -- обрадовался Степан. И пошел в сени.
Игнат двинулся за ним.
-- Пойдем, полью тебе по старой памяти.
Отец тоже вышел на улицу.
Умываться решили идти на Катунь -- она протекала под боком, за
огородами.
-- Искупаемся, -- предложил Игнат и похлопал себя ладонями по могучей
груди,
Шли огородами по извилистой, едва приметной тропке в буйной
картофельной ботве. Отец -- сзади сыновей.
-- Ну, как живете-то? -- басил Игнат, шагая вразвалку между отцом и
братом. Он все-таки изрядно хватил там, с друзьями.
Степка улыбался. Он был рад брату.
-- Ничего.
-- Хорошо живем! -- воскликнул отец. -- Не хуже городских.
-- Ну и слава Богу! -- с чувством сказал Игнат. -- Степан, ты, говорят,
нагулял тут силенку?
-- Какая силенка!.. Скажешь тоже. Как ты-то живешь?
-- Я хорошо, братцы! Я совсем хорошо. Как жена моя вам? Тять?
-- Ничего. Я в них не шибко понимаю, сынок. Вроде ничего.
-- Хорошая баба, -- подхватил Игнат. -- Человек хороший.
-- Шибко нарядная только. Зачем так?
Игнат оглушительно захохотал.
-- Обыкновенно одета! По-городскому, конечно. Поотставали вы в этом
смысле.
-- Чего-то ты много хохочешь, Игнат, -- заметил старик, -- как дурак
какой.
-- Рад, поэтому смеюсь.
-- Рад... Мы тоже рады, да не ржем, как ты. Степка вон не рад, что ли?
А он улыбается -- и все.
-- Ты когда жениться-то будешь, Степка? -- спросил Игнат.
-- Не уйдет, куда торопиться.
Пришли к реке.
Игнат первый скинул одежду; обнажив свое красивое тренированное тело,
попробовал ногой воду, тихонько охнул.
-- Мать честная! Вот это водичка!
-- Что? -- Степан тоже разделся. -- Холодная?
-- Ну-ка, ну-ка? -- заинтересовался Игнат. Подошел к брату и стал его
похлопывать и осматривать со всех сторон, как жеребца. Степка терпеливо
стоял, смотрел в сторону, беспрерывно поправляя трусы, улыбался.
-- Есть, -- закончил Игнат. -- Есть, братишка. Давай попробуем?
-- Да ну! -- Степка недовольно тряхнул волосами.
-- А чего, Степка? Поборись! -- Отец с укором смотрел на младшего. --
Не под бабой лежать...
-- Бросьте вы, на самом деле, -- упрямо и серьезно сказал Степка. --
Чего ради сгребемся? На смех людям?
-- Тьфу! -- рассердился отец. -- Ты втолкуй ему, Игнат, ради Христа! Он
какой-то телок у нас -- всего стесняется.
-- А чего тут стесняться-то! Если б мы какие-нибудь дохлые были, тогда
действительно стыдно.
-- Объясни вот ему!
Степка нахмурился и пошел к воде. Сразу окунулся и поплыл, сильно
загребая огромными руками; вода вскипала под ним.
-- Силен! -- с восхищением сказал Игнат.
-- Я же тебе говорю! Он бы тебя уложил.
-- Не знаю, -- не сразу ответил Игнат. -- Силы у него больше, это ясно.
Отец сердито высморкался на песок. Игнат постоял еще немного и тоже
полез в воду А отец пошел вниз по реке, куда выплывал Степка. Когда тот
вышел на берег, они о чем-то негромко и горячо разговаривали. Отец
доказывал свое, даже прижимал к груди руки. Игнат подплыл к ним, они
замолчали.
Игнат вылез из воды и задумчиво стал смотреть на далекие синие горы,
на многочисленные острова.
-- Катунь-матушка, -- негромко сказал он.
Степка и отец тоже посмотрели на реку.
На той стороне на берегу сидела на корточках баба с высоко задранной
юбкой, колотила вальком по белью; ослепительно белели ее тупые круглые
коленки.
-- Юбку-то опусти маленько, ай! -- крикнул старик.
Баба подняла голову, посмотрела на Воеводиных и продолжала молотить
вальком белье.
-- Вот халда! -- с возмущением негромко сказал старик. -- Хоть бы хны
ей!
Братья стали одеваться.
Хмель у Игната прошел. Ему что-то грустно стало.
-- Чего ты такой? -- спросил Степка, у которого, наоборот, было очень
хорошее настроение.
-- Не знаю. Так просто.
-- Не допил, поэтому, -- пояснил старик. -- Ни два ни полтора
получилось.
-- Черт его знает. Не обращайте внимания. Давайте посидим, покурим...
Сели на теплые камни... Долго молчали, глядя на волны. Солнце село на
той стороне, за островами. Трое смотрели на родную реку, думали каждый
свое... Игнат присмирел.
-- Что, Степа? -- негромко сказал он.
-- Ничего, -- Степка бросил камешек в воду.
-- Все строгаешь?
-- Строгаем.
Игнат тоже бросил в воду камень. Помолчали.
-- Жена у тебя хорошая, -- сказал Степан. -- Красивая.
-- Да? -- Игнат оживился, с любопытством, весело посмотрел на брата.
Сказал неопределенно: -- Ничего. Тяте вон не нравится.
-- Я не сказал, что не нравится, чего ты зря? -- Старик неодобрительно
посмотрел на Игната. -- Хорошая женщина. Только, я считаю, шибко фартовая.
Игнат захохотал.
-- Ты у нас приблатненный, тять! Ты знаешь, что такое фартовая-то?
Отец отвернулся к реке, долго молчал -- обиделся. Потом повернулся к
Степке и сказал сердито:
-- Зря ты не поборолся с ним. Ну хоть в ухо стукнитесь?
-- Вот привязался! -- удивился Степка. -- Ты что?
-- Заело что-то тятю, -- сказал Игнат. -- Что-то не нравится ему.
-- Что "не нравится"? -- повернулся к нему отец.
-- Не знаю. На душе у тебя что-то не так, я же вижу.
-- Ты шибко грамотный стал, прямо спасу никакого нет. Все ты видишь,
все понимаешь!
-- Будет вам! -- сказал Степка. -- Чего взялись? Нашли время...
-- Да ну его! -- Отец высморкался и полез за кисетом. -- Приехал,
расхвастался тут... Подарков навез, подумаешь!
Игнат даже растерялся.
-- Тять, да ты что, на самом деле?
Степан незаметно толкнул его в бок -- "не лезь".
-- А то -- уехали, на метре там разъезжают!.. "Хорошо живем!" Ну и
живите, хрен с вами! Тот дурак молодой -- тоже... Чего ты его сманил туда,
Максима-то? Что он там ошивается? Гнать его надо оттуда, а ты подучиваешь,
как ему скорей квартиру с сортиром получить. Умник!
-- Ну и тут тоже -- не рай, -- рассердился и Игнат. -- Что он тут будет
делать, молодой парень? Ни выйти никуда...
-- А Степка что делает?
-- И Степке, думаю, не сладко... Привык просто. Невелика услада --
топором всю жизнь махать.
-- Дак если уж вы там такие умные стали -- приезжайте, садитесь на
машины да работайте. Вон их сколько!.. Город без вас не обедняет, я думаю. И
жизнь счас здесь вовсе не такая уж захирелая. Самим ее надо делать, а не
гоняться за рублем сломя голову. Или вы на готовенькое приедете?
Трепачи!.. Да еще хвастаются приезжают... Подарки везут. Нужны они мне,
твои подарки, как гармошка попу. Поп, он с кадилой проживет, а мы без твоих
хромовых сапог обойдемся.
-- Ну тять... я не знаю. Я хотел как лучше...
-- "Лучше"... Умные люди делом занимаются -- вот это лучше. А ты
дурочку валяешь. И не совестно? Сильный, дак иди вон лес валить -- там
нуждаются. Кто ее тебе дал, силушку-то? Где ты ее взял?.. Здесь? Здесь и
тратить надо. А ты -- хвост дудочкой и завеялся в город: смотрите, какой я
сильный! Бесстыдник! Дед твой был бы живой, он бы тебе показал силу. Он бы
тебя в узелок завязал с твоей силой, хоть и старик был. У него вот была
сила! Дак его добром люди споминают, не зря прожил. А ты только людей
смешить ездишь по городам. "Культура тела"! Он вот зря не хочет стукнуться с
тобой, -- Ермолай показал на Степана, -- а то бы ты улетел со своей
культурой тела... в воду вон.
-- Ну хватит. -- Степан поднялся. -- Тять, пошли домой.
-- У тебя деньги есть? -- спросил тот.
-- Есть. Пошли.
Старик поднялся и не оглядываясь пошел первым по тропке, ведущей к
огородам. Игнат и Степан шли сзади.
-- Чего он? -- Игната не на шутку встревожило настроение отца...
-- Так... Ждал тебя долго. Сейчас пройдет. Песню спой с ним
какую-нибудь.
-- Какую песню? Я их перезабыл все. А ты поешь с ним песни?
-- Да я ж шутейно. Я сам не знаю, чего он... Пройдет.
Опять шли огородом друг за другом, молчали. Игнат шел за отцом, смотрел
на его сутулую спину.
-- У него, что, слушай, -- действительно одно плечо ниже или пиджак так
идиотски пошит? -- спросил Игнат тихонько.
Степан посмотрел на отца, пожал плечами.
-- Не знаю. Что-то не замечал.

...Утро. Степан с отцом вкапывали на дворе большой воротный столб.
Подошли плотники с топорами и ножовками за поясами. Поздоровались.
-- Чего это вы? -- спросил один из плотников. -- С утра пораньше...
Ермолай нахмурился и ничего не сказал. Степан усмехнулся.
-- Братенъ вчера силенку пробовал.
-- Неужели выдернул? Не может быть...
Ермолай строго посмотрел на того, кто усомнился.
-- Может, попробуешь поборешься с ним?
-- Из меня борец...
-- Он с женой приехал?
-- С женой, -- ответил Степан. -- Жена мировая.
-- Здорово гульнули вчера?
-- Маленько гульнули, -- хотел соскромничать Ермолай и тут же добавил:
-- Ефим Галюшкин на карачках домой ушел. Седня прибежал похмеляться,
говорит: все руки вчера отдавили.
Посмеялись.
-- Ну-ка, помогите.
Взялись за столб, подняли насколько можно и всадили в ямку.
-- Будь здоров, Игнаха, -- сказал при этом один из плотников. -- Валяй
на здоровье городских силачей, чтоб знали наших.
Ермолай разгладил бороду.
-- У его шешнадцать орденов одних, -- сказал он. -- Вчера фотокарточку
показывал.
-- Медалей, -- поправил Степан.
-- Ну -- медалей. Какого-то немца так, говорит, приложил -- у того аж
в пояснице что-то хрустнуло. Весь в меня, подлец. Я в парнях когда был,
одного сосняковского мужика задел, подрались чего-то с ними, -- он весь свой
век одним ухом не слышит. А счас вот...
-- Ну, доделаешь тут, -- сказал Степан. -- Пойду. -- Он пошел в дом за
топором.
-- Красивая, говоришь, жена?
-- Да им глянется, а мне что?.. Восемьдесят рублишек ухнули вчера, --
опять вернулся Ермолай к волнующей его теме. -- Было дело.
-- А где жена-то работает? Тоже циркачка?
-- А шут ее знает, я не спросил. Ничо, уважительная бабенка. Меня --
"папаша", "папаша"... Весь вечер от меня не отходила. Одетая с иголочки.
Спят ишо. -- Ермолай кивнул на дом.
Вышел Степан. Улыбался.
-- Проснулся. Рассол дует.
Еще когда мужики только подошли, из дома вышла немая Вера, увидела
посторонних, вернулась, надела вчерашнее дареное платье и прошлась по
двору, вроде по делу. Потом ушла в дом, опять сняла его и пошла на работу в
своем обычном.
...Шли по улице неторопливо. Разговаривали.
-- Про Москву-то рассказывал? -- все пытали Степана.
-- Говорил маленько...
-- А вот чо, правда или нет, говорят, на Кремле-то часы величиной с
колесо? -- спросил один невысокий, болезненный на вид мужичок.
-- Я слыхал -- больше, -- возразил другой.
-- Дык тогда какую же надо пружину, чтоб они ходили?
-- Может, они не от пружины ходют. Может, специально движок
какой-нибудь есть.
Немая, которая шла с ними вместе, свернула в переулок. Под селом, из-за
гор, вставало огромное солнце. Там и здесь хлопали калитки, выходили на
работу. Ночью прошел небольшой дождик. Умытая земля парила под первыми
лучами, дышала всей грудью. Идут улицей плотники -- строить.
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Энергичные люди

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

Сатирическая повесть для театра

Жил-был на свете Аристарх Петрович Кузькин, и жила-была жена его, Вера
Сергеевна... Впрочем, почему -- жили, они и теперь живут, а это и есть
рассказ про их жизнь: какая случилась с ними и с их друзьями непредвиденная
печальная история. Обоим им под сорок, конкретные, жилистые люди; у
Аристарха Петровича интеллигентная плешь, маленькие, сведенные к носу глаза,
он большой демагог, не лишен честолюбия. Вера Сергеевна -- тоже демагог; но
нет того мастерства, изящества, как у Аристарха Петровича, она из рабочей
семьи, но тоже очень честолюбива и обидчива. Он и она -- из торговой сети,
он даже что-то вроде заведующего, что ли, она -- продавщица ювелирного
магазина "Сапфир". Была у них трехкомнатная квартира. Все было бы хорошо,
но... Про это "но" много уже рассуждали -- да: НО... Аристархушка крепко
пил.
И пил, собака, изобретательно.

ВЕЧЕР, КОТОРЫЙ НЕЗАМЕТНО ПРЕВРАЩАЕТСЯ В НОЧЬ

Аристарх назвал гостей пять человек, заставили письменный стол
шампанским, коньяком, икрой в баночках... В комнате у Аристарха накурено и
шумно -- что-то такое, кажется, обмывали, может быть, автомобильные
покрышки, потому что в коридоре лежали автомобильные покрышки, пять штук.
Вера Сергеевна много боролась с пьянством мужа, обозлилась вконец и
отрешилась. Сидела в своей комнате и смотрела телевизор, нарочно запустив
его на полную громкость, чтобы хоть как-то помешать этим идиотам, которые
шумели в комнате Аристарха.
Гости шумели.
-- Ты ль меня, я ль тебя любить буду!.. -- пел один, вовсе лысый; и все
одно: "ты ль меня, я ль тебя..."
-- Ну, полетели?! Вы, полетели?! -- приставал ко всем курносый человек
в очках и смеялся, и махал руками, как птица, и все звал: -- Ну, полетели?!
-- Рано, рано, -- говорил Аристарх. -- Тут еще полно всяких мошек.
Похоже, этот курносый хотел затеять какую-то знакомую игру, в
перелетных птиц, что ли, но еще не все наклюкались. А один -- с большим
брюхом -- не знал что это такое -- "полетели". И тоже приставал ко всем:
-- А куда полетели-то? А? Куда это лететь-то?
-- На Кудыкину гору!
-- Куда, куда?
-- Туда!..
-- Да он же не знает, чего ты озверел-то? -- остановил Аристарх одного
чернявого, который обозлился на этого, с брюхом.
-- Ну, полетели же! -- стонал курносый.
-- Ну, полетели, -- сказал Аристарх.
Присели на дорожку, налили по чарочке...
-- Прощай, родина, -- грустно сказал Аристарх. -- Березки милые...
Курносый всерьез заплакал и замотал головой.
-- Полянки... Простор...
Чернявый дал кулаком по столу.
-- Не распускать нюни!..
-- Инстинкт, -- сказал один пожилой с простым лицом.
-- Выпили на дорожку! -- пригласил Аристарх.
Все выпили... Аристарх первый поднялся из-за стола, пошел, открыл
дверь комнаты, вернулся и стал наизготове посреди комнаты.
-- Я -- вожак, -- сказал он.
За "вожаком" выстроились остальные пятеро...
И они "полетели"... Они замахали руками, закурлыкали и мелкими шажками
потянулись за "вожаком". Сделали прощальный круг по комнате, "вылетели" в
коридор, пролетели, курлыкая, через комнату Веры Сергеевны и очутились в
третьей комнате, где был тоже стол и холодильник.
Они сели, печальные, за стол... А Аристарх доставал из холодильника
коньяк.
-- Далеко теперь наши березки, -- сказал курносый; он уже опять готов
был плакать.
-- А я люблю избу! -- громко и враждебно сказал человек с простым
лицом. -- Я вырос на полатях, и они у меня до сих пор -- вот где! -- он
стукнул себя в грудь. -- Обыкновенную русскую избу! И вы мне с вашими
лифтами, с вашими холодильниками...
-- А коньячок-то любишь -- похолодней, -- вставил чернявый.
-- Он и в погребе будет холодный.
-- В погребе он будет плесенью отдавать, -- сказал брюхатый. -- Ты
попробуй поставь на недельку в погреб -- потом выпей: плесенью будет
отдавать.
-- Сам ты плесень! -- свирепел человек с простым лицом. -- Свесил на
коленки... По какому месяцу?
-- Только... знаешь... не надо, -- обиделся брюхатый.
-- Не надо? Не надо и вякать, про чего не знаешь!
-- Хватит вам, -- хотел утихомирить Аристарх. -- Это вечная тема...
-- Вот в деревне-то у тебя не было бы такого брюха! Ты бы там не жрал
на ночь бифштексы кровавые, боров, а утром не валялся бы до двенадцати...
-- Ты!.. Жлоб! -- прикрикнул брюхатый. -- Ты грузишь тару -- грузи
дальше, а язык не распускай, а то на него наступить можно!
-- Да хватит вам! -- встрял опять Аристарх.
-- Деревню он любит!.. -- тоже очень обозлился брюхатый. -- Чего ж ты
не едешь в свою деревню? В свою избу?..
-- У меня ее нету.
-- А-а... трепачи. Писатель есть один -- все в деревню зовет! А сам в
четырехкомнатной квартире живет, паршивец! Я... -- брюхатый ударил себя в
пухлую грудь. -- Я в коммунальной тогда жил, а он -- в такой же -- один...
-- Как один? -- не понял чернявый.
-- Ну, с семьей!.. Но я -- в коммунальной и никуда не призывал...
-- Ему за это деньги хорошие платят, что призывает, -- вставил
курносый.
-- Я его один раз в лифте прижал: чего ж ты, говорю, в деревню-то не
едешь? А? Давай -- покажи пример! А то -- понаехало тут... не пройдешь. В
автобусе не проедешь...
-- Брюхо надо нормальное иметь, тогда и проедешь, -- сказал человек с
простым лицом. -- А то отрастили тут... на самом деле, не проедешь. По
какому месяцу, я тебя спрашиваю?
-- Грузите бочки апельсинами! -- огрызнулся брюхатый. -- Избу он
любит... Полати он любит... А дулю с маком любишь? Ну, и катись отсюда!
-- Вот: я занимаюсь погрузкой, -- показал свой кулак человек с простым
лицом, -- поэтому он у меня тренированный: разок двину, так у тя сразу
выкидыш будет.
-- Ну!.. -- громко огорчился Аристарх, -- прилетели в жаркие страны и
давай тут... Мы же в жарких странах!
Все засмеялись.
-- С прие... это -- с прилетом! -- воскликнул чернявый.
(Мы уж теперь так и будем называть их: чернявый -- это Чернявый,
брюхатый -- Брюхатый, курносый -- Курносый, лысый, который все песенки поет,
-- это Лысый, а человек с простым лицом будет, для краткости, -- Простой
человек).
-- С приехалом! -- поддержали Чернявого.
-- С прилетелом! -- сострил Аристарх.
-- А мне здесь не нравится, -- заявил Лысый. -- Вообще мне вся эта
история с журавлями... не того... не очень. Давайте споем?
-- Выпить же надо, -- сказал Простой человек.
-- Да, елочки!..
-- Коньяк стоит, а мы...
-- С прилетелом! -- еще раз громко сострил Аристарх.
Выпили.
-- Споем? -- предложил опять Лысый. И запел:

Из-за острова на стрежень,
На просто-ор речной волны-ы...

Его поддержали Чернявый и Курносый.

Эх, выплыва-ают расписны-ые
Стеньки Ра-азина-а челны...

Но песня не сладилась -- не вышла. -- Поехали обратно! -- предложил
Брюхатый. -- Мне здесь тоже не нравится.

-- Полетели?! -- выкрикнул радостно Курносый. -- К березкам!
-- Я больше не полечу, -- наотрез отказался Брюхатый. -- Я поеду
поездом.
-- Идея! -- закричал Лысый. -- Едем поездом. Прихватим с собой на
дорожку, будем на станциях выходить...
-- Можно всю дорогу в вагон-ресторане просидеть, -- предложил Простой
человек. -- Я раз из Воронежа ехал...
-- Нет, нет!.. -- кричал Лысый. -- Нет, мы нормально сядем, в поезд,
выпьем на дорожку...
-- Можно с собой взять...
-- Не надо! -- Лысый воодушевился и сильно кричал. -- Не надо! Зачем?
Мы нормально сядем в поезд, выпьем на дорожку...
-- Можно сразу... Слушай суда! -- закричал тоже Простой человек. -- Мы
-- сели, поклали чемоданы -- и в вагон-ресторан...
-- Да иди ты со своим вагон-рестораном! -- оборвал его Брюхатый. -- Дай
сказать человеку. Когда это ты в вагон-ресторане сидел?
-- Я не сидел! -- гордо сказал Простой человек. -- Я там ночевал!
-- Мы нормально сядем в поезд, -- продолжал Лысый, -- выпьем на
дорожку...
-- Ты только один в вагон-ресторанах сидишь, да? -- Простого человека
задело за живое, что Брюхатый ему не верит.
-- Так, дальше? -- слушал Брюхатый Лысого. -- Выпили на дорожку?..
-- Выпили на дорожку, малость проехали -- у нас пересадка!
-- Где пересадка?
-- А вон в этой комнате, -- показал Лысый на комнату, где сидела Вера
Сергеевна. -- Мы ее счас развеселим!
-- По вагона-ам! -- скомандовал Брюхатый. -- Берите с собой на дорожку,
а то пять минут осталось!
-- А на посошок-то? Э-э!.. -- напомнил Чернявый.
-- Давайте быстрее! Быстрее, быстрее. -- Брюхатый посмотрел на часы.
-- Четыре минуты осталось.
Тут все оживились, засмеялись, задвигались... Стали скоренько
разливать коньяк по рюмкам.
-- Скорей, скорей, -- суетился Брюхатый. -- А то опоздаем.
-- Успеем. Он не точно отходит...
-- На ходу запрыгнем.
-- Ты-то запрыгнешь, а некоторые... могут родить на рельсах, -- это
Простой человек все кусал Брюхатого. Тот снисходительно посмотрел на него.
-- Я предлагаю вот этого... жлоба не брать с собой, -- сказал он. --
Он напьется, и нас из-за него в милицию заберут.
-- Ничего! -- кричал Лысый. -- Дернули!
Выпили.
И "побежали на поезд". На этот раз в голове строя стал Брюхатый и
запыхтел, и даже ногой подстукивал.
-- Пх-х, пх-х, пх-х... Ну, сели?
-- Сели.
-- Ту-ту-у!.. -- тонко и выразительно "загудел" Брюхатый и медленно
стронулся с места. И "поехали"...
"Выехали" в комнату Веры Сергеевны... Брюхатый стал "замедлять ход" и
опять тонко, с какой-то даже тоской "прогудел": -- Ту-ту-у!..
Вера Сергеевна с ненавистью смотрела на "поезд".
-- Пересадка! -- объявил Брюхатый.
"Пассажиры" вышли из вагона... Расселись кто где смог: кто на тахту
присел, кто на кресло... Простой человек сел на полу прямо.
-- Много народу на вокзале, -- сказал он.
-- Вы давно сидите, гражданка? -- любезно обратился Аристарх к Вере
Сергеевне.
-- Нет, я недавно. А вот вам... не знаю, сколько сидеть придется, --
как-то значительно сказала Вера Сергеевна.
"Пассажиры" переглянулись.
-- То есть? -- не понял Аристарх.
-- Я эти... путешествия с выпивками пресеку раз и навсегда, -- опять
зло и непонятно сказала Вера Сергеевна. -- Вы у меня подудите... Подудите у
меня, паразиты.
-- Что, контролеры пришли? -- испуганно спросил Простой человек с
пола. -- А у нас билеты-то есть?
Брюхатый засмеялся и хлопнул одобрительно по плечу Простого человека.
-- Да это так -- путают, -- сказал Чернявый. -- Гражданочка, а вы что,
билет не можете достать?
Вера Сергеевна больше не смотрела на "пассажиров", а смотрела
телевизор.
-- Ну, а почему же сразу -- "паразиты"? -- оскорбился Аристарх.
-- А кто же вы? -- повернулась Вера Сергеевна. И зло смотрела на мужа.
-- Ну -- спекулянты, если не паразиты: еще хуже.
-- Гражданочка, -- опять заговорил Чернявый весело, -- вы нас с кем-то
спутали: мы обыкновенные пассажиры... Едем на свои денежки.
-- Вот и проезжайте. А потом вас повезут бесплатно.
-- Куда это? -- тоже зло спросил Аристарх. -- Куда это нас бесплатно
повезут?.. -- он двинулся было к жене, но его остановил Брюхатый.
-- Стоп, Аристархушка! -- сказал он разумно. -- Никаких скандалов на
перроне... Нам действительно пора ехать. По вагонам! -- опять скомандовал
он.
И все опять со смехом построились в затылок друг другу, Брюхатый опять
"загудел" -- и "поехали" в комнату Аристарха. А в комнате рассыпались и
стали занимать места за столом.
-- Хоть нормально посидим в ресторане, -- пожаловался Лысый. -- А то
все -- в дороге и в дороге... Все всухомятку как попало...
-- Что будем заказывать? -- обратился ко всем Чернявый.
-- Лично я, -- сказал Простой человек, -- выпил бы простой водочки. А?
Брюхатый интеллигентно скосоротился на это.
-- Пусть пьет водку. А нам, пожалуйста, шампанского...
-- И коньячку, -- подсказал Курносый. -- На меня шампанское, как пиво
работает: я то и дело бегаю.
-- Итак, -- подвел Аристарх, перебросив полотенце с одной руки на
другую, -- коньяк, шампанское... Водки, извините, не держим.
-- Ну, как же так -- не держите?! -- возмутился Брюхатый. -- А если
человек на полатях вырос?.. Что ему, ваш коньяк пить?
-- Ерша ему! -- подсказал Курносый.
А Вера Сергеевна в это время выключила телевизор, достала бумагу,
ручку... И села писать.
И дальше, -- если вообразить, что это на сцене, -- можно услышать, что
она пишет. Причем уже слабо слышно, как там "сидят в ресторане" наши
"пассажиры", а отчетливо слышен голос Веры Сергеевны:
"Уважаемый товарищ прокурор!
В то время, когда все наши люди занимаются производительностью труда,
есть отдельные элементы, которые только хотят есть и пить. И занимаются
этим каждый день. Вы меня спросите: на какие деньги ? Я вам отвечу: они
занимаются спекуляцией. Я уже не могу слушать их пьяные голоса, меня
глубоко возмущает, как они импровизируют свои дела, а потом по всей ночи
курлыкают или изображают из себя пассажиров..."
"Пассажиры" в это время танцевали летку-енку.
"Вот сейчас, когда я пишу Вам это заявление, они танцуют летку-енку. А
в коридоре лежат покрышки для "Волги" в количестве пять штук. Вы думаете,
где они их взяли ? Они их сымпровизировали. Так что, я думаю, что при вашей
помощи они станцуют более ответственный танец и поедут пассажирами на
казенный счет, я им об этом намекнула. Они мой намек не поняли, только понял
мой муж Аристарх, но он думает, что я только пугаю. А у меня уже всякое
терпение мое лопнуло: мы перестали уважать друг друга, потому что, мне
кажется, он импровизирует не только с покрышками, но и с чужими
женщинами..."

УТРО

Утром Аристархушка проснулся с больной головой... Потянулся к стулу,
где был всегда заготовлен стакан с водой. Стакан стоял на месте, а под
стаканом -- бумага. Аристарх взял бумагу и прочитал:
-- Копия...
И побежал глазами по бумаге... И, даже еще не дочитав всего, вскочил и
побежал в комнату жены.
Вера Сергеевна, одетая, заслышав его шаги, направилась к выходу... И
тут ее перехватил Аристарх.
-- Ты что? -- спросил он.
-- Что? -- спросила Вера Сергеевна. Она стояла с сумочкой и сумочку
держала у груди.
-- Ты куда?
-- Туда...
-- Куда это туда? -- спросил Аристарх зло, сквозь зубы. -- Куда это
туда?
-- Ударить хочешь? -- спросила Вера Сергеевна спокойно. -- Ударь --
получишь лишних три года.
-- Вера... -- Аристарх растерялся. -- Сядь... Давай сядем, поговорим. В
чем дело?
Вера стояла в шубке, а Аристарх в нижнем белье... Аристарх был жалок
рядом с каракулевой шубкой.
-- Давай сядем, -- суетился Аристарх. -- Сядь же ты!.. Скотина.
-- Пусти!
-- Вера!.. Прости -- ну вылетело. Сядь, я прошу.
-- От этого ничего не изменится, -- Вера Сергеевна села на диван, на
краешек.
-- В чем дело? -- спросил Аристарх. Подставил стул к двери и сел тоже.
-- Что случилось?
-- Мне надоело! -- закричала Вера Сергеевна. -- Мне надоела ваша
пьяная самодеятельность! Я тебе не служанка!..
-- При чем тут служанка? Ну, повеселились... Что, пошутить нельзя?
-- С кем ты позавчера шутил! У тебя весь пиджак был в пудре! С кем?!
-- Да мало ли... в автобусе прислонился...
-- В автобусе?! А вот эту записку ты тоже в автобусе нашел? -- Вера
Сергеевна достала из сумочки записку и прочитала: -- "Аристарх, голубь, а
не пора ли нам бросить этот официоз -- и мирно, полюбовно встретиться
где-нибудь в укромном уголке?.."
-- Это деловое письмо! -- вскричал Аристарх. -- Дай сюда!
-- Да? Шиш! -- Вера Сергеевна спрятала записку в сумочку. --
Развратник. Спекулянт. Я те покажу -- голубь!
-- Да это мужчина писал, дура! Это однокурсник мой...
-- Однокурсник? А почему же подпись -- "Соня"?
-- Псевдоним! Мы его в институте так дразнили.
-- А почему "твоя Соня"?
Аристарх опять растерялся... И от растерянности больше обозлился.
-- Плебейка, -- сказал он зло и тихо. -- Что, я тебя должен
утонченному стилю обучать? Если люди шутят, то шутят -- до конца. Если он
подписался "Соня", то он последовательно написал "твоя". Твоя -- это значит
твой.
-- Твой Соня?
-- Что, врезать что ли? Врежу...
-- Попробуй. Так тебе -- лет восемь дадут, а так -- одиннадцать.
-- Ну, чумичка!.. -- занервничал Аристарх. -- В чем дело-то? Чего ты
взбесилась-то?
-- Я все там написала.
-- Так. И куда ты сейчас?
-- К прокурору.
-- Сегодня воскресенье.
-- Я в почтовый ящик брошу.
Аристарх побледнел... И долго стоял над Верой Сергеевной.
-- Я -- спекулянт? -- спросил он дрожащим голосом.
-- Спекулянт, -- сказала Вера Сергеевна.
-- Я ворую у государства деньги?
-- Воруешь у государства деньги.
-- Снимай все с себя! -- приказал Аристарх. -- Снимай, снимай!.. Это
все куплено на ворованные деньги, -- Аристарх стал снимать с жены шубку,
дорогой костюм. -- Это все воровано -- чего ты напялила? Снимай!
-- Пожалуйста! На!.. На, ворюга!..
-- Все снимай! Твоего тут ничего нету!
-- Что я, голая к прокурору пойду?
-- Голая! -- Аристарх изловчился, вырвал у Веры Сергеевны сумочку
заглянул -- там ли заявление: заявление было там. Он достал из сумочки
ключи, закрыл квартиру изнутри и ушел с сумочкой и с шубой в свою комнату. И
сел к телефону. Дрожащим пальцем набрал номер. -- Але? Семеныч? -- и
Аристарх заговорил негромко и торопливо. -- Слушай, срочно ко мне... Да нет!
Моя швабра накатала на нас телегу и собралась к прокурору... -- Аристарх
долго молчал, слушал. -- Иди ты к черту! -- сказал он. -- Созвонись со
всеми... давайте как-нибудь все... прощения, что ли, попросим. Уговорим ее
как-нибудь. Мне эта Сонька еще подлянку кинула: записку в карман подсунула,
я даже не знал... А я знаю? Из-за Вальки, наверно. Давайте. Срочно.
Аристарх бросил трубку, минутку посидел, подумал, оделся, выпил фужер
шампанского и пошел с шубой жены и с ее костюмом к ней в комнату.
Вера Сергеевна лежала в нижнем белье на диване.
-- Одевайся, Вера, -- сказал он миролюбиво. -- Давай спокойно поговорим
обо всем.
Вера Сергеевна стала надевать костюм, а Аристарх заходил по комнате,
как преподаватель вуза.
-- Во-первых, -- начал он, -- ты думаешь, государство наше такое
глупое?
-- Я об этом не писала. Нечего мне тут...
-- Я тебе прочитаю курс экономики! -- воскликнул Аристарх. -- Чтоб ты
не бегала и не смешила прокурора. И прокурор твой, и все, кто всерьез
занимается экономикой, прекрасно знают, что -- воруют. Больше того, какой-то
процент, кажется пятнадцать процентов, государственного бюджета отводится
специально -- под во-ров-ство. Не удивляйся и не делай детские глаза.
Всякое развитое общество живет инициативой... энергичных людей. Но так как у
нас -- равенство, то мне официально не могут платить зарплату в три раза
больше, чем, например, этому вчерашнему жлобу, который грузит бочки. Но чем
же тогда возместить за мою энергию? За мою инициативу? Чем? Ведь все же
знают, что у меня в магазине всегда все есть -- я умею работать! Какое же
мне за это вознаграждение? Никакого. Все знают, что я -- украду. То есть те
деньги, которые я, грубо говоря, украл, -- это и есть мои премиальные.
Поняла? Это -- мое, это мне дают по негласному экономическому закону...
-- А сколько тебе дадут по гласному закону?
-- Дура!.. -- сорвался на крик Аристарх. -- Ты думаешь, меня посадят?
Ни-ког-да! Посадят -- это, значит, я там буду канавы рыть? Но у меня же --
голова, и твой прокурор это знает. Прокурор знает, что общество должно жить
полнокровной жизнью, моя голова здесь нужна, я здесь нужен, а не канавы
рыть. Вот они -- покрышки лежат, -- показал Аристарх в коридор. -- Пять
штук. Лежат? Лежат -- ты можешь подойти и пощупать их: они есть, --
Аристарх остановил свой вузовский ход и торжественно поднял руку. -- Но их
нету! Их нигде нету, их не сделали на заводе. Их не су-ще-ствует. А они --
лежат, пять штук, друг на друге. Это и называется: экономический феномен.
Попробуй... без специальной подготовки, без головы!.. Попробуй это сделать.
Да как только прокурор обнаружит, например, эти покрышки, которых никто
никогда не делал, он сразу поймет, с кем он имеет дело. И ты останешься с
носом. Ну, разумеется, тебя поблагодарят, наговорят слов... А мне, я так
думаю, предложат какое-нибудь повышение, пошлют куда-нибудь. Ведь не хватает
же умных людей-то, не хватает. Где их набраться-то? Ну, окончил он свой
вузишко, ну -- с дипломом... А что дальше? А дальше ничего: еле-еле будет
на восемьдесят процентов тянуть. А то я не знаю таких! Так что ты...
поторопилась с этим своим заявлением, Верунчик, -- Аристарх подсел к жене.
-- У нас вчера была самодеятельность... Согласен, самодеятельность, но это
от избытка... я не знаю -- чувств, что ли, ну расшалились... Может же
художник... артист какой-нибудь там... в бассейне в бане кильку ловить и
закусывать, ну а почему мы журавлей не можем изобразить? Нет, там, видите
ли, понятно, а тут... Да, самодеятельность, но у тебя с этим заявлением --
это, прости меня, безграмотность, это на уровне дворничихи. Мне даже
стыдно, что ты моя жена.
Вот этого Аристарху не следовало говорить. Он уж и понял это, но
поздно.
-- Прекрасно, -- сказала Вера Сергеевна, -- иди к своей Сонечке, она
твою голову ценит, а мне дай сюда ключ. Дай ключ! Я сделаю свое дело... Твою
голову оценит прокурор. И не пудри мне мозги своими... своей экономикой:
будешь канавы рыть как миленький. Шалунишка... Энергичный? Там энергичные
тоже требуются. Канавы тоже надо энергично рыть.
Аристарх свирепо уставился на супругу.
-- Лахудра, -- сказал он весьма грязно, не по-вузовски. -- Раздевайся!
Этого костюма тоже не шили на фабрике -- чего ты его напялила? И шубу не
смей трогать: этих баранов, -- показал он на каракулевую шубу, -- никогда не
было на свете. Чумичка в каракуле!.. Не пойдет. Я ей мозги пудрю!.. Да я
тебе элементарно хотел объяснить, что определенная прослойка людей и должна
жить... с выдумкой, более развязно, я бы сказал, не испытывать ни в чем
затруднений. Нет, эта чумичка предлагает мне рыть канавы! Сэн-кью! --
Аристарх забрал шубу, костюм жены и ушел в свою комнату.

ДВА ЧАСА СПУСТЯ

Все вчерашние "пассажиры" собрались у Аристарха. Нет только Простого
человека -- его не позвали.
Аристарх ходил в волнении по комнате, несколько театрально заламывал
руки и повторял:
-- Как, как эту дуру образумить? Как?
-- Как ты с ней говорил-то? -- спросил озабоченно Брюхатый.
-- Всяко!.. Даже развивал мысль, что нация... должна иметь своих
представителей... людей с повышенной энергией, надо же возбуждать фантазию
всех органов государства, иначе будет застой...
-- Аристофан, мать твою!.. -- заругался Брюхатый. -- Мысли он развивал!
Оскорблял, нет?
-- А что, молиться на нее, на дуру?
-- На карачках!.. Вот так вот ползать будешь! -- воскликнул Брюхатый.
И с досады даже показал, как ползают. -- Вот так будешь, а не мысли
развивать. Мысли он развивал! Пока ты их будешь развивать, мы уже будем...
-- Брюхатый сложил пальцы решеткой. -- Я тебя вижу, ты меня -- нет. Пойду
сам...
Брюхатый одернул пиджак, сделал губы трубочкой, подумал... И пошел.
Постучал интеллигентно казанком в дверь комнаты Веры Сергеевны и
сладким голосом сказал:
-- Вера Сергеевна!.. Можно ваше одиночество нарушить?
-- Ну? -- откликнулась Вера Сергеевна; она по-прежнему лежала на
диване, но не в костюме, а в платье.
-- Здравствуйте, Вера Сергеевна! -- приветствовал ее, появляясь в
дверях, Брюхатый. Он улыбался.
-- Здравствуйте, -- с неким вызовом сказала Вера Сергеевна.
-- Позвольте присесть?
-- Что, опять куда-нибудь едете? Пересадка?
Брюхатый снисходительно посмеялся и махнул жирной рукой.
-- Ну, уж... вы прямо в обиду! Хотел как раз попросить извинения за
вчерашнее. Сильно шумели?
-- Шумели-то, это бы еще ничего...
-- А что такое? -- встревожился Брюхатый. -- Выражался кто-нибудь?
-- И это бы ничего... Это я слышала.
-- Ну, а что же мы такое вчера сделали?
-- Да вы не только вчера, вы давно этим занимаетесь.
-- Чем?
-- Воруете. Спекулируете.
Брюхатый долго, скорбно, но в то же время как-то мудро молчал, глядя в
пол. Потом поднял голову.
-- Эх, Вера Сергеевна, Вера Сергеевна... Посадить хотите?
-- Хочу посадить.
-- А я уж сидел! -- почему-то весело сказал Брюхатый. -- Сидел. Четыре
года и восемь месяцев.
-- Ну, еще разок посидите.
-- А хотите, расскажу, как это было?.. Нет, я не про подробности дела,
а про... судьбу, так сказать, человеческую. Случай-то у нас, если можно так
выразиться, аналогичный: жена посадила. Не то что прямо пошла и заявила,
а... когда надо было... как бы это вам... В общем, когда надо было сказать
"нет", она сказала "да", -- Брюхатый обрел отеческий, снисходительный,
ласковый даже тон в голосе. Смотрел на Веру Сергеевну, как на дочь. -- А
прожили мы с ней -- ни много, ни мало -- четырнадцать годков. И когда я
уходил, я ей внима-ательно посмотрел в глаза, внимательно, внимательно. И
говорю: "Прощай, Клава. Не скучай, -- говорю, -- тут без меня... Даст бог,
увидимся когда-нибудь, ну а если уж не приведет бог, то, -- говорю, -- не
поминай лихом. У меня, -- говорю, -- зла на тебя нету, прости и ты меня,
если был когда виноватый перед тобой, невнимательный там, сгрубил когда. Я,
-- говорю, -- старался всегда сделать для тебя что-нибудь полезное, ну,
может, не всегда умел". Так я ей сказал. Она, значит, в слезы... А у меня
вот тут вот закаменело -- смотрю на нее... Ну, в общем, отсидел я свои
годки -- не досидел даже, вел себя примерно -- вышел. Вышел -- и к своей
Клаве. "Здравствуй, -- говорю, -- Клава! Вот -- дал бог, свиделись". И так
это улыбаюсь -- изображаю радость. Она, значит, тоже обрадовалась, опять в
слезы... И -- было на шею мне. Я говорю: "Стоп, Клавдия Михайловна: семафор
закрыт. Проезда нету. Извините, -- говорю, -- Клавдия Михайловна, дальше нам
не по пути: разъезд". Она -- туда-сюда -- мол, я иначе не могла... Все! --
Брюхатый это "все" сказал очень жестко. И прямо посмотрел на Веру
Сергеевну. -- Все, милая!
-- К чему это вы? -- спросила Вера Сергеевна.
-- А просто!.. Случай-то -- аналогичный. Но это не конец! Конец тут
тоже немаловажную роль играет. Я ей все отдаю... Все отдал! Квартиру,
тряпки -- все! А за четырнадцать-то лет мы же нажили кое-чего -- все отдал!
Бери! У тебя будет квартира, туфли, платья... А у меня -- голова. Он вот тут
перед вами хвастался, что у него -- голова, -- показал Брюхатый на комнату
Аристарха, -- а не надо этим хвастаться, не надо. Есть она -- есть, нет ее
-- ничего не сделаешь. Это ведь тоже, как деньги: или они есть, или их
нету. Верно? Все бери! А со мной все мое богатство -- тут! -- Брюхатый
ударил себя кулаком в лоб. -- Хвастать не буду но... прожить сумею. И что мы
имеем на сегодняшний день? Она: выскочила замуж, разошлась; тот у ней
половину площади оттяпал -- он для того и расписывался... Тряпочки-шляпочки
потихоньку в комиссионку ушли -- ша! Как у нас там говорили: кругом
шешнадцать. Я: имею трехкомнатную квартиру, -- Брюхатый стал загибать
пальцы, -- дачу, "Волгу", гараж... У меня жена, Валентина, на семнадцать лет
моложе меня. Но я опять же не хвастаюсь, но таковы, как говорится, факты. От
них никуда не денешься.
-- Вы пугаете, что ли, меня?
-- Да господь с вами! Пугаю... Просто рассказываю про... некоторые
эпизоды своей жизни. Теперь спросите меня: что я потерял за эти четыре года
и восемь месяцев? Что? А ничего. Даже не похудел. А особенно, когда вышел,
прямо в дверь не стал пролезать. Счас веду переговоры насчет института
питания -- надо маленько сбросить, а то даже неудобно. А что потеряла моя
Клавдия Михайловна? Все. Год назад встретил -- с авоськой из магазина
кондехает. А я на "Волге" еду. Думаю, подвезти, что ли? Даже остановился...
Подвезу, думаю. Скажу: "Клавдия Михайловна, позвольте, я вас до дома
подвезу, я только не знаю, где вы теперь живете". Хотел так сострить, но
душа не повернулась. Сто метров не подвезу. Она, видите ли, "иначе не
могла", а я тоже не могу: шлепай дальше со своей авоськой.
-- Слушайте, не надо, -- попросила Вера Сергеевна. -- Не надо: я же
знаю, к чему вы это все. Не надо, умоляю.
Брюхатый встал.
-- Да я ведь... что же... я ведь так: эпизоды. Смотрите, вам виднее.
Конечно, порыв к прокурору -- это красиво, руку будут жать, соседи скажут:
"Какая молодец!" Но в душе подумают, -- поверьте моему слову, я жизнь
повидал, -- в душе подумают: "Вот дура-то!" Вы вот телевизор любите
смотреть: вот пусть вам там про жизнь расскажут, пусть расскажут...
Смотрите, конечно, телевизор, книжки поучительные читайте, но мои слова
тоже не забудьте. Так, на всякий случай...
Брюхатый вышел. Он сам растрогался от своих слов.
В комнате Аристарха его молча ждали "пассажиры".
-- Ну!.. -- Брюхатый погрозил пальцем Аристарху. -- Если она все же
посадит нас... -- он замолчал и слезливо заморгал глазами. И даже головой
закрутил и показал на себя, и воскликнул сквозь слезы: -- Куда я такой
поеду? Я в воронок не влезу! Не мог с женой уладить!.. Купил бы ей... не
знаю, чертика с рогами -- забавляйся. Нет, он ей про государственные
органы!.. Подожди, ты с имя еще будешь иметь дело, будешь. Она вон насмерть
стоит, слюной исходит -- посадить охота.
"Пассажиры" подавленно молчали.
Вдруг Курносый снялся с места и пошел к Вере Сергеевне.
-- Вы, я вижу, оба умники! В гробу я вас видал с вашими теориями!.. С
вашим опытом.
Он открыл дверь в комнату Веры Сергеевны и тут же, в дверях, опустился,
на четвереньки... И пошел так к дивану, где лежала Вера Сергеевна с книжкой.
-- Пусть они как хотят, а я вот так буду. Не вставайте, умоляю вас, --
сказал Курносый, -- так и лежите: я буду так разговаривать.
-- В чем дело?! -- Вера Сергеевна все же чуть привстала.
-- Я человек тоже энергичный, как треплется ваш муж, -- быстро
заговорил Курносый не поднимаясь, -- но я не такой упорный долдон, как они:
я прошу пощады. Не говорите!.. Дайте я скажу, потом -- казните или милуйте.
Я тоже замешан в этой... в этих... Но у меня двое маленьких детей, мать с
отцом престарелые... Они не вынесут. Жена тоже не вынесет. Вы сразу уложите
пятерых. Я, может быть, не такой энергичный, как эти... про себя
информируют везде, но я очень конкретный, Вера Сергеевна. И я немножко
внимательней их... Я же вижу Вера Сергеевна: вы скучаете. Не надо, не надо
говорить! -- Курносый вскочил с четверенек, побежал, закрыл дверь, подбежал
и стал опять на колени перед диваном. -- Но вы же -- красивая! Как вы можете
скучать! Это нельзя. Теперь слушайте меня внимательно: я не знаю, чего там у
них было, у Аристарха с Сонькой, но он какие-то движения делал... По-моему,
она тоже хотела его обаять. Но я не ручаюсь: дошло у них до этого или нет.
Не знаю. Но я знаю, что он движения делал... в ресторане несколько раз
сидели. Я знаю, что он вас сегодня оскорблял. Вера Сергеевна!.. -- Курносый
приложил умоляюще руку к сердцу. -- Только не удивляйтесь и не пугайтесь
фальшиво... то есть это, я хочу сказать, что я конкретный и деловой человек,
и всякие деловые тайны умирают вместе со мной: давайте наставим ему рога.
Не говорите, не надо -- дайте я все скажу! Чего тут удивляться-то? Чего
глаза-то делать? Это жизнь, Вера Сергеевна, жизнь. За Соньку, за его
оскорбления!.. Как он может оскорблять!.. Он спекулянт-то не крупный, он --
так: середнячишка, щипач. Как он может оскорблять? Вместо того чтобы...
Нет, у меня в голове не укладывается! Давайте наставим ему рога. Хотите, я
сам этим займусь, хотите... Только не надо, не говорите: дайте я все скажу.
Поймите меня: говорю это, спасая свою шкуру. Мне это сто лет не надо, я
коньяк больше люблю, но... Вера Сергеевна, сидеть, сидеть неохота! Хотите,
сам займусь, а если не подхожу, у меня есть один артист знакомый. Красавец!
Под два метра ростом, нос, как у Потемкина... Ну, все, все при нем, я,
мужчина, любуюсь на него. Он даже своим режиссерам рога ставит. А ему гараж
позарез нужен: я договорюсь с ним. Вера Сергеевна, можно же так жизнь
украсить!.. И на него, -- Курносый показал на комнату Аристарха, -- на
него-то злости не будет! Это уже проверено. Мир будет в доме, у кого
хотите спросите. Вот спросите у своих подружек, которые рога мужьям
наставляют: ведь позавидовать можно, как они живут. Моя мне тоже, по-моему,
ставит, потому что ласковая со мной... Я человек откровенный, я вам все
говорю. Не обижайтесь на меня, а поймите: мне сильно сидеть неохота.
Хотите, я вам завтра фотографию этого артиста покажу?.. Глаз не оторвете!
Ну, Потемкин и Потемкин, собака! Он сам рассказывал, но, по-моему, малость
врет: к нам одну шпионку заслали, а ее надо было расколоть -- ну, то есть,
разузнать у нее побольше, так, говорит, его подослали, он познакомился и...
доложил начальству, что задание выполнил. А? Ведь жизнь совсем другая
будет!..
-- Вон! -- вскричала Вера Сергеевна, как графиня. -- Вон отсюда!..
Сволочи! Совсем уж?..
-- Да ну, что совсем? Что совсем?.. -- бормотал Курносый, поднимаясь.
-- Что совсем-то? Чего тут кричать-то? Я дело предлагаю, верняк же
предлагаю... Вы подумайте, а мне только намекните...
-- Во-он! -- пуще прежнего заблажила Вера Сергеевна.
-- Ну-у... орать будем, да? Что за люди!.. -- Курносый пошел из
комнаты. Подошел к двери, вдруг резко обернулся и, грозя Вере Сергеевне
пальцем, громко, зло и уверенно сказал: -- Но сидеть я не буду! Понятно?
Пусть Аристарх сидит, если ему хочется, а я сидеть не буду!
-- Будешь, -- сказала Вера Сергеевна. -- Еще как будешь-то.
Курносый с этим боевым, невесть откуда слетевшим на него настроением
вошел в комнату, где сидели все "пассажиры". И им тоже всем погрозил
пальцем и сказал твердо и зло:
-- Сидеть я все равно не буду, учтите! Вы можете садиться, а я не
хочу. Поняли?!
-- Ты что, с гвоздя сорвался? -- спросил Аристарх. -- Чего ты?
-- Ничего! Пить надо меньше! -- закричал Курносый на Аристарха. --
Тогда жена будет любить... и сажать не будет. Импортанто!.. Садись тут... по
милости всяких... Не буду сидеть! Не буду сидеть!
-- Это уже психоз начинается, -- сказал Лысый. -- Неужели с одной
бабенкой ничего сделать не можете?
-- Она нас из-за Соньки вон его всех закатает все нервничал Курносый.
-- Нашел с кем -- с Сонькой...
-- В том-то и дело, что -- не нашел! -- тоже стал нервничать Аристарх.
-- Она мне со злости записку в карман сунула, чтобы эта нашла.
-- Ну, так и объясни ей, -- сказал Лысый. -- Я, мол, не захотел
флиртовать, она обозлилась...
-- Так она и поверила!
-- Ну а что же делать-то?! -- теперь уж и Лысый закричал. -- Что, так
и поведут всех туда, как телят?
-- Почему покрышки-то до сих пор здесь?! -- закричал и Чернявый на
всех, но особенно на Аристарха.
-- А куда их теперь?! -- закричал и Аристарх на всех, но особенно на
Чернявого. -- Сейчас прикажешь выносить?
-- Вчера надо было!
-- Вчера!.. Вчера мы в жаркие страны улетали, -- горько съязвил
Аристарх.
"Пассажиры" явно нервничали... И не знали, что делать.

Вера Сергеевна, пристроив на коленях книгу, делала вид, что читает. Она
была довольна, она догадывалась, что вчерашние нахальные "пассажиры" сейчас
боятся и нервничают.

-- Так, -- сказал Лысый, -- если гора не идет к Магомету, то Магомет
пойдет к ней... с уголовным кодексом. Посмотрим, что там за крепость. Где
ее тряпки? -- спросил он Аристарха.
-- Зачем? -- не понял тот.
-- Дай-ка сюда... -- он взял шубку Веры Сергеевны, костюм и пошел к
ней в комнату.
-- С вашего позволения! -- явился он вполне официально, с шубой и
костюмом на руке. -- Позвольте присесть?
-- Разрешаю -- садитесь, -- со скрытым значением сказала Вера
Сергеевна, полулежа на диване.
Лысый разгадал скрытое значение в этом ее "садитесь". Он внимательно и
серьезно посмотрел на женщину, помолчал... И сказал:
-- Сидеть будем вместе, гражданка Кузькина, -- сказал он вполне
бесцветным голосом.
-- Как это? -- не поняла Вера Сергеевна.
-- Вы с уголовным кодексом знакомы? -- в свою очередь спросил Лысый.
-- Приблизительно... А вы что, юрист?
-- Я не юрист, но с уголовным кодексом знаком, -- неопределенно сказал
Лысый. А дальше он спросил вполне определенно: -- Это ваши вещи?
-- Мои.
-- Вы их купили?
-- Мне их... купил муж.
-- Сколько ваш муж получает?
-- Какое ваше дело?
-- Это не ответ, -- Лысый отлично "вел дело": спокойно, точно,
корректно. -- Сколько эта шуба стоит?
-- Какое ваше дело?!
-- Сидеть будем вместе, гражданка Кузькина, -- еще раз отчетливо сказал
Лысый. -- Вы прекрасно знали, что эти вещи -- не по карману вашему мужу: он
их "сымпровизировал", как вы пишете прокурору. Почему же вы про покрышки
пишете, а про шубу, про костюм... -- Лысый мельком оглядел довольно богато
обставленную комнату -- а про все остальное не пишете. Здесь все ворованное,
-- Лысый сделал широкий жест рукой по комнате. -- И вы это прекрасно
знаете. Вы пользовались ворованным... И молчали. За это по статье...
-- Здесь все мое! -- вскричала Вера Сергеевна гневно, но и
встревоженно.
-- Ваша зарплата? -- вежливо осведомился Лысый.
-- Не ваше дело.
-- Сто десять рублей, нам это прекрасно известно. Прикиньте на глаз
стоимость всего этого хрусталя, этого гарнитура, этих ковров...
-- Вы меня не запугаете!
-- А я вас не пугаю. Это вы нас пугаете прокурором. А я просто вношу
ясность: сидеть будем вместе. Не в одной колонии, разумеется, но в одно
время. Причем учтите: из всей этой гопкомпании мне корячиться меньше всех, я
не с перепугу влетел к вам, а зашел, жалея вас, вы еще молодая.
Вера Сергеевна что-то соображала... И сообразила.
-- Все это, -- сказала она и тоже повела рукой по комнате, -- мое: мне
папа с мамой дали деньги. Пусть Аристарх докажет, что это он купил...
-- Лапочка, -- сказал Лысый почти нежно, -- тут и доказывать нечего:
вот эту "Рамону" (гарнитур югославский) доставал ему я: я потерял на этом
триста целковых, но зато он мне достал четыре дубленки: мне, жене, дочери и
зятю -- по нормальной цене.
-- А чего же вы говорите, что вам меньше всех корячиться? Наберем! --
весело сказала Вера Сергеевна. -- Всем наберем помаленьку! А вы думаете,
Аристарх будет доказывать, что это он все покупал? Да вы все в рот воды
наберете. Вам за покрышки-то, дай бог, поровну разделить на каждого. Пришел
тут... на испуг брать. Вы вон сперва за них получите! -- Вера Сергеевна
показала в сторону коридора, где лежали покрышки. -- Там их -- пять штук:
за каждую -- пять лет: пятью пять -- двадцать пять. Двадцать пять лет на
всех. Что, мало?
Эта "арифметика" явно расстроила Лысого, хоть он изо всех сил не
показывал этого.
-- Примитивное решение вопроса, гражданочка. Сколько получают ваши
папа с мамой?
-- Мои папа с мамой всю жизнь работали... а я у них -- единственная
дочь.
-- Неубедительно, -- сказал Лысый. Но и у него это вышло тоже
неубедительно. Он проиграл "процесс", это было совершенно очевидно. Но он не
сдавал тона. -- Аристарх, -- продолжал он снисходительно, -- конечно, не
захочет говорить, что все это купил он, да... Но ведь там-то, -- показал
Лысый пальцем вверх, -- тоже не дураки сидят: скажет! Там умеют... И папаша
ваш, если он потомственный рабочий, -- что он, врать станет? Да он на первом
же допросе... гражданскую войну вспомнит, вспомнит, как он с
белогвардейцами сражался. Не надо, не надо, гражданка Кузькина, строить
иллюзий. Возьмите это... -- Лысый встал и положил на валик дивана шубу и
костюм. -- Поносите пока.
И Лысый вышел.

А в комнате, где "пассажиры", о чем-то оживленно договаривались. На
Лысого посмотрели... но тут же и утратили всякую надежду. Не очень-то,
видно, и надеялись.
-- Чего вы тут?
-- Инсценируем счас ее убийство, -- сказал Курносый, хихикнув. -- Надо
такого ей страху нагнать!.. Так ее, дуру, напугать, чтобы она... на диван
сделала.
Аристарх что-то быстро писал, склонившись к столу.
-- Как это? -- не мог понять Лысый.
-- Сделаем вид, что мы ее счас укокошим. Изрубим на куски, а вечером --
по одному -- всю вынесем в хозяйственных сумках.
-- А он чего пишет?
-- Полное ее отречение: "Ничего не видела, ничего не знаю". А? Я
придумал. Или она подписывает это, или секир башка. Надо только все на
полном серьезе! -- предупредил Курносый. -- Лично я зашиб бы ее без всякой
инсценировки, -- добавил он, помолчав.
-- Все, -- сказал Аристарх, поднимаясь. -- Пошли. Вооружайтесь
чем-нибудь пострашней... Все делаем, как на самом деле.
-- Все на полном серьезе!
-- А заорет? -- спросил Лысый.
-- Ори. Кругом никого нету, все на сдаче норм ГТО, она это знает, --
сказал Аристарх.
Стали вооружаться: Курносый взял большой кухонный нож. Брюхатый выбрал
тяжелый подсвечник...
-- Я, как Юсупов, -- сообщил он в связи с этим. -- Они Распутина
подсвечником добивали.
Аристарх взял топорик, которым рубят мясо, а Чернявый взял... подушку.
-- А это-то зачем? -- спросил Брюхатый.
-- А я ей вроде рот буду затыкать.
-- А-а.
А Лысый не взял ничего. Он пояснил так:
-- А я буду бегать вокруг вас и умолять: "Братцы, может, не надо?
Братцы, может, она одумается?"
Все это одобрили.
-- Это хорошо.
-- Правильно... А то все явимся, как в этой... мульти-пульти такой
есть...
-- Никакой оперетты! -- еще раз предупредил Аристарх. -- Она ж тоже...
не совсем дура.
-- Во, комедию отломаем! -- воскликнул Курносый и опять хихикнул.
-- А ее инфаркт не хватит раньше времени? -- вдруг спросил всех
Брюхатый.
Все на мгновение замерли...
-- А?
-- Инфаркт?
-- Инфаркт... Нормальный инфаркт миокарда. Или -- инсульт.
-- Да ну!.. -- сказал Лысый. -- Она из рабочей семьи, у нее отец на
гражданской...
-- Как, Аристарх?
-- А черт ее!.. Не знаю.
-- Ну, а если хватит? Ну и что? -- спросил Курносый. И посмотрел на
Аристарха. -- Ну, допустим, хватит?
-- Пошли, -- сказал Аристарх жестко. -- Она всех нас переживет...
Какой там инфаркт!

И они вошли в комнату Веры Сергеевны.
Вера Сергеевна вскочила с дивана и попятилась к окну...
-- Вера... -- дрогнувшим голосом заговорил Аристарх. -- У нас положение
безвыходное... Ты не догадываешься, зачем мы пришли?
Веру Сергеевну стали потихоньку окружать.
-- Другого выхода у нас нет, Вера...
-- Братцы, может, не надо? Может, она одумается? -- засуетился Лысый.
-- Вера?.. -- Аристарх медленно приближался к супруге -- в одной руке
топорик, в другой -- "отречение".
Вера Сергеевна побледнела... И все пятилась к окну.
-- Да ничего она не одумается! -- воскликнул Курносый. -- Давайте
кончать.
-- У тебя два выбора: или подписываешь на наших глазах вот это вот --
что ты ничего не видела и не знаешь, не собиралась к прокурору... Или мы
тебя...
-- Давайте кончать! Чего тут тянуть?
-- Я закричу, -- еле слышно пролепетала Вера Сергеевна.
-- А подушечка-то! -- вылетел вперед Чернявый.
-- Ты же знаешь, что кругом никого нет... Все на сдаче ГТО.
-- А сумки-то заготовили? -- спросил Брюхатый. -- Разрезать-то мы ее
разрежем, а в чем выносить-то?
-- Да есть сумки -- полно. Помельче только разрезать... и по одному все
вынесем.
-- Все уже предусмотрели! -- сердито обернулся на всех Аристарх. -- Вы
вынесите по одному, а я останусь -- замою тут все. Чего тут базарить-то?
-- Главное, внутренности вынести, а остальное-то...
-- Внутренности! А руки, ноги?.. Куда ноги, например, денешь? Они ни в
какую сумку не полезут.
-- Перерубим! Я ж те говорю: помельче изрубить.
-- Вы же интеллигентные люди, -- негромко сказала Вера Сергеевна. --
Все в шляпах... в галстуках...
-- Вывеска! -- воскликнул Чернявый.
-- Интеллигентные!.. -- Брюхатый колыхнул животом от смеха. -- Я в
лагере трех человек задушил... вот этими вот руками.
-- Мы, значит, жестокие? -- спросил Аристарх. -- А ты? Ты не жестокая?
-- столько людей сразу посадить собралась. Подписывай!
Как-то не заметили, что, пятясь, Вера Сергеевна подошла к самому окну,
которое очень легко открывалось... Она вдруг вскочила на подоконник,
распахнула окно и сказала заполошно:
-- Если кто только двинется, я прыгаю! Тут только два этажа: сломаю
ноги, но все расскажу. Только двиньтесь!
Все так и замерли.
Первым пришел в себя Аристарх. Он засмеялся искусственно.
-- Мы же шутим, Верунчик!.. Неужели ты поверила?
-- Немедленно все убирайтесь отсюда! -- Вера Сергеевна обрела уже
спокойный и злой голос. -- Шутники.
-- Нет, вы... Нет, она правда поверит, что мы...
-- Убирайтесь!
-- Да шутим же мы! -- воскликнул в отчаянии Брюхатый. И бросил
подсвечник. -- Какие мы убийцы! Нас сам час...
-- Убирайтесь!
-- Нет, она в самом деле может подумать!..
-- Да думай она! -- взорвался Курносый. -- Что хочет, то и пускай
думает! -- и тоже бросил нож. И первым пошел к выходу. В дверях остановился,
обернулся, как он давеча сделал, точно так же погрозил пальцем всем и
сказал остервенело: -- Но сидеть я все равно не буду! Ясно?! Сидеть я там
не буду! Вот пусть они вот все... они вот, они -- пусть сидят, а я не буду!
Никто ему на это ничего не сказал.
Он вышел... И за ним все тоже вышли.
И собрались опять в комнате Аристарха. Долго молчали.
-- Интересно, -- заговорил Чернявый, обращаясь к Курносому, -- как это
ты сидеть не будешь? Все будут сидеть, а ты не будешь?
-- Не буду! -- повторил Курносый.
-- А у тя что, сиделки, что ли, нету? -- ядовито спросил его Брюхатый.
-- Она у тебя на месте: будешь сидеть, как все.
-- Он там ходить будет, -- подал голос Лысый.
Аристарх сидел, обхватив голову руками, и тихо покачивался.
-- Не буду сидеть! -- опять тупо повторил Курносый. -- Вы все как
хотите, а я -- не буду!
-- Все будем сидеть, -- сказал Аристарх, не поднимая головы.
Опять некоторое время молчали.
-- Конечно, -- заговорил опять Курносый, -- если бы ты был человек как
человек, мы, может быть, и не сидели бы.
Аристарх поднял голову.
-- А кто же я?
-- Бабник! Шлюха в штанах!.. Да хоть бы умел, господи! А то... не
выходит же ничего, нет, туда же, куда добрые люди: давай любовницу! Даже
Соньку, и ту... тьфу! Рогоносец. С этой Сонькой...
-- А ты подхалим, -- сказал Аристарх первое, что выскочило из его
оскорбленной души. -- Ты перед начальством на полусогнутых ходишь.
-- У меня пятеро на шее! -- Курносый крепко хлопнул ладонью себя по
загривку. -- Пятеро!.. Ты вон с одной телкой справиться не можешь, а у меня
их -- пятеро. Мне не до любовниц!
-- Зато тебе -- до коньяка, -- вставил Брюхатый.
-- А ты вообще заткнись! -- развернулся к нему Курносый. -- Тебе-то
даже полезно посидеть: может, похудеешь маленько. В институт питания
собрался!.. Вот тебе и будет институт питания, -- и Курносый нервно
засмеялся.
Брюхатый навел на него строгий взгляд.
-- Шавка, -- сказал он. Помолчал и еще сказал: -- Моська.
-- А ты слон, да? -- вступился за Курносого Чернявый. -- Это не тебя по
улицам водили?
-- Меня, -- сказал Брюхатый. -- А это не тебе я нечаянно на туфель
наступил... двадцать седьмого июня тыща девятьсот семьдесят третьего года:
на профсоюзном собрании? Что-то ты тогда был... зеленоватый, а сейчас,
гляди-ка, кукарекает. Выговор-то кому тогда всучили?
-- А кто всучил-то? Кто?
-- Я, в том числе.
-- Да ты сам первый лодырь! Прохиндей. Выговор он всучил!.. У меня
первый раз недосмотр случился.
-- Минуточку минуточку, -- прервал Брюхатый, -- как это ты выразился --
"прохиндей"? Я одиннадцать лет после суда без единого взыскания проработал!
А ты мне, обезьяна, будешь еще вякать тут! Сам в выговорах весь, как... Ни
одного же собрания не обходится, чтобы тебя...
-- Хватит! -- взревел Аристарх. -- У меня вон, -- показал он на стол,
-- семь почетных грамот лежат!.. Я и то молчу.
-- А чего ты можешь сказать? -- спросил его Лысый. -- Там -- семь
почетных грамот, а там, -- в сторону коридора, -- пять покрышек. Я думаю,
покрышки -- потяжельше, перевесят. Если уж кто самый чистый среди вас, так
это я.
-- Ой! -- изумились.
-- Глядите на этого ангела!
-- Прямо невеста... в свадебной марле.
-- Шариков только не хватает.
-- И ленточек разноцветных...
-- Да! -- гордо сказал Лысый. -- У меня две общественные нагрузки, а у
вас... У кого хоть одна общественная нагрузка?
Все промолчали.
-- А-а, нечего говорить-то. Вы думаете, это на суде не учтется? Все
учтется.
-- Да, я думаю, все учтется, -- сказал Аристарх. -- Я думаю, что тот
грузовичок с пиломатериалом -- тоже учтется.
Лысый подрожал в гневе и обиде губами.
-- Ворюга, -- сказал он. -- Плюс идейный ворюга: с экономической
базой. Ты знаешь, сколько тебе за эту базу накинут? Вот сколько нам всем
дадут, столько тебе -- отдельно -- за базу.
-- База -- для дураков, -- струсил Аристарх. -- Я -- нормальный
спекулянт, чего вы тут?
-- А-а!.. Очко-то не железное?
-- Но ты тоже -- не ерепенься тут, кудрявый!..
В это время в дверь позвонили.
Все оторопели на миг... Брюхатый даже за сердце взялся.
Еще резко, длинно позвонили.
-- По одному... с вещами, -- тихо сказал Чернявый.
-- Иди, -- кивнул Брюхатый Аристарху.
-- Может, это макулатуру собирают... пионеры, -- тихо сказал бледный
Аристарх. -- Подождем.
Опять звонок.
-- А я нож-то там бросил! -- вскричал Курносый. -- Подождите, я нож-то
хоть уберу, а то же!..
-- Топорик мой...
-- А?
-- Топорик, топорик, -- невнятно повторил Аристарх. И показывал пальцем
на комнату Веры Сергеевны. -- Топорик...
-- Чего топорик?
-- Топорик мой тоже возьми, а то нам попытку к изнасило... ой, это... к
убийству, к убийству...
-- Тьфу!.. -- заругался Курносый. И побежал за ножом и за топориком.
-- Мама, роди меня обратно: рубля государственного не возьму, -- сказал
Брюхатый.
-- Не будет она тебя больше рожать, -- зло и тихо сказал Чернявый. --
Она и за этот-то раз раскаивается, наверно.
Курносый принес нож и топорик... И засуетился с ними. И зачем-то их
оглядел еще.
-- Ты что? -- одними губами спросил Аристарх.
-- Где они лежали-то?
-- Вон...
Опять звонок, на этот раз вовсе длинный, никакой не "пионерский".
-- Какая макулатура! -- тихо воскликнул Лысый. -- Иди.
Аристарх поднялся... И медленно, тяжело -- как если бы он шел уже по
этапу -- пошел к двери.
-- Кто? -- спросил он тихо, обреченно.
Из-за двери что-то ответили...
Аристарх смело распахнул дверь и налетел на вошедшего:
-- Какого черта ходишь тут?! Звони-ит!..
Вошедшим был Простой человек. Он держал ящик с коньяком и улыбался.
-- А я думал, нет никого! -- он не обратил никакого внимания на ругань
Аристарха, он держал в руках ящик с коньяком и улыбался. -- Куда, думаю,
они подевались? Договаривались же вчера. Вот он!
И Простой человек пошел с тяжелым ящиком к столу.
-- Ну, ребятки, седня нам... до Владивостока хватит.
На него молча смотрели.
Только Брюхатый сказал:
-- Идиот... Василий Блаженный. На полатях вырос.
-- А чего вы такие? -- только теперь заметил Простой человек. -- А?
Что вы сидите-то, как вроде вас золотарь облил?
-- Хочешь в свою Сибирь? В деревню? -- спросил Брюхатый.
-- Хочу, -- сказал Простой человек. -- Нынче поеду: у меня в сентябре
отпуск...
-- А в долгосрочный отпуск поедешь?
-- Стоп! -- воскликнул Чернявый. -- Идея! Вот идея так идея, -- и он
вскочил, и обнадеживающе посмотрел на всех... -- Кажется, мы спасены!
-- Как? -- спросили все в один голос.
-- Ждите меня! -- велел Чернявый и куда-то убежал -- вовсе, из
квартиры.

ВЕЧЕР, КОТОРЫЙ НЕ УСПЕЛ ПРЕВРАТИТЬСЯ В НОЧЬ

"Пассажиры" ждали. Сидели молча и ждали. Стоял коньяк на столе, но
никто к нему не притрагивался... Нет, одна бутылка была распочата; похоже,
это Простой человек пригубил. Но и он тоже сидел и ждал. Тикали часы, слабо
слышалась какая-то значительная кинематографическая музыка: Вера Сергеевна
опять смотрела телевизор.
Долго-долго сидели и ждали.
Наконец Простой человек не выдержал и встал...
-- Пойду еще раз, -- сказал он. -- Хлопну для смелости -- и пойду.
Он выпил коньяку... Все -- от нечего делать -- внимательно глядели,
как он наливал, как подержал рюмку в руке, тоже глядя на нее, и как выпил.
Простой человек выпил и пошел к Вере Сергеевне.

-- Я еще раз, -- сказал он, входя. -- Сергеевна, голубушка... ведь все
это -- опишут, -- сказал он, показывая рукой гарнитур, диван, ковры... --
Все-все. Одни обои останутся.
-- Пусть, -- сказала Вера Сергеевна. -- Зато преступники будут
наказаны.
-- Преступников не надо наказывать...
-- А что же их надо -- награждать?
-- И награждать не надо. На них не надо обращать внимания. В крайнем
случае, надо с имя находить общий язык.
-- Спасибо за науку. А они будут продолжать воровать?
-- Они так и так будут продолжать! Потом: ну какие же они преступники?
Вот эти-то?.. Господи!.. Это сморчки! Они вон уже перепугались сидят... с
них капает. Ведь на них глядеть жалко. Вы зайдите, гляньте -- ведь это
готовое Ваганьково. Там только надписи осталось сделать: был такой-то, грел
руки возле гарнитуров. Пожалейте вы их, ей-богу! Ну, припугнули -- и хватит.
Хоть Аристарха свово пожалейте: ведь он со страху... мужиком года полтора не
будет.
-- Ну, что вы -- он любовниц заводит! -- воскликнула Вера Сергеевна с
дрожью в голосе. -- У него есть Соня.
-- Сонька?! -- удивился Простой человек. И хлопнул себя руками по
штанам. -- Господи, боже мой. Ну нашла же ты к кому приревновать. Да с
Сонькой вся база... Я! Я!.. -- постучал себя в грудь Простой человек. -- Я
один, можеть, только и не вошкался: потому что я тоже больше коньяк уважаю.
Не коньяк даже, а простую водку. Сонька!..
-- Тем более! -- мстительно воскликнула Вера Сергеевна. И встала от
телевизора и нервно прошлась по комнате. -- Тем более!.. Скотина он такая.
Мне его нисколько не жалко! Из всей этой бригады, -- показала она на
комнату Аристарха, -- мне ни-ко-го не жалко. Вас только жалко.
-- Да меня-то!.. -- махнул рукой Простой человек. -- Я и там грузчиком
буду. Это им переквалификацию надо проходить, а мне-то... Коньячка вот
только не будет, вот жалко. Ну, отдохну от него, наберусь сил -- тоже
полезно. Да мне много и не дадут -- от силы два года: за компанию. Мне их
жалко, Сергеевна: у их, у всех, почесть, детишки. Вот этого толстого!.. --
почему-то вдруг обозлился Простой человек, -- вот этого бы я посадил, не
моргнув глазом. Ох, эт-то журавь, скажу тебе! Это самый главный воротила. Но
его же отдельно не посадишь. Сажать, так уж всех.
-- Вот все и будут сидеть.
-- Оно, конечно... так. Знамо, что... А куда денешься? -- будем сидеть.
И Простой человек вышел.

Когда он вошел в комнату, где сидели "пассажиры", на него посмотрели
без всякой надежды, обреченно.
Простой человек присел к столу... И засмотрелся на бутылки с коньяком.
И вдруг всплакнул.
На него удивленно посмотрели.
-- Прощайте... драгоценные мои, -- говорил Простой человек, глядя на
бутылки. -- Красавицы мои. Как я буду без вас?.. Одно страдание будет, тоска
зеленая... Любимые мои. Тяжело мне с вами расставаться, ох, тяжело...
-- Поплачь, поплачь, говорят легче становится, -- сказал Брюхатый.
-- А я и плачу. Плачу и стонаю. Сердце кровью плачет, когда на них
смотрю. Но канавы рыть с тобой в одной бригаде я не буду! -- Простой
человек сердито посмотрел на Брюхатого. -- Я твою норму там не буду
выполнять. Я за тебя... Недоедать из-за тебя не буду!
-- Чего это ты решил, что я там канавы рыть буду? -- спросил Брюхатый.
-- А что же ты там будешь делать?
-- Библиотекарем пойду... Или санитаром.
Все засмеялись: это был нехороший смех, нездоровый смех, болезненный
смех, если можно так сказать про смех.
-- Налей-ка и мне, -- подошел к столу Курносый.
Простой человек налил две рюмочки... Одну пододвинул Курносому. Они
чокнулись.
-- За счастливую дорогу, -- сказал Простой человек.
И тут вдруг сорвался "с гвоздя" Аристарх. Он вскочил, затопал ногами и
закричал:
-- Хватит паясничать! Хватит паясничать!.. Комеди франсез развели тут!
Вон все отсюда! Вон! Скоты!.. Говядина!
Курносый поставил свою рюмку на стол и внимательно посмотрел на
Аристарха. -- Слушай, -- сказал он, -- я умею останавливать истерики: я
перворазрядник по боксу. Я хоть давно не в форме, но все равно... такую-то
экономическую гниду я сделаю.
Аристархушка сел так же резко, как вскочил, обхватил опять руками
голову и тихо стал покачиваться.
Простой человек промокнул губы уголком дорогой скатерти и опять пошел
к Вере Сергеевне. Ему, похоже, пришла какая-то дельная мысль в голову.

-- Сергеевна, -- сказал он, -- а на кого квартира записана?
-- Как?.. -- не то что не поняла, а скорей растерялась Вера Сергеевна.
-- Как "на кого"?
-- Кто ответственный квартиросъемщик?
-- Он...
-- Он, -- Простой человек выразительно смотрел на Веру Сергеевну.
-- А что? -- спросила та.
-- А ты куда? -- спросил в свою очередь Простой человек.
-- Как куда? Никуда.
-- Она кооперативная?
-- Да.
-- С конфискацией имущества! Он же не к Марье Иванне в карман залез, он
государству в карман залез...
-- Ну? И что?
-- С конфискацией всего имущества, -- повторил Простой человек, даже с
каким-то удовлетворением повторил. -- У их теория одна: с конфискацией
всего имущества.
-- А я куда же?
-- Я вот и зашел спросить: а ты куда?
-- Нет такого закона! -- слабо запротестовала Вера Сергеевна.
Простой человек присел на дорогое зеленое кресло.
-- Коломийцева посадили -- с конфискацией, -- стал он загибать пальцы,
-- Коренева Илью Семеныча, веселый человек был! -- с конфискацией... Он, к
тому же, анекдоты любил...
-- При чем тут Коренев какой-то? А я что, на улицу, что ли?
Простой человек помолчал...
-- Угол снимать где-нибудь.
-- Здравствуйте!
-- Прощайте, -- жестко сказал Простой человек -- откуда и нашел в себе
такую жестокость, он был добрый человек -- и отбыл к "пассажирам".
-- Слюнтяи, -- сказал он всем. И прямо прошел к столу. -- Интелефу
занюханные, -- налил себе большой фужер коньяка и выпил один. -- Энергичные
люди!.. Это я... -- стукнул он себя в грудь, -- я энергичный! Соображать
надо! Жить надо уметь! От меня три жены ушло, и ни одна, -- он подчеркнул
это, -- ни одна не делает волны насчет алиментов! А потому что -- что с
меня возьмешь? С меня взять-то нечего. Я за свой труд беру, в основном,
коньяком, а они не хотят коньяком. Не положено, они это прекрасно знают. Они
каждый божий день видят, что я к вечеру лыка не вяжу, а сделать ничего не
могут. Их мужья все изозлились... иззавидовались, а сделать ничего не могут.
А вы -- энергичные... Вот энергия-то! Боксер, садись, врежем. Не вешай свой
курносый нос -- он у тебя все равно кверху торчит. Вот ты еще более-менее,
энергичный. А эти все... Тара для... сказал бы для чего, но у меня
настроение улучшилось.
Раздался звонок в дверь.
Все опять замерли.
-- Открывайте! -- велел Простой человек. -- Памятники...
Но никто не стронулся с места.
Простой человек сам пошел открывать. И на ходу изобразил, что вроде и
в самом деле меж памятников идет: приостанавливался и разглядывал.
-- Люблю по кладбищу ходить. Думаешь: а кто были эти люди? -- рассуждал
сам с собой Простой человек. Он остановился перед Брюхатым. -- Вот этот,
наверно, плохой был...
-- Проходи, -- негромко сказал Брюхатый, -- а то я встану из гроба и
задушу тебя.
-- Да, этот был плохой, -- повторил Простой человек. -- Вор был,
наверно.
Он подошел к двери, открыл... и воскликнул:
-- Соня!..

Стояли: Соня и Чернявый. Соня всех внимательно разглядывала, а
Чернявый улыбался значительно.
Никто ничего не понимал... Особенно Аристарх: он встал было, но сел
снова, опять встал и опять сел -- не мог встать от растерянности. Понимал
что-то такое один Чернявый. Он помог снять Соне дорогую шубку... И, похоже,
не собирался проходить с гостьей к "памятникам", а легонько --
интеллигентно -- подталкивал ее в комнату Веры Сергеевны.
И вошли.
Вера Сергеевна тоже растерялась... Встала с дивана и смотрела на
женщину Соню.

А там, в комнате Аристарха, по-прежнему все сидели неподвижно. Только
Простой человек, пробираясь опять меж "памятников" к столу, сказал:
-- Сейчас там будет третья империалистическая, -- он тихо засмеялся,
набулькал из бутылки в рюмочку и качнул головой. -- Клочья полетят...
А в комнате, где Вера Сергеевна, пришли в движение.
-- Это -- Соня, -- представил Чернявый гостью хозяйке. -- Моя
любовница.
-- Ну, -- засмущалась Соня. -- Прямо сразу уж... Зачем так?
-- Соня, мы договорились: все начистоту. Раз тут недоразумение, мы
должны...
-- У вас же семья, -- сказала с удивлением Вера Сергеевна. -- Как же
вы говорите -- любовница...
-- Да! -- гордо сказал Чернявый. -- Я -- из казаков... -- и он
энергично показал -- не то лихо дернул поводья скакуна, не то... шут его
знает, что-то такое показал энергичное руками, -- густых, так сказать,
кровей! Все даже удивляются. Ну, говорят, Сучков, ты даешь! Вы знаете,
сколько я плачу алиментов? -- Чернявый навис вопросом над Верой Сергеевной
и сам заранее выпучил глаза. -- Семьдесят пять процентов! Вы думаете, --
горячо продолжал он, -- если я связался с этими государственными ворюгами,
то это от веселой жизни? Нет! Если я добуду рубль на стороне, то он хоть
весь мой. С законного рубля мне положено только пять копеек. А у меня --
четверо детей.
-- Четверо детей!..
-- Это -- со мной, при мне. А так их у меня... по-моему, одиннадцать.
Вместе с этими, которые со мной.
-- Но как же... еще любовница? -- все не могла прийти в себя Вера
Сергеевна.
-- А что я, хуже других? Вы думаете, этот Брюхатый, например,
любовницу не имеет? Имеет. Я только не знаю, что он с ней делает, но имеет.
А Лысый этот?.. С чего это он, скажите, пожалуйста, полысел в сорок три
года? Думал много? Над чертежами ночью склонялся? Нет, не над чертежами...
Только уж не над чертежами. Да все имеют любовниц! Вы простите, вы замужняя
женщина, но откройте глаза-то, откройте: ведь это же позор считается, кто не
имеет любовницы. Ведь это только один Аристарх ваш... Ведь над ним весь
отдел смеется! Я уж не знаю, что у вас за любовь такая... не знаю. Значит
она есть еще на земле? Я не знаю... с этим Аристархом... Он мне все
представления о жизни перевернул. Любовь, что ли, у вас такая? -- прямо
спросил Чернявый Веру Сергеевну. -- Даже интересно, честное слово.
-- Слушайте, -- заговорила Вера Сергеевна неуверенно, -- а как же
записка?.. Ваша записка, я ее нашла в кармане...
-- Ва-аша запи-иска, в несколько стро-очек, -- пропел беспечный
Чернявый. -- Она вам все расскажет про записку. Соня, только всю правду.
Влюбилась, дурочка, в вашего Аристарха и... решила вас поссорить. Я когда
сегодня узнал об этом, у меня глаза на лоб полезли. "Поедем, -- говорю, --
немедленно поедем к Вере Сергеевне, и ты ей все расскажешь". Все, Соня!.. Я
выйду, чтоб не мешать вам... -- уходя, Чернявый ласково, но строго погрозил
Соне. -- Все, решительно, все. Про нас подробности можешь тоже не скрывать
-- я лишен предрассудков, -- он чуть подумал. И, по-моему, совести тоже.

"Пассажиры" никак не могли понять, что такое творит Чернявый. И когда
он вошел, все вопросительно на него смотрели и ждали.
Чернявый в изнеможении опустился в кресло, прикрыл глаза, долго сидел
так, вольно раскинув руки и ноги.
-- Дядя Вася, налей мне граненый стакан коньяку -- сказал он устало и
капризно.
-- Зачем же стакан? -- с уважением сказал Простой человек. -- Тут есть
всякое хрустальное дерьмо.
-- Нет, я хочу только из граненого стакана. Я сегодня спас... --
Чернявый открыл глаза, огляделся, -- от тюрьмы... много-много людей. Поэтому
я хочу пить только из граненого -- по-казачьи. Я вас всех вывел из
окружения! -- возгласил он, принимая стакан из рук Простого человека.
Отпил, передохнул и сказал всем строго: -- Соньке -- книжный шкаф
"Россарио", мне -- золотой перстень с энблемой: казак скачет на коне.

А в комнате Веры Сергеевны в это время две женщины беседовали. Соня
что-то рассказывала Вере Сергеевне, что-то показывал а руками... Вера
Сергеевна то изумлялась, то удивлялась, то ужасалась, то жалостливо смотрела
на Соню. По всему видно, что они поняли друг друга, помирились и даже,
кажется, готовы дружить, как иногда дружат порядочная женщина и величайшая
распутница. Об этом много писали.

А в комнате, где "пассажиры", хотели понять, что вообще происходит? То
есть, о чем-то уже догадывались, но -- подробности, подробности.
-- Как ты ее уговорил? -- пытал Брюхатый Чернявого.
-- Книжный шкаф "Россарио"...
-- Для чего он ей?
-- Не знаю... Сошлись на книжном шкафу.
-- Как "сошлись"? -- не понял Простой человек. -- Неудобно же...
-- Нет, все в порядке, что ли?! -- закричал в нетерпении Лысый.
-- Да, -- сказал Чернявый.
-- Ур-ра-а! -- закричали Курносый и Простой человек.
-- Едем седня до Владивостока! -- заявил Простой человек.
Аристархушка в волнении ходил по комнате.
-- А что она ей говорит? -- спросил он.
-- Они говорят на иностранном языке, -- сказал Курносый в сильнейшем
раздражении на Аристарха. -- Импортанто де ла кругом и околе, -- он подошел
к Чернявому и крепко пожал ему руку. -- Как мужчина мужчине, -- сказал он
уважительно и скупо.
Чернявый махнул рукой...
-- Я тоже... перехватил там: наговорил на себя, что я чуть не Тарас
Бульба. Еще немного -- и Тарас Бульба. По-моему она меня теперь бояться
будет.
-- Кто, Сонька?
-- Кстати, если Сонька счас войдет в роль и начнет приставать ко мне,
ты...
Но тут вошли Соня и Вера Сергеевна.
-- На колени! -- скомандовала Соня Аристарху. -- На колени перед Верой
Сергеевной.
-- Зачем? -- спросил Аристарх.
-- На колени!! -- потребовали все, еще не разобравшись, зачем надо на
колени.
-- Оказывается, ты оскорблял ее! -- продолжала с возмущением Соня. --
Ты ей тут, оказывается, наговорил гадостей и грубостей! На колени!
-- На колени!!! -- опять закричали все. А Курносый даже двинулся к
Аристарху.
-- Импортанто!.. -- с угрозой сказал он. -- Ты знаешь, что такое
нокдаун? Я не говорю уже о нокауте, я говорю о небольшом нокдауне... На
колени!
Аристархушка стал на колени...
-- Проси прощения у Веры Сергеевны, -- велела Соня.
-- Проси прощения у Веры Сергеевны! -- закричали все в один голос.
Аристарх замешкался было... Но тут ему разумно посоветовал Простой
человек:
-- Давай, Аристархушка... да, благословясь, поедем во Владивосток.
-- Вера, -- дрогнувшим голосом заговорил Аристарх, -- прости. Клянусь:
ни одной больше покрышки, ни одного колеса...
-- Не об этом речь! -- прервал его Брюхатый. -- Говори по существу
дела! Что значит ни одного колеса! Что ты, на лыжах собрался ездить?
-- Но о чем тогда говорить-то?! -- взбунтовался Аристарх на коленях.
Но тут уж возмутились все.
-- Ах, он не знает, о чем говори-ить! Ах ты, бедняжечка... Первоклашка.
-- Тебя мама еще за ручку водит, да?
-- Нет, он все же хочет получить небольшой нокдаун.
-- Да не нокдаун, а нормально -- по сусалам! -- громко возмутился и
Простой человек. -- Поедем во Владивосток! Поезд же отходит, вы что?
-- Вера, -- опять дрогнувшим голосом заговорил Аристарх, -- клянусь,
после этого случая буду каждый день проверять карманы...
-- Опять!.. Ему говорят стриженый, он -- бритый, -- вконец вышел из
терпения Брюхатый. Но тут же взял себя в руки и уже продолжал говорить с
Аристархом, как с полным, но безвредным дураком, не злостным дураком: --
Зачем ты будешь проверять карманы?
-- Не разговаривай со мной как с идиотиком...
-- Нет, зачем ты будешь проверять каждый день карманы?
-- Чтобы там записок не было...
-- А жить так, чтобы в твоей жизни вообще никаких записок не было --
так будешь жить?
-- Что я, просил ее, чтобы она мне писала?! -- опять было загорячился
Аристарх и показал на Соню. И хотел даже встать с колен, и уж было встал, но
тут встрепенулась Соня.
-- На колени! -- закричала она. -- А что это, женщину надо обязательно
просить, чтобы она писала? -- спросила она надменно. -- А сама женщина не
имеет права написать записку? Может у нас женщина пошутить?
Вот это понравилось всем. С этим "может ли у нас женщина пошутить" она
попала в самую точку. На Аристарха опять все навалились.
-- Домостроевщину развел! -- воскликнул Лысый.
-- Нет, этот человек просит нокаута! -- тоже воскликнул Курносый. -- Не
хочет он нокдауна, никак не хочет! Ему больше нравится нокаут! Ведь достану
в печень -- до утра будут считать.
-- Нет, ты ответь... Ти-ха! -- рявкнул Брюхатый на всех. -- Ты ответь
на вопрос, который тебе, подлецу, поставили: может у нас женщина пошутить?
-- Может, -- Аристарху надоело стоять на коленях, и он стал со всем
соглашаться.
-- Значит, что надо теперь сказать?
-- Что? -- искренне не понял Аристарх.
Брюхатый изумился; за ним некоторые тоже изумились, но так, для вида:
никто, кроме Брюхатого, не понял, что надо теперь сказать Аристарху.
-- Ты должон сказать, -- вылез с поучением Простой человек, -- ребята,
мол, забудем все -- и поедем во Владивосток.
-- Прекрати со своим Владивостоком! -- прикрикнул на него Лысый. --
По-моему, ты и так уж где-то... под Хабаровском. Тут серьезное дело.
-- Что ты должен сказать? -- пытал Брюхатый Аристарха.
-- Что?! Что?! Что?! -- с Аристархом, кажется, начиналась истерика. --
Не понимаю!.. -- он стукнул двумя кулаками себя в грудь, и в голосе его
послышались слезы. -- Не понимаю: что я должен сказать?!
Брюхатый пожалел его.
-- Ты должен сказать: Верунчик, я тебя люблю. И не формально сказать,
а с чувством, как ты говорил... сколько лет назад? -- повернулся Брюхатый к
Вере Сергеевне.
-- Что говорил? -- не поняла Вера Сергеевна.
-- Когда он вам первый раз сказал: Верунчик, я тебя люблю? Сколько лет
назад это было?
-- Это было... девять лет назад, -- сказала Вера Сергеевна. -- Но он
не так говорил... -- Вера Сергеевна, вообще-то, была довольна -- и этим
состоянием Аристарха на коленях, и тем, что все его очень ругают. -- Он
сказал: "Хочешь, я сделаю тебя самой богатой женщиной микрорайона?"
-- Трепло! -- возмутились все.
-- Про экономическую базу он ничего не говорил?
-- Хвастунишка.
-- Я не так говорил! -- заспорил Аристарх на коленях.
-- А как?
-- Я сказал: "Хочешь, я МОГУ сделать тебя самой богатой женщиной
микрорайона?" Еще я сказал: "Только не носи синтетическое белье".
-- Почему это? -- спросила Соня.
-- Искры летят, -- пояснил Аристарх.
-- Да? -- удивилась Соня. -- Не замечала.
-- Ну, так, -- поднялся Брюхатый. -- Я думаю, что он все осознал...
Осознал, Аристарх?
-- Осознал.
-- Поднимайся, -- велел Брюхатый. -- Вера Сергеевна, идите сюда...
Идите, идите. Я предлагаю такую детскую игру. Кто видел, как мирятся
детишки?
Никто не видел. То есть, наверно, видели, но не знали, куда клонит
Брюхатый.
-- Они берутся вот так... -- Брюхатый взял руку Аристарха и руку Веры
Сергеевны, сцепил их мизинцы. -- Теперь повторяйте за мной... Вот так вот
махайте и повторяйте. Повторяйте: мирись, мирись -- больше не дерись, если
будешь драться, я буду кусаться.
Все засмеялись остроумной выдумке Брюхатого, даже зааплодировали. Все
были рады.
-- Давайте, давайте!.. -- требовали от Аристарха и Веры Сергеевны.
-- Мирись, мирись, -- стали вместе говорить Аристарх и Вера Сергеевна,
-- больше не дерись, если будешь драться, я буду кусаться.
Опять зааплодировали... Вера Сергеевна была счастлива; Аристарх был
смущен, но тоже доволен. Их окружили, поздравляли с примирением... Сделали
вокруг них хоровод, пошли, взявшись за руки, и запели:

Как на Верины менины
Испекли мы каравай:
Вот тако-ой вышины!
Вот тако-ой ширины!..

Опять засмеялись, опять зааплодировали себе. Все были счастливы.
-- Черт его знает!.. -- воскликнул растроганный Брюхатый. -- Жить да
радоваться!.. Нет, мы начинаем себе сложности находить.
-- Именно: можно же красиво жить! -- подхватил Курносый.
-- Да... со вкусом! Ведь один раз живем-то! -- тоже с чувством сказал
Лысый. -- Вы вдумайтесь: один раз! И все, и больше нас ни-ког-да не будет.
-- Поехали во Владивосток! -- опять призвал Простой человек. Но на всех
слетела какая-то тихая, задумчивая минута, всем как-то было не до
Владивостока.
-- Иной раз думаешь: люди, в чем дело? -- продолжал глубоко и даже с
грустинкой Брюхатый. -- В чем дело, люди?
-- Дело в том, что -- уважения побольше друг к другу, -- подхватил его
мысль Лысый. -- Уважения!
-- Я бы сказал -- и любви, -- сказал Чернявый. Он даже встал. -- Любовь
-- это... Все можно достать! -- воскликнул он. -- Все! А любовь не
достанешь, если ее вот тут вот нету.
-- Это ты, брат, верно, -- похвалил Брюхатый. -- Это ты -- в десятку.
-- Суетимся, суетимся много, -- вздохнул Лысый. -- Сказано же: "Не
суетитесь". Нет, мы суетимся...
-- Не потопаешь -- не полопаешь, -- вставил и свое раздумчивое слово
Простой человек. -- Попробуй не посуетись.
-- Заговорила матушка-деревня! -- горестно и насмешливо сказал
Брюхатый. -- А ведь на полатях-то не суетились! -- вдруг решил поймать он
Простого человека на слове.
-- Почему это на полатях не суетились? -- не понял Простой человек. --
И на полатях суетились, и на печке, и в банях... А чего ты ко мне с
полатями-то привязался? Если хочешь, то я на покосе родился. Но полати я
любил, потому что там можно сверху наблюдать.
-- И чего ты оттуда наблюдал, интересно?
-- Все... Жизнь. Мы там сказки рассказывали друг дружке... Нас
одиннадцать человек росло.
-- А нас -- двое, -- вспомнила и Соня, -- но я была младшая. Это хуже
всего -- младшей сестрой быть: все платья, все туфли, все юбки я за Зинкой
донашивала. А счас -- все наоборот! -- она сама рассмеялась такому нелепому
обороту в жизни. -- Я ей говорю: а помнишь, Зин, как я за тобой все
донашивала? Она говорит: не говори. А вот нечего, говорю!.. Заладила тогда:
учиться, учиться! Дырки всем на боку провертела со своей учебой!
Выучилась?.. Ну, давай теперь, гордись передо мной: ты же ученая! А я вот --
неученая. Я -- продавщица, нормальная продавщица!.. А давай, говорю,
пройдем с тобой -- для кспиримента -- по улице: я надену все свое на себя, а
ты свое на себя... Давай, говорю, пройдем? Не хочет.
Все засмеялись.
-- Нет, мы едем во Владивосток или не едем?! -- на исходе всякого
терпения закричал Простой человек. -- Во-от споминать пустились... Чего мы
сидим-то?
-- Это мы -- перед дальней дорогой, -- молвил Курносый, улыбаясь.
-- Хватит вам со своим Владивостоком! -- сказала Вера Сергеевна, тоже
по-доброму улыбаясь. -- Давайте... сядем все за столом, как нормальные
люди... Представляете, -- обратилась она к Соне, -- выдумали какую-то...
странную игру: то в жаркие страны летают в качестве журавлей, то ездят
куда-то...
Соня махнула рукой.
-- Делать нечего!
-- Энергия! -- воскликнул Чернявый. -- Не зря же про нас говорят:
энергичные люди.
-- Ну-ка, энергичные люди, -- стала распоряжаться Вера Сергеевна, --
приложите свою энергию к делу: раздвиньте пока стол. Соня, а мы пойдем на
кухню -- вы мне поможете салат сготовить...
И пошло тут веселое, хорошее оживление, когда вроде и делом занимаются,
а вроде и дела никакого нет. Мужчины умело раздвинули стол, закурили...
Аристарх включил дорогой магнитофон "Сони".
-- У тебя "Сони"? -- спросил Брюхатый со знанием дела.
-- Да.
-- Прекрасная вещь. У меня тоже... Шестьсот рублей.
Курносый чему-то вдруг весело рассмеялся... Да так искренне, так
неудержимо долго смеялся, что все стали смотреть на него с тревогой.
-- Ты чего? -- спросил Брюхатый.
Курносый хохотал и показывал пальцем на Чернявого, хотел что-то сказать
и не мог сказать от смеха.
-- Чеканулся, что ли? -- спросил Чернявый вполне тревожно.
-- Со...ня, -- продохнул наконец от смеха Курносый. -- У вас "Сони", а
у этого -- Соня...
-- Смех смехом, -- серьезно заговорил Чернявый, -- но если кто из вас
трепанет где-нибудь, что она моя любовница... Слушайте, я серьезно говорю!
Не вздумайте пошутить где-нибудь! А то... их же выручил, понимаешь... Мне
тогда -- загодя с седьмого этажа прыгать.
-- С седьмого -- это высоко, -- согласился Лысый. -- Но со второго я
прыгал. Причем не муж даже, не муж -- брат застукал... Не понимаю, чего она
так перепугалась! Глаза вот такие: убьет, говорит! Я маханул... Хорошо, на
цветочную клумбу угодил.
-- А я раз... -- хотел было тоже вспомнить Брюхатый, но вошли Вера
Сергеевна и Соня. Внесли всякие закуски.
-- Пожалуйста, к столу! -- пригласила Вера Сергеевна.
И стали садиться к столу. На душе у всех было мирно и хорошо.
-- Уверяю вас: можно же прекрасно жить! -- еще раз сказал Брюхатый с
чувством тихой благодарности к жизни. -- Мирно, спокойно...
-- Главное, не суетиться перед клиентом, -- согласился с ним Лысый. --
Скажите, чего нет? -- спросил он, приглашая всех тоже, как Брюхатый, к
тихому восторгу перед жизнью, но был конкретней: он показывал на богатый
стол. -- Чего не хватает?
-- Так-то бы жил! -- сказал Простой человек. -- Таксисты только хамят:
не хотят везти, и все! Каждый день у меня с имя стычка.
-- Хамства много, это верно, -- согласился Курносый. -- Но я заранее
трояк показываю. Ты сразу трояк показывай, и все, и повезет.
-- Хорошо, если он есть. А если его нету?
-- Тогда -- кулак, -- сострил Брюхатый. -- И скажи: "Я на покосе
родился!" -- сразу повезет.
Засмеялись.
-- Повезет он... -- проворчал Простой человек.
За разговорами сели к столу.
-- Ой, я забыла эту... открывалку-то... -- вспомнила Вера Сергеевна.
-- Сонечка, не в службу а в дружбу: у меня в ящике лежит... в "Рамоне" в
левом ящике, в нижнем... такая -- с ручкой, как у...
-- Найду, -- сказала Соня. И пошла за открывалкой.
Пока она ходила, тут опять наладились было на мирный, хороший разговор.
-- Я как-то товарища своего школьного встретил... -- вспомнил Брюхатый.
-- Ну -- "Где? Как?" Оказывается, -- шишка. Ну, выпили, закусили... Потом
эта "шишка" спрашивает: "Слушай, -- говорит, -- ты не можешь мне женские
сапоги "на платформе" достать? За горло, -- говорит, -- взяли..." -- "И
все? -- говорю. -- Вся проблема?" А сам думаю: эх...
Но тут случилось нечто, что и назвать-то... как-то... не поймешь, как и
назвать: шутка? Но уж больно тупая. Соня!..
В то время, как Брюхатый говорил: "А сам думаю: эх...", вошла в комнату
преподобная Сонечка... с пистолетом в руках: наставила на всех и говорит:
-- Руки вверх! Я -- из обэхээса!
Да так спокойно, уверенно, так СТРАШНО это сказала, что за столом
обмерли. Все застыли, кто как сидел... И тут Соня расхохоталась! Вот уж она
посмеялась, дура, -- до слез прямо досмеялась. Смеялась и показывала...
открывалку, которая была похожа на пистолет -- вылитый пистолет!
За столом не знали: то ли сердиться на эту дуру, то ли уж махнуть
рукой... Но признались, что перепугались насмерть.
-- Сонька!.. -- с укором сказал Брюхатый, -- у меня же сердце, дура ты
такая, дура... Ведь так -- парализует, и все. И будешь: одна половинка жить
будет, а другая рядом лежать, по соседству.
-- А у меня -- холод: вот отсюда вот пошел, от затылка, -- признался
Лысый, -- и по спине, по спине -- куда-то в копчик уперся: чувствую --
примерз к стулу! Ну, надо же так додуматься! Ну, Соня!..
Отходили от испуга; даже уж с некоторым весельем продолжали
рассказывать, кто что почувствовал и подумал, когда Соня наставила
"пистолет".
-- А я думаю: пока тут счас всех будут обыскивать да личности
проверять, я незаметно успею сунуть одну бутылку в штанину, -- поделился
своими мыслями Простой человек. -- Глянь, у меня штаны-то: туда полприлавка
влезет. Пока, думаю, будем ехать в воронке -- там же темно! -- я ее из
горлышка... Мы бы ее с боксером вот раздавили бы.
-- Нет, тут уж не до бутылочки было бы, -- признался Курносый. -- У
меня в глазах темно сделалось. Вот понимаю же: все же на месте, никуда же
никто не успел... А -- никого не вижу! Туда смотрю (в зрительный зал) --
никого не вижу, сюда смотрю -- никого!.. Одну Соню с этой открывалкой вижу и
все. Ну, Соня... Ну, шуточки у тебя!..
-- А я думаю так: прикинусь счас невменяемым!.. -- поделился мыслями и
Чернявый. -- С ума сошел. Сошел с ума -- тронулся!.. А таких не судят.
-- Так тебе и поверили! -- сказал Простой человек, разливая коньяк по
рюмкам.
-- Это -- как держать себя.
-- Да как ни держи!.. Пару раз промежду глаз...
-- А я, -- сказал Аристарх, -- я вот что подумал, -- и все замолкли, и
смотрели на Аристарха: интересно было, что он подумал. -- Я подумал -- все:
и Соня, и моя жена, обе -- оттуда... из обэхээса.
-- Ну!.. -- изумилась Вера Сергеевна. -- Девять лет живем, а он...
Все засмеялись такой, в самом деле, нелепости. Заговорили все сразу:
-- Аристарх, ты уж...
-- А что? А что?.. А знаете, случай был...
-- Да ну, случай!.. Случаи в кино бывают, в театре...
-- Нет, Аристарх, в самом деле?
-- Клянусь! Ну, думай, это мне -- пятнадцать лет!..
-- Да нам бы всем!.. Мы же ее "убивать" ходили! Нам бы за одну эту
комедию...
-- Едем во Владивосток! -- громко объявил Простой человек. --
Присели!.. Присели! Помолчали перед дальней дорожкой...
Все замолчали.
В это время позвонили в дверь.
-- Это соседка ко мне -- за выкройками, -- сказала Вера Сергеевна. И
пошла открывать.
Открыла дверь... И попятилась назад.
Вошли трое, показали книжечки.
-- Милиция, -- сказал один. -- Просьба всем оставаться на местах и
предъявить документы.
Один из трех, в милицейской форме (двое были в штатском), прошел
несколько в коридор и увидел покрышки.
-- Вот они! -- сказал он. -- Даже не спрятали.
За столом сидели тихо, неподвижно.
Только Простой человек, повернувшись к зрительному залу, негромко, с
искренним интересом спросил:
-- А кто же тогда, граждане?.. А? Кто капнул-то?
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Живет такой парень

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

Есть на Алтае тракт -- Чуйский. Красивая стремительная дорога, как след
бича, стеганувшего по горам.
Много всякой всячины рассказывается, поется, выдумывается о нем. Все
удалые молодцы, все головорезы былых лет, все легенды -- все с Чуйского
тракта.
Села, расположенные вдоль тракта, издавна поставляли ему сперва
ямщиков, затем шоферов. Он (тракт) манит к себе, соблазняет молодые души
опасным ремеслом, сказками, дивной красотой. Стоит разок проехать от Бийска
до Ини хотя бы, заглянуть вниз с перевала Чике-таман (Чик-атаман, как зовут
его шоферы) -- и жутковато станет, и снова потянет превозмочь страх и
увидеть утреннюю нагую красоту гор, почувствовать кожей целебную прохладу
поднебесной выси...
И еще есть река на Алтае -- Катунь. Злая, белая от злости, прыгает по
камням, бьет в их холодную грудь крутой яростной волной, ревет -- рвется из
гор. А то вдруг присмиреет в долине -- тихо, слышно, как утка в затоне пьет
за островом. Отдыхает река. Чистая, светлая -- каждую песчинку на дне
видно, каждый камешек. И тоже стоит только разок посидеть на берегу, когда
солнце всходит... Красиво, очень красиво! Не расскажешь словами.
И вот несутся они в горах рядом -- река и тракт. Когда глядишь на них,
думается почему-то, что это брат и сестра, или что это -- влюбленные, или
что это, наоборот, ненавидящие друг друга Он и Она, но за какие-то грехи
тяжкие заколдованные злой силой быть вечно вместе... Хочется очеловечить и
дорогу, и реку. Местные поэты так и делают. Но нельзя превозмочь красоту
земную словами.
Много, очень много машин на тракте. День и ночь гудят они, воют на
перевалах, осторожно огибают бомы (крутые опасные повороты над кручей). И
сидят за штурвалами чумазые внимательные парни. Час едут, два едут, пять
часов едут... Устают смертельно. В сон вдруг поклонит. Тут уж лучше
остановиться и поспать часок-полтора, чтоб беды не наделать. Один другому
может так рассказывать:
-- Еду, говорит, и так спать захотел -- сил нет. И заснул. И заснул-то,
наверно, на две секунды. И вижу сон: будто одним колесом повис над обрывом.
Дал тормоз. Проснулся, смотрю -- правда, одним колесом повис. Сперва не
испугался, а вечером, дома, жутко стало...
А зимой, бывает, заметет Симинский перевал -- по шесть, по восемь часов
бьются на семи километрах, прокладывают путь себе и тем, кто следом поедет.
Пять метров разгребают лопатами снег, пять -- едут, снова пять --
разгребают, пять -- едут... В одних рубахах пластаются, матерят долю
шоферскую, и красота вокруг не красота. Одно спасение -- хороший мотор. И
любят же они свои моторы, как души свои не любят. Во всяком случае,
разговоров, хвастовства и раздумий у них больше о моторе, чем о душе.
Я же, как сумею, хочу рассказать, какие у них хорошие, надежные души.
Такой суровый и такой рабочий тракт не мог не продиктовать людям свои
законы. Законы эти просты:
Помоги товарищу в беде.
Не ловчи за счет другого.
Не трепись -- делай.
Помяни добрым словом хорошего человека.
Немного. Но они неумолимы. И они-то определяют характеры людей. И они
определяют отношения между ними. И я выбирал героя по этому признаку. Прежде
всего. И главным образом.

В хороший осенний день шли порожняком по Чуйскому тракту две машины
"ГАЗ-51". Одну вел молодой парень, другую -- пожилой, угрюмый с виду
человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами.
Парень задумчиво, с привычным прищуром смотрит вперед -- это Пашка
Колокольников. Пожилого зовут Кондрат Степанович.
На тракте в сторонке стоит "козлик". Под "козликом" -- шофер, а рядом
-- молодой еще, в полувоенном костюме, председатель колхоза Прохоров Иван
Егорович.
Надежды, что "козлик" побежит, нет. Прохоров "голоснул" одной машине,
она пролетела мимо. Другая притормозила. Шофер откинул дверцу -- это Пашка.
-- До Баклани подбрось.
-- Ты один?
-- Один.
-- Садись.
Прохоров крикнул своему шоферу:
-- Прислать, что ль, кого-нибудь?!
Шофер вылез из-под "козлика".
-- Пришли Семена с тросом!
Пашка с Прохоровым поехали.
...Летит под колеса горбатый тракт. Мелькают березки, мелькают
столбики...
-- Ты куда едешь? -- поинтересовался Прохоров.
-- В командировку.
-- В колхоз, что ли?
-- Мгм. Помочь мужичкам надо.
-- А куда?
-- Деревня Листвянка.
Прохоров внимательно посмотрел на Пашку, -- видно, в начальственной его
голове зародилась какая-то "мысля".
...Летит машина по тракту. Блестит, сверкает глубинной чистотой Катунь.
...Прохоров и Пашка продолжают разговор.
-- Тебя как зовут-то? -- как бы между прочим спрашивает Прохоров.
-- Меня-то? -- охотно отвечает Пашка. -- Павел Егорыч.
-- Тезки с тобой, -- идет дальше Прохоров. -- Я по батьке тоже --
Егорыч. А фамилия моя -- Прохоров.
-- Очень приятно, -- говорит Пашка любезно. -- А я -- Колокольников.
-- Тоже приятно.
Машина остановилась -- перед ними целая очередь из бензовозов и
лесовозов. Пашка вылез из кабины.
-- Что там? -- спросил Прохоров.
-- Завал. Счас рвать будут.
Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой.
-- Поехали ко мне, Егорыч? -- неожиданно предложил он.
-- То есть как?
-- Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя.
Я -- тоже председатель. Листвянка -- это вообще-то дыра дырой. А у нас
деревня...
-- Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано...
-- Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты отработал у меня
-- все честь по чести. А мы с тем председателем договоримся. За ним как раз
должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно.
-- Я же не один.
-- А кто еще?
-- А он... -- Пашка показал на Кондрата, который прошел мимо них. --
Старший мой.
-- А ты поговори с ним. Пусть он -- в Листвянку, а ты -- ко мне. Я
прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать
дам. А?
-- Не знаю... Надо поговорить.
-- Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо
срочно лес перебросить, а своих машин не хватает -- хоть Лазаря пой.
-- Ладно, -- сказал Пашка.

Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у
Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой.
-- Жена должна чувствовать, -- утверждал Пашка.
-- Правильно, Егорыч, -- поддакивал Прохоров, стаскивая с ноги тесный
сапог. -- Что это за жена, понимаешь, которая не чувствует?
-- Если я прихожу домой, -- продолжал Пашка, -- так? Усталый, грязный,
меня первым делом должна встречать энергичная жена. Я ей, например:
"Привет, Маруся!" Она мне весело: "Здорово, Павлик! Ты устал?"
-- А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее
веселье возьмется? -- замечала хозяйка.
-- Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: "Пирамидон!" --
и меня потянет к другим. Верно, Егорыч?
-- Абсолютно! -- поддакивал Прохоров. Хозяйка притворно сердилась и
называла всех мужиков "охальниками".

В клубе Пашка появился в тот же вечер. Сдержанно веселый, яркий, в
белой рубахе с распахнутым воротом, в хромовых сапогах-вытяжках, в военной
новенькой фуражке, из-под козырька которой вился чуб.
-- Как здесь население... ничего? -- поинтересовался он у одного парня,
а сам стрелял глазами по сторонам, проверяя, какое произвел впечатление на
"местное население".
-- Ничего, -- неохотно ответил парень.
-- А ты, например, чего такой кислый?
-- А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? -- обиделся парень.
Пашка миролюбиво оскалился.
-- Я ваш новый прокурор. Порядки приехал наводить.
-- Смотри, как бы тебе самому не навели здесь.
-- Не наведут. -- Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать
девушек и ребят.
Его тоже рассматривали.
Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое всегда волновало его.
Танец кончился. Пары расходились по местам.
-- Что это за дивчина? -- спросил Пашка у того же парня: он увидел
Настю Платонову, местную красавицу.
Парень не пожелал больше с ним разговаривать, отвернулся.
Заиграли фокстрот.
Пашка прошел через весь зал к Насте, слегка поклонился и громко сказал:
-- Предлагаю на тур фокса.
Все подивились изысканности Пашки -- на него уже смотрели с
нескрываемым веселым интересом.
Настя спокойно поднялась, положила тяжелую руку на сухое Пашкино плечо.
Пашка, не мигая, ласково уставился на девушку. Тонкие ноздри его острого
носа трепетно вздрагивали.
Настя была несколько тяжела в движениях. Зато Пашка с ходу начал
выделывать такого черта, что некоторые даже перестали танцевать -- смотрели
на него. Пашка выпендривался, как только мог. Он то приотпускал от себя
Настю, то рывком приближал к себе -- и кружился, кружился...
Настя весело спросила:
-- Откуда ты такой?
-- Из Москвы, -- небрежно бросил Пашка.
-- Все у вас там такие?
-- Какие?
-- Такие... воображалы.
-- Ваша серость меня удивляет, -- сказал Пашка, вонзая
многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных глаз Насти.
Настя тихо засмеялась.
Пашка сказал:
-- Вы мне нравитесь. Я такой идеал давно искал.
-- Быстрый ты. -- Настя в упор смотрела на Пашку.
-- Я на полном серьезе!
-- Ну, и что?
-- Я вас провожаю сегодня до хаты? Если у вас, конечно, нет
какого-нибудь хахаля. Договорились? Мм?
Настя усмехнулась, качнула отрицательно головой.
Фокстрот окончился.
Пашка проводил девушку до места, опять изящно поклонился и вышел
покурить с парнями в фойе.
Парни косились на него.
-- Что, братцы, носы повесили? -- спросил Пашка.
-- Тебе не кажется, что ты здесь развел слишком бурную деятельность? --
спросил тот самый парень, с которым Пашка беседовал до танца.
-- Нет, не кажется.
-- А мне кажется.
-- Перекрестись, если кажется.
Парень нехорошо прищурился.
-- Выйдем на пару минут... потолкуем.
Пашка улыбнулся.
-- Не могу.
-- Почему?
-- Накостыляете ни за что... А вообще-то, чего вы на меня надулись? Я,
кажется, никому на мозоль не наступал.
Парни не ожидали такого поворота. Им понравилась Пашкина прямота.
Понемногу разговорились.
Пока разговаривали, заиграли танго, и Настю пригласил другой парень.
Пашка с остервенением растоптал окурок... И тут ему рассказали, что у Насти
есть жених, инженер из Москвы, и что у них дело идет к свадьбе. Пашка
внимательно следил за Настей и, казалось, не слушал, что ему говорят. Потом
сдвинул фуражку на затылок и прищурился.
-- Посмотрим, кто кого сфотографирует, -- сказал он и поправил фуражку.
-- Я этих интеллигентов одной левой делаю.
Танго кончилось.
Пашка подошел к Насте.
-- Вы мне не ответили на один вопрос.
-- На какой вопрос?
-- Я вас провожаю сегодня до хаты?
-- Я одна пойду. Спасибо.
Пашка сел рядом с девушкой. Круглые глаза его стали серьезны. Длинные
тонкие пальцы незаметно дрожали.
-- Поговорим, как жельтмены...
-- Боже мой, -- вздохнула Настя и, поднявшись, направилась в другой
конец зала.
Пашка смотрел ей вслед... Слышал, как вокруг него посмеивались. Но не
испытывал никакого стыда. Только стало горячо под ложечкой. Горячо и больно.
Он встал и вышел из клуба.

На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще прежнего. Попросил у
Прохорова вышитую рубаху, надел свои диагоналевые галифе, бостоновый пиджак
-- и появился такой в сельской библиотеке (Настя работала библиотекарем).
-- Здравствуйте! -- солидно сказал он, входя в просторную избу,
служившую и библиотекой, и читальней.
Настя улыбнулась ему, как старому знакомому.
У стола сидел молодой человек интеллигентного вида, листал "Огонек".
Пашка начал спокойно рассматривать книги, на Настю -- ноль внимания.
Он сообразил, что парень с "Огоньком" и есть тот самый инженер, жених.
-- Хочешь почитать что-нибудь? -- спросила Настя, несколько удивленная
поведением Пашки.
-- Да, надо, знаете...
-- Что хотите? -- Настя тоже невольно перешла на "вы".
-- "Капитал" Карл Маркса. Я там одну главу не дочитал...
Парень оторвался от "Огонька", взглянул на Пашку.
Настя едва не прыснула, но, увидев строгие Пашкины глаза, сдержалась.
-- Ваша фамилия?
-- Колокольников Павел Егорыч. Год рождения 1937, водитель-механик
второго класса. Холост.
Пока Настя записывала все это, Пашка незаметно искоса разглядывал ее.
Потом посмотрел на парня... Тот наблюдал за ним. Встретились взглядами.
Пашка подмигнул.
-- Кроссвордиками занимаемся?
-- Да...
-- Между прочим. Гена, он тоже из Москвы, -- объявила Настя.
-- Ну, -- Гена искренне обрадовался. -- Вы давно оттуда? Расскажите,
что там нового.
Пашка излишне долго расписывался в абонементе, потом критически
рассматривал том "Капитала", молчал.
-- Спасибо, -- наконец сказал он Насте. Потом подошел к парню, протянул
руку. -- Павел Егорыч Колокольников.
-- Гена. Очень рад. Как Москва-то?
-- Москва-то? -- переспросил Пашка, придвигая к себе несколько
журналов. -- Шумит Москва, шумит. -- И сразу, не давая инженеру опомниться,
затараторил: -- Люблю смешные журналы. Особенно про алкоголиков. Так
разрисуют подчас...
-- Да, смешно бывает. А вы давно из Москвы?
-- Из Москвы-то? -- Пашка перевернул страничку журнала. -- Я там не
бывал сроду. Девушка меня с кем-то спутала.
-- Вы же мне вчера в клубе сами говорили! -- изумилась Настя.
Пашка глянул на нее, улыбнулся.
-- Что-то не помню.
Настя посмотрела на Гену, Гена -- на Пашку.
Пашка разглядывал картинки.
-- Странно, -- сказала Настя. -- Значит, мне приснилось.
-- Бывает, -- согласился Пашка, продолжая рассматривать журнал. --
Вот, пожалуйста, -- красавец, -- сказал он, подавая журнал Гене. -- Кошмар!
Гена взглянул на карикатуру, улыбнулся.
-- Вы надолго к нам?
-- Так точно. -- Пашка посмотрел на Настю, та улыбнулась, глядя на
него. Пашка отметил это. -- Сыграем в шашки? -- предложил он инженеру.
-- В шашки? -- удивился инженер. -- Может, в шахматы?
-- В шахматы скучно, -- сказал Пашка (он не умел в шахматы). -- Думать
надо. А в шашечки -- раз-два, и пирамидон.
-- Можно в шашки, -- согласился Гена.
Настя вышла из-за перегородки и подсела к ним.
-- За фук берем? -- спросил Пашка.
-- Как это? -- не понял Гена.
-- А это когда игрок прозевает бить, берут штрафную шашку, -- пояснила
Настя.
-- А-а. Можно брать. Берем.
Пашка быстренько расставил шашки. Взял две, спрятал в кулаки за спиной.
-- В какой?
-- В левой.
-- Ваша не пляшет. -- Белыми играл Пашка.
-- Сделаем так, -- начал он игру, устраиваясь удобнее на стуле;
выражение его лица было довольное и хитрое. -- Здесь курить, конечно,
нельзя? -- спросил он Настю.
-- Нет, конечно.
-- Нельзя, так нельзя... -- Пашка пошел второй шашкой. -- Сделаем
некоторый пирамидон, как говорят французы.
Инженер играл слабо, это было видно сразу. Настя стала ему
подсказывать. Он возражал:
-- Погоди! Ну также нельзя, слушай... зачем же подсказывать?
-- Ты же неверно ходишь.
-- Ну и что! Играю-то я.
-- Учиться надо.
Пашка улыбнулся. Он ходил уверенно, быстро и с толком.
-- Вон той, Гена, крайней, -- снова не выдержала Настя.
-- Нет, я не могу так! -- закипятился Гена. -- Я сам только что хотел
этой, а теперь не пойду принципиально.
-- А чего ты волнуешься? Вот чудак!
-- Как же мне не волноваться?
-- Волноваться вредно, -- вмешался в спор Пашка и подмигнул Насте. Та
покраснела и засмеялась.
-- Ну и проиграешь сейчас. Принципиально.
-- Нет, зачем? -- снисходительно сказал Пашка. -- Тут еще полно шансов
меня сфотографировать... Между прочим, у меня дамка. Прошу ходить.
-- Теперь проиграл, -- с досадой сказала Настя.
-- Занимайся своим делом! -- обиделся Гена по-настоящему. -- Нельзя же
так, в самом деле. Отойди!
-- А еще инженер. -- Настя встала.
-- Это уже... не остроумно. При чем тут "инженер"?
-- "Боюсь ему понравиться-а..." -- запела Настя и ушла в глубь
библиотеки.
-- Женский пол, -- снисходительно заметил Пашка.
Инженер смешал шашки, сказал чуть охрипшим голосом:
-- Я проиграл.
-- Выйдем покурим? -- предложил Пашка.
-- Пойдем.
На крыльце, закуривая, инженер пожаловался:
-- Не понимаю, что за натура? Во все обязательно вмешается.
-- Ничего, -- сказал Пашка. -- Пройдет... Давно здесь?
-- Что?
-- Давно здесь живешь?
-- Живу-то? Второй месяц.
-- Жениться хочешь?
Инженер с удивлением глянул на Пашку. Пашкин взгляд был прям и
серьезен.
-- На ней? Да. А что?
-- Правильно. Хорошая девушка. Она любит тебя?
Инженер вконец растерялся.
-- Любит?.. По-моему, да.
Пашка курил и сосредоточенно рассматривал сигарету. Инженер хмыкнул и
спросил:
-- Ты "Капитал" действительно читаешь?
-- Нет, конечно. -- Тут Пашка увидел на улице автобус -- "Моды в село".
-- Пойдем посмотрим, -- предложил он.
-- А что там? -- спросил Гена.
-- Костюмы показывают.
-- "Дом моделей"? -- с удивлением прочитал Гена.
-- Сходим вечерком, посмотрим? -- Пашка повернулся к Гене. -- Музыка
играет...

-- Здравствуйте, дорогие друзья! -- сказала приветливая женщина. -- Мы
показываем вам моды осенне-зимнего сезона. Обратите внимание на удобство,
простоту и красоту наших моделей. Мы показываем вам не только выходную
одежду, но и рабочую... Машенька, пожалуйста!
Музыканты, стоявшие в глубине клубной сцены, заиграли что-то очень
трогательное. На сцену вышла миленькая девушка в платьице с передничком и
стала плавно ходить туда-сюда.
-- Это -- Маша-птичница! -- пояснила приветливая женщина. -- Маша не
только птичница, она учится заочно в сельскохозяйственном техникуме.
Маша-птичница улыбнулась в зал.
-- На переднике, с правой стороны, предусмотрен карман, куда Маша
кладет книжку.
Маша вынула из кармана книжку и показала, как это удобно.
-- Читать ее Маша может тогда, когда кормит своих маленьких пушистых
друзей. Маленькие пушистые друзья очень любят Машу и, едва завидев ее в этом
простом красивом платьице, толпой бегут к ней навстречу. Им нисколько не
мешает, что Маша читает книжку, когда они клюют свои зернышки.
Настя, Гена и Пашка сидят в зале. Пашку меньше всего интересует
Маша-птичница и ее маленькие пушистые друзья. Его интересует Настя. Он
осторожненько взял ее за руку. Настя силой отняла руку, чуть наклонилась к
Пашке и негромко сказала:
-- Если ты будешь распускать руки, я опозорю тебя на весь клуб.
Пашка отодвинулся от нее.
-- А вот костюм для полевых работ! -- возвестила стареющая женщина.
На сцену, под музыку (музыка уже другая -- быстрая, игривая), вышла
другая девушка -- в брюках, в сапожках и в курточке. Вся она сильно
смахивает на девицу с улицы Горького.
-- Это -- Наташа, -- стала пояснять женщина. -- Наташа -- ударник
коммунистического труда, член полеводческой бригады. Я говорю условно,
товарищи, вы меня, конечно, понимаете. -- Женщина обаятельно улыбнулась. --
Здесь традиционную фуфайку заменяет удобная современная куртка, --
продолжает она рассказывать. -- Подул холодный осенний ветер...
Наташа увлеклась ходьбой под музыку -- не среагировала на последние
слова.
-- Наташа! -- Женщина строго и вместе с тем ласково посмотрела на
девушку. -- Подул ветер.
Наташа подняла воротник.
-- Подул холодный осенний ветер -- у куртки имеется глухой воротник.
Музыканты играют, притопывают ногами. Особенно старается ударник.
-- Наташа передовая не только в труде, но и в быту. Поэтому все на ней
опрятно и красиво.
Наташа улыбнулась в зал, как будто несколько извиняясь за то, что она
такая передовая в быту.
-- Спасибо, Наташенька.
Наташа ушла со сцены и стала переодеваться в очередное вечернее платье.
А женщина стала рассказывать, как надо красиво одеваться, чтобы не было
крикливо и в то же время модно. Упрекнула "некоторых молодых людей", которые
любят одеваться крикливо (ей очень нравилось это слово -- "крикливо").
...Пашка склонился к Насте и сказал:
-- Я уже вторые сутки страдаю -- так? -- а вы мне -- ни бэ, ни мэ, ни
кукареку.
Настя повернулась к Гене.
-- Ген, дай я на твое место сяду.
Пашка засуетился громко.
-- Загораживают, да? -- спросил он Настю и постучал пальцем по голове
впереди сидящего товарища. -- Эй, товарищ! Убери свою голову.
Товарищ "убрал" голову.
Настя осталась сидеть на месте.
-- ...Вот -- вечернее строгое платье простых линий. Оно дополнено
шарфом на белой подкладке. Как видите, красиво, просто и ничего лишнего.
Каждой девушке приятно будет пойти в таком платье в театр, на банкет, на
танцы... В этом сезоне очень модно сочетание цветов черного с белым.
Пашка потянул к себе кофту, которая была у Насти на руке, как бы желая
проверить, в каком отношении здесь цвета черный и белый...
-- Гена, сядь на мое место, -- попросила Настя.
Гена с готовностью сел на место Насти.
Пашка заскучал.
А на сцене в это время демонстрировался "костюм для пляжа из трех
деталей".
-- Платье-халат. Спереди на кнопках.
Кто-то из зрителей громко хохотнул. На него зашикали.
-- Очень удобно, не правда ли? -- спросила женщина.
...Пашка встал и пошел из клуба.
Опять сорвалось.

Дома он не раздеваясь прилег на кровать.
-- Ты чего такой грустный? -- спросил Прохоров.
-- Да так... -- отозвался Пашка. Полежал несколько минут и вдруг
спросил: -- Интересно, сейчас женщин воруют или нет?
-- Как это? -- не понял Прохоров.
-- Ну, как раньше... Раньше ведь воровали.
-- А-а... А черт его знает. А зачем их воровать-то? Они и так,
по-моему, рады, без воровства.
-- Это, конечно. Я так просто, -- согласился Пашка. Еще немного
помолчал. -- И статьи, конечно, за это никакой нет?
-- Наверно. Я не знаю.
Пашка поднялся с кровати, заходил по комнате. О чем-то сосредоточенно
думал.

А в это время в ночной библиотеке ссорились Настя с Геной.
-- Генка, это же так все смешно, -- пыталась урезонить Настя жениха.
-- А мне не смешно, -- упорствовал тот. -- Мне больно. За тебя
больно...
-- Неужели ты серьезно думаешь, что...
-- Думаю! Потому что -- вижу! Если ты можешь с первым встречным...
-- Перестань!!! -- оборвала его Настя.
-- А почему "перестань"? Если ты можешь...
-- Перестань! -- опять властно сказала Настя.

Стоит Пашка у окна, о чем-то крепко думает. И вдруг сорвался с места и
пошел вон из комнаты, пропел свое любимое:

И за борт ее бросает
В набежа-авшую волну...

Хлопнула дверь.
Гена тоже сорвался с места и без слов пошел вон из библиотеки.
Хлопнула дверь.
Настя осталась одна.
Горько ей.

Была сырая темная ночь. Недавно прошел хороший дождь, отовсюду капало.
Лаяли собаки. Тарахтел движок.
Во дворе РТС его окликнули.
-- Свои, -- сказал Пашка.
-- Кто -- свои?
-- Колокольников.
-- Командировочный, что ль?
-- Да.
В круг света вышел дедун -- сторож в тулупе, с берданкой.
-- Ехать, что ль?
-- Ехать.
-- Закурить имеется?
-- Есть. Закурили.
-- Дождь, однако, ишо будет, -- сказал дед и зевнул. -- Спать клонит в
дождь.
-- А ты спи, -- посоветовал Пашка.
-- Нельзя. Я тут давеча соснул было, да знаешь...
Пашка прервал словоохотливого старика:
-- Ладно, батя, я тороплюсь.
-- Давай, давай. -- Старик опять зевнул.
Пашка завел машину и выехал со двора.
На улицах в деревне никого не было. Даже парочки куда-то попрятались.
Пашка ехал на малой скорости. У Настиного дома остановился. Вылез из кабины.
Мотор не заглушил.
-- Так, -- негромко сказал он и потер ладонью грудь: волновался.
Света в доме не было. Присмотревшись во тьме, Пашка увидел сквозь голые
деревья слабо мерцающие темные окна горницы. Там, за этими окнами, -- Настя.
Сердце Пашки громко колотилось.
Он кашлянул, осторожно потряс забор -- во дворе молчание. Тишина.
Каплет с крыши.
Пашка тихонько перелез через низенький забор и пошел к окнам. Слышал
только приглушенное ворчанье своей верной машины, свои шаги и громкую
капель.
Около самых окон под его ногой громко треснул сучок. Пашка замер.
Тишина. Каплет. Пашка сделал последних два шага и стал в простенке. Перевел
дух.
Он вынул фонарик. Желтое пятно света поползло по стенам горницы,
вырывая из тьмы отдельные предметы: печку-голландку, дверь, кровать... Пятно
дрогнуло и замерло. На кровати кто-то зашевелился, поднял голову -- Настя.
Не испугалась. Легко вскочила и подошла к окну. Пашка выключил фонарик.
Настя откинула крючки и раскрыла раму.
Из горницы пахнуло застойным сонным теплом.
-- Ты что? -- спросила она негромко.
"Неужели узнала?" -- подумал Пашка. Он хотел, чтоб его принимали пока
за другого. Он молчал.
Настя отошла от окна. Пашка снова включил фонарик. Настя направилась к
двери, прикрыла ее плотнее и вернулась к окну. Пашка выключил фонарь.
Настя склонилась над подоконником... Он отстранил ее и полез в горницу.
-- Додумался? -- сказала Настя потеплевшим голосом. -- Ноги-то хоть
вытри, Геннадий Николаевич.
Пашка продолжал молчать. Сразу обнял ее, теплую, мягкую... Так сдавил,
что у ней лопнула на рубашке тесемка.
-- Ох, -- глубоко вздохнула Настя. -- Что же ты делаешь? Шальной...
Пашка начал ее целовать... Настя вдруг вырвалась из его объятий,
отскочила, судорожно зашарила рукой по стене, отыскивая выключатель.
"Все. Конец". Пашка приготовился к худшему: сейчас она закричит,
прибежит ее отец и будет его "фотографировать". На всякий случай отошел к
окну. Вспыхнул свет... Настя настолько была поражена, что поначалу не
сообразила, что стоит перед посторонним человеком в нижнем белье.
Пашка ласково улыбнулся ей.
-- Испугалась?
Настя схватила со стула юбку, надела ее, подошла к Пашке...
-- Здравствуйте, Павел Егорыч.
Пашка "культурно" поклонился... И тотчас ощутил на левой щеке сухую
звонкую пощечину. Он ласково посмотрел на Настю.
-- Ну зачем же так, Настя?

А Гена ходит, мучается по комнате. "Неужели все это серьезно?" --
думает он. Постоял у окна, подошел к столу, постоял... Взял журнал, прилег
на диван.
И тут вошел Пашка.
-- Переживаешь? -- спросил он.
Гена вскочил с дивана.
-- Я не понимаю, слушай... -- начал он строго.
-- Поймешь, -- прервал его Пашка. -- Любишь Настю?
-- Что тебе нужно?! -- взорвался Гена.
-- Любишь, -- продолжал Пашка. -- Иди -- она в машине сидит.
-- Где сидит?
-- В машине! На улице.
Гена взял фонарик и пошел на улицу.
-- А ко мне зря приревновал, -- грустно вслед ему сказал Пашка. -- Мне
с хорошими бабами не везет.
Настя сидела в кабине Пашкиной машины.
Гена постоял рядом, помолчал... Сел тоже в кабину. Молчат. Чем нелепее
ссора, тем труднее бывает примириться -- так повелось у влюбленных.

А Пашка пошел на Катунь -- пожаловаться родной реке, что не везет ему с
идеалом, никак не везет.
Шумит, кипит в камнях река... Слушает Пашку, понимает и несется
дальше, и уносит Пашкину тоску далеко-далеко. Жить все равно надо, даже если
очень обидно.
Утро ударило звонкое, синее. Земля умылась ночным дождиком, дышала всей
грудью.

Едет Пашка. Устал за ночь.
У одной небольшой деревни подсадил хорошенькую круглолицую молодую
женщину.
Некоторое время ехали молча.
Женщина поглядывала по сторонам.
Пашка глянул на нее пару раз и спросил:
-- По-французски не говорите?
-- Нет, а что?
-- Так, поболтали бы... -- Пашка закурил.
-- А вы что, говорите по-французски?
-- Манжерокинг!
-- Что это?
-- Значит, говорю.
Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.
-- Как будет по-французски "женщина"?
Пашка снисходительно улыбнулся.
-- Это -- смотря какая женщина. Есть -- женщина, а есть -- элементарная
баба.
Женщина засмеялась.
-- Не знаете вы французский.
-- Я?
-- Да, вы.
-- Вы думаете, что вы говорите?
Бежит машина. Блестит Катунь под нежарким осенним солнышком.
-- ...А почему, как вы думаете? -- продолжается разговор в кабине.
-- Скучно у нас, -- отвечает Пашка.
-- Ну а кто виноват, как вы думаете?
-- Где?
-- Что скучно-то. Кто виноват?
-- Начальство, конечно.
Женщина заметно заволновалась.
-- Да при чем же здесь начальство-то? Ведь мы сами иногда не умеем
сделать свою жизнь интересной. Причем с мелочей начиная. Я уже не говорю о
большем. Вы зайдите в квартиру к молодой женщине, посмотрите!.. Боже, чего
там только нет! Думочки разные, подушечки, слоники дурацкие...
Пашкиному взору представилась эта картина: думочки, сумочки, вышивки,
слоники... Катя Лизунова вспомнилась (знакомая его).
-- ...Кошечки, кисочки, -- продолжает женщина. -- Это же пошлость,
элементарная пошлость. Неужели это трудно понять? Ведь это же в наших руках
-- сделать жизнь интересной.
-- Нет, если, допустим, хорошо вышито, то... почему? Бывает, вышивать
не умеют, это действительно, -- вставил Пашка.
-- Да все равно, все равно!.. -- загорячилась женщина. -- Поймите вы
это, ради Бога! Неужели трудно поставить какую-нибудь тахту вместо
купеческой кровати, повесить на стенку три-четыре хорошие репродукции, на
стол -- какую-нибудь современную вазу...
Пашке опять представилась комната знакомой ему Катьки Лизуновой.
Волшебством кинематографа высокая Катькина кровать сменяется низкой тахтой,
срываются со стен вышивки и заменяются репродукциями картин больших
мастеров, исчезают слоники...
-- Поставить книжный шкаф, на стол бросить несколько журналов, торшер
поставить, -- продолжает женщина.
...А в комнате Катьки Лизуновой (по команде женщины, под ее голос),
продолжают происходить чудесные преобразования...
И вот -- кончилось преобразование. (Смолк голос женщины.)
И сидит в комнате не то Катька, не то совсем другая женщина, скорей
всего француженка какая-то, но похожая на Катьку. Читает.
И входит в комнату сам Пашка -- в цилиндре, в черном фраке, с сигарой и
с тросточкой. Раскланялся с Катькой, снял цилиндр, уселся в кресло и начали
они с Катькой шпарить по-французски. Да так это у них все ловко получается!
Пашка ей с улыбкой -- слово, она ему -- два, он ей -- слово, она ему -- два.
Да все с прононсом, все в нос.
-- ...Неужели все это трудно сделать? -- спрашивает женщина Пашку. --
Ведь я уверена, что денег для такой обстановки потребуется не больше.
Пашка с интересом посмотрел на женщину. Она ему явно нравится.
-- Можно, наверно.
-- Можно!.. Все можно. Сами виноваты. Это же в наших возможностях.
А над русской землей встает огромное солнце. Парит пашня. Дымят далекие
костры. Стелется туман.
Едут Пашка с женщиной.
Пашка заметил, что женщина что-то уж очень нетерпеливо стала
посматривать вперед. Спросила:
-- А долго нам еще ехать?
-- Еще километров тридцать с гаком. Да гак -- километров десять.
-- Сколько? -- Женщина затосковала.
Пашка понял: приспичило. Выбрал место, где тракт ближе всего подходит
к Катуни, остановил машину.
-- Ну-ка, милая, возьми ведерко да сходи за водой. А я пока мотор
посмотрю.
-- С удовольствием! -- воскликнула женщина, взяла ведро и побежала
через кустарник вниз, к реке. Пашка внимательно посмотрел ей вслед.

Муж действительно ждал жену на тракте. Длинный, опрятный, с узким
остроносым лицом. Очень обрадовался. Растерялся: не знал -- то ли целовать
жену, то ли снимать чемоданы с кузова. Запрыгнул в кузов.
Женщина полезла в сумочку за деньгами.
-- Сколько вам?
-- Нисколько. Иди к мужу-то... поцелуйтесь хоть -- я отвернусь. --
Пашка улыбнулся.
Женщина засмеялась.
-- Нет, правда, сколько?
-- Да нисколько! -- заорал Пашка. -- Кошмар с этими... культурными.
Другая давно бы уж поняла.
Женщина пошла к мужу.
Тот стал ей подавать чемоданы. Негромко стал выговаривать:
-- Почему все-таки одна приехала? Я же писал: не садись одна с шофером.
Писал?
-- А что тут особенного? -- тоже негромко возразила женщина. -- Он
хороший парень.
-- Откуда ты знаешь, хороший он или плохой? Что у него, на лбу
написано? Хороший... Ты еще не знаешь их. Они тут не посмотрят...
Пашка слышал этот разговор. Злая, мстительная сила вытолкнула его из
кабины.
-- Ну-ка, плати за то, что я вез твою жену. Быстро!
-- А она что, не заплатила? Ты разве не заплатила? -- Муж растерялся:
глаза у Пашки были как у рассвирепевшей кошки.
-- Он не взял... -- Женщина тоже растерялась.
Пашка не смотрел на нее.
-- Плати! -- рявкнул он.
Муж поспешно сунулся в карман... Но тут же спохватился.
-- А вы что кричите-то? Заплачу, конечно. Что вы кричите-то? Сколько?
-- Два рубля.
-- Что-о! Тут же только пятьдесят копеек берут!
-- Два рубля!!!
-- Олег! -- сказала женщина. -- Немедленно заплати ему... Заплати ему
два рубля.
-- Пожалуйста. -- Муж отдал Пашке два рубля.

Машина рванула с места и поехала дальше.
Пашка догнал Кондрата (напарника своего).
Кондрат сидел со стариком хозяином, у которого он остановился. Старики
толковали про жизнь. Хозяин рассказывал:
-- Да... вот так, значит. Вырастил я их, лоботрясов, шесть человек, а
сейчас один остался, как гвоздь в старой плахе. Разъехались, значит, по
городам. Ничего, вроде, живут, справно, а меня обида берет: для кого же я
весь век горбатился, для кого дом этот строил?
-- Такая уж теперь наша жизнь пошла -- ничего не поделаешь.
-- Жись эта меня не касается?
-- Она всех касается, кум.
-- Кхх!.. Мне вот надо бы крышу сейчас новую, а не могу -- сил не
хватает. А эта, лонись, приехал младший: поедем, говорит, тять, со мной.
Продай, говорит, дом и поедем. Эх ты, говорю, сопля ты такая! Я сейчас кто?
Хозяин. А без дома кто? Пес бездомный.
-- Ты зря так... Зря.
-- Нет, не зря.
-- Зря.
-- Ты, значит, никогда не крестьянствовал, если так рассуждаешь.
-- Я до тридцати пяти годов крестьянствовал, если хочешь знать. А
опора сейчас -- не дом.
-- А кто же? Тилифизоры ваши? Финтифлюшки разные?
Тут вошел Пашка.
-- Здорово, старички!
Кондрат нахмурился.
-- Подольше не мог?
-- Все в порядке, дядя Кондрат.
Кондрат хочет изобразить из себя -- перед хозяином -- наставника
строгого, как бы отца.
-- Шалапутничать начинаешь, Павел. Сма-атри! Я на сколько тебя
отпускал?
Пашка для приличия виновато наморщился.
Пауза.
-- Чего делал-то там? -- мягче спросил Кондрат.
-- Лес возили. -- Пашка пошел переодеваться в другую комнату.
-- Посиди с нами, -- пригласил хозяин. -- Мы тут как раз про вас,
кобелей, разговариваем.
-- Некогда, братцы, -- отказался Пашка. -- В гости иду.
-- Далеко ли? -- поинтересовался Кондрат.
-- К Лизуновым.
-- Это кто такие?
-- Тэ-э... знакомая одна...
-- Расплодил ты этих знакомых!.. -- строго заметил Кондрат. --
Переломают где-нибудь ноги-то.
-- Искобелились все, -- согласно проворчал хозяин. -- А вот был бы при
хозяйстве-то, небось не побежал бы сейчас к Катьке-разведенке, а копался бы
дома.
-- Свобода личности, чего вы хотите! -- возразил Пашка.
-- Избаловала вас Советская власть, избаловала. Я бы вам показал
личность! Встал бы у меня в пять часов и работал бы, сукин сын, допоздна,
пока солнце не сядет. Вот тогда не до Катьки было бы.
Тут вошла хозяйка. Закудахтала...
-- Кум! Здравствуй, кум!
-- Марфынька, -- заныл старик хозяин. -- Однако ж где-то было ведь у
нас... кхэ...
-- Чего "было"? Чего закряхтел?..
-- Было же где-то... Нам бы с кумом -- по махонькой.
-- Э-эх... Ладно, для кума...
-- Давай, давай...

Лизуновы ужинали.
-- Приятного аппетита! -- сказал Пашка.
-- Садись с нами, -- пригласил хозяин.
-- Спасибо. -- Пашка присел на припечке. -- Только что из-за стола.
Катя поспешно дохлебала, встала.
Прошли в горницу.
-- Ты что?
Пашка смотрел на Катерину. Стоит -- молодая еще, а уже намучилась,
накричалась на своем веку, устала.
-- Так... зашел попроведать.
Пашка натянуто улыбнулся, стало жалко Катьку.
-- Опять в командировку, что ль? -- Катерина угасла.
-- Ага.
-- Надолго?
-- Да нет.
-- Ну, садись.
Пашка присел на крашеный табурет.
-- Как живешь-то? -- спросил он.
-- Ничего. Какая моя жизнь? Кукую. -- Катерина тоже присела на высокую
свою кровать, невесело задумалась.
-- Не сошлась с мужем-то?
-- Не сошлась.
-- Что он сейчас делает-то?
-- Пьет. Что ему еще делать.
-- Мдэ... На танцы пойдем вечером?
Катька удивленно посмотрела на Пашку, усмехнулась.
-- Легко вам, ребятам: тридцать лет -- вы все еще по танцулькам
бегаете. Даже завидки берут.
-- А тебе кто запрещает?
-- Куда же я на танцы попрусь? Ты что? Совесть-то есть у меня?
-- Серость, -- сказал Пашка.
-- Серость или нет, а мои танцы кончились, Паша.
-- Ну, тогда я в гости приду попозже. Мм?
-- Зачем?
-- В гости!
-- Как же ты придешь? Что, я одна, что ль?
-- А чего они тебе? Ты на них -- ноль внимания.
-- Ноль внимания...
-- Ну, выйди тогда. В садик. Попозже. Мм?
-- А для чего?
Пашка ответил не сразу. Действительно -- для чего?
-- А я откуда знаю? Так просто. Тоскливо ж тебе одной-то. И мне
тоскливо.
-- Тоскливо, верно.
-- Ну и вот!
-- Думаешь, нам веселее будет? Вдвоем?
-- Не знаю. Не ручаюсь.
-- Нет, не будет нам веселее. Так это... самообман. Не будет веселее.
-- Ну, ты сильно-то не унывай.
-- Я и не унываю.
-- Взяла бы да снова замуж вышла, раз такое дело.
Катерина усмехнулась.
-- Бери. Пойду.
-- Вот и выходи. Сегодня потолкуем. -- Пашка сам не ждал, что так
брякнет.
-- Перестань ты, болтало! -- рассердилась Катерина. -- Зачем пришел-то?
-- Некультурная ты, Катерина. Темнота.
-- Ох, батюшки!.. Давно культурным-то таким стал?
-- Что это, например, такое? -- Пашка подошел к слоникам, взял пару
самых маленьких. -- Для чего, спрашивается? Для счастья? Или олень вот
этот... -- Пашка презрительно прищурился на оленя. (Олень, кстати, ему
нравился.) -- Это же... пошлость! В горнице как в магазине. Мой тебе совет:
выкинь все это, пока не поздно.
Катерина удивленно слушала Пашку. А Пашку неудержимо повело.
-- Вы сами, Катька, виноваты во всем: обвиняете ребят, что они за
городскими начинают приударять, а вас забывают. А нет, чтобы подумать: а
почему так? А потому, что городские интереснее вас. С ней же поговорить и
то тянет. Наша деревенская -- она, может, в десять раз красивше ее, а как
нарядится в какой-нибудь малахай -- черт не черт и дьявол не такой. Нет,
чтобы подтянуть все на себе да пройтись по улице весело, станцевать,
спеть... Нет, вы лучше будете семечки проклятые лузгать да сплетничать друг
про дружку. Ммх, эти сплетни!.. -- Пашка, стиснув зубы, крутнул головой. --
Бросать это надо к чертовой матери -- эти сплетни. Ты делай вид, что ничего
не знаешь. Не твое дело, и все. А то ведь пойдешь с иной, и вот она начинает
тебе про своих же подружек: ля-ля-ля... Все плохие, она одна хорошая.
Бросать надо эту моду.
-- Ты что, с цепи сорвался? -- спросила Катерина.
-- Ну вот, пожалуйста, сразу по лбу: "С цепи сорвался?" А ты бы сейчас
спросила меня с улыбкой: "В чем дело, Павлик?"
-- Пошел к дьяволу!.. Приперся нотации тут читать. Мне без них тошно.
-- А ты перебори себя. Тебе тошно, а ты улыбайся. Вот тогда будешь
интересная женщина. Ходи, вроде тебя ни одна собака сроду не кусала: голову
кверху, грудь вперед. И улыбайся. Но громко не хохочи -- это дурость. А
когда ты идешь вся разнесчастная, то тебя жалко, и все. Никакой охоты нету к
тебе подходить.
-- Ну и не подходи. Я и не прошу никого, чтобы ко мне подходили, пошли
вы все к чертям, кобели проклятые. Ты зачем приперся? Тебе чего от меня
надо? Думаешь, не знаю? Знаю! А туда же -- "некультурная". Так иди к своим
культурным. Или не шибко они тебя принимают, культурные-то?
-- Никакого сдвига в человеке! -- горько воскликнул Пашка. -- Как была
Катя Лизунова, так и осталась. Я ж тебе на полном серьезе все говорю. Ничего
мне от тебя не надо!
-- Я тебе тоже на полном серьезе: пошел к черту! Культурный нашелся.
Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Культурный -- по чужим бабам
шастать. Наверно, уж весь Чуйский тракт охватил?
-- Я от тоски, -- возразил Пашка. -- Я нигде не могу идеал найти.
-- Вот когда найдешь, тогда и читай ей свои нотации. По воскресеньям. А
мне они не нужны. Ясно? Выметывайся отсюда, культурный! Чего ты с
некультурными разговариваешь?
-- Знаешь, как я вас всех называю? -- сказал Пашка. -- "Дайте мужа Анне
Заккео". Мне вас всех жалко, дурочка.
-- От дурачка слышу. Уходи, а то огрею чем-нибудь по загривку-то --
враз жалеть перестанешь.
-- Эхх, -- вздохнул Пашка. И вышел.
Над деревней, в глухом теплом воздухе, висел несуетливый вечерний
гомон: мычали коровы, скрипели колодцы, переговаривались через ограды люди.
Где-то стыдливо всхлипнула гармонь и смолкла.
Пашка шел к дому, где они остановились с Кондратом на постой.

Хозяин и Кондрат спали уже -- "нафилософствовались" давеча.
Хозяйка ворожила на картах. И ее тоже беспокоила судьба сынов, которые
разъехались по белому свету.
-- Что там слышно? Вы вот в разных местах бываете -- война-то будет или
нет? -- спросила она.
-- Не будет, -- уверенно сказал Пашка. -- Не дадут.
-- Господи, хоть бы не было. В народе тоже не слышно. А то ведь перед
войной-то всякие явления бывают.
-- Какие явления? -- полюбопытствовал Пашка, попивая молоко.
-- Вот перед той-то войной -- явление было.
-- Какое?
-- А вот едет шофер сверху откуда-то, с гор, и подъезжает к одному
месту... А место это -- как выезжать в Долину Свободы...
-- Знаю, -- сказал Пашка.
-- Вот. Выезжает из лесочка-то, глянь: впереди баба стоит. Голая.
Подняла руку. Шофер маленько оробел. Останавливается. Подходит она к нему и
говорит: "На, говорит, тебе двадцать рублей..."
-- По новым деньгам, что ли? -- встрял Пашка.
-- По каким "по новым"? Дело-то до войны было, как раз перед войной.
-- Так.
-- "...На, говорит, тебе двадцать рублей и купи мне на платье белой
материи. Когда, говорит, поедешь назад, я тебя здесь встречу. Только смотри,
говорит, купи -- вишь, я голая вся". Ну, шофер что, взял. "Ладно, говорит,
куплю". -- "Только смотри -- не забудь", -- она-то ему еще раз. И ушла. В
лес. Едет шофер. Приехал на свою базу какую-то...
-- На автобазу.
-- Ну. И расскажи этот случай товарищам своим. Те его -- на смех.
"Пойдем, говорят, пропьем лучше эти деньги". Тот шофер-то махнул рукой,
пошел и пропил эти деньги. Да. А когда назад-то ехать стал -- струсил.
"Боюсь, говорит, хоть убейте". Пошел к жене, рассказал ей все. Та --
ругать его. Ну, поругала, поругала, а деньги дала. Да. Купил шофер белую
материю, опять заехал на свою базу. Ну, двое поехали с ним -- чтобы
убедиться: есть такая баба или нет. Едут. Не доезжая до того места с версту,
эти два шофера поснули убойным сном. Спят, и все. Уж тот шофер, который
материю-то вез, толкал их, толкал их, бил даже -- ничего не помогает, спят.
Делать нечего -- надо ехать. Поехал. Доезжает до того места -- баба ждет
его. "Купил?" -- спрашивает. "Купил". -- "Спасибо". Взяла материю. А потом
поглядела на шофера и спрашивает: "Ты зачем же мои деньги-то пропил?" Тот
молчит. Она так тихонечко засмеялась и говорит: "Ну ладно, они ведь
деньги-то не мои, а ваши. А вот этих зачем с собой взял? -- показывает на
двух сонных. -- Испугался?" Опять засмеялась и ушла в лес. Отъехал шофер с
полверсты, те двое проснулись...
Пашка крепко спит.
-- Спит, -- сказала старуха. -- Рассказывай им.
...Едет Пашка по тракту. Подъезжает он к тому месту, где тракт выходит
из гор в Долину Свободы, глядь: впереди стоит какая-то женщина. Руку
подняла. А сама вся в белом, в какой-то простыне. Остановился он. Подходит
женщина -- а это Настя Платонова.
-- Здравствуй, Павлик.
Пашка очень удивился.
-- Ты чего тут?
А она ему так грустно-грустно:
-- Да вот тебя жду.
-- Что, опять с инженером поругались?
-- Нет, Павлик. На вот тебе двадцать рублей, купи мне белой материи на
платье -- вишь, я какая. -- А сама смотрит, смотрит на Пашку.
-- А зачем тебе белое-то? Ты что, замуж вы...
-- Павел! А Павел, -- будит старушка Пашку. -- Павел!..
Пашка проснулся.
-- Я что, заснул, что ли?
-- Заснул.
-- Ох ты... фу! А чем кончилась история-то?
-- А-а, интересно?
-- Привез он ей материи-то?
-- Привез. Привез, отдал ей, а она спрашивает: "Зачем же ты, говорит,
мои деньги-то пропил?.."
-- Так откуда она узнала, что он деньги-то пропил?
-- Так разве ж это простая баба была! -- изумилась старушка. -- Это же
смерть по земле ходила -- саван себе искала. Вот вскоре после этого и война
началась. Она, она, матушка, ходила...
Пашка откровенно зевнул.
-- Ну-ка, ложись спать, -- спохватилась старушка. -- Вам завтра
вставать рано.
Пашка лег и сразу уснул.

И опять звонкое синее утро.
Выехали с проселка на тракт две машины -- Кондрат и Пашка.
Кондрат -- впереди.
Едут.
Кондрат задумчив.
Пашка не выспался, усиленно курит, чтобы прогнать дремоту.
Впереди, близ дороги, большой серый валун. На нем что-то написано.
Поравнявшись с камнем, Кондрат остановился. Пашка -- тоже.
Вышли из кабин, прихватив каждый по бутылке пива из-под сидений.
Пошли к камню.
На камне написано: "Тут погиб Иван Перетягин. 4.5.62 г.".
Кондрат и Пашка сели на камень, раскрыли бутылки (вокруг камня много
валяется бутылок из-под пива), отпили.
-- Сколько ему лет было? -- спросил Пашка.
-- Ивану? Лет тридцать пять -- тридцать восемь. Хороший был парень.
Пауза.
Еще отпили из бутылки.
Молчат. Долго молчат. Думают.
-- Слышь, Павел, -- сказал Кондрат, -- помнишь, ты говорил насчет
этой...
-- Тетки Анисьи?
-- Ну.
-- Надумал?
-- Черт ее знает... -- Кондрат мучительно сморщился. -- Не знаю.
Колебаюсь.
-- А чего тут колебаться? Сейчас заедем к ней и потолкуем. Сколько
бобылем-то жить!
-- Надоело, вообще-то...
-- А мне, думаешь, не надоело? Как только найду идеал, с ходу
фотографируюсь. А у тетки Анисьи и домик хороший, и хозяйство. Я к вам
заезжать буду, в баню с тобой ходить будем, пузырек раздавим после баньки...
Благодать!
Кондрат задумчиво, можно сказать, мечтательно улыбается. Но сдержанно.
-- Ты хорошо ее знаешь?
-- Два года к ней заезжаю.
-- А вдруг она скажет: "Вы что!"
-- Да она мне все уши прожужжала: "Найди, говорит, мне какого-нибудь
пожилого одинокого, пускай, мол, здесь живет... Вдвоем-то легче".
-- Да?
-- Конечно! Чего тут колебаться? Она баба умная, хозяйственная... Ты
там будешь сыт, пьян и нос в табаке.
-- Ну, я же тоже не с голыми руками приду. Мы ж зарабатываем
как-никак. Потом... на книжке у меня малость имеется... Так что...
-- Вы будете как у Христа за пазухой жить!
-- Черт ее... -- Кондрат опять мечтательно улыбнулся. -- Охота,
действительно, так вот приехать, натопить баню, попариться как следует.
Шибко уж надоело по этим квартирам.
-- Что ты! -- воскликнул Пашка, поддакивая.
-- Разбередил мне вчера душу этот кум, язви его. В деревне ведь...
это... хорошо! Встанешь чуть свет -- еще петухи не орали, идешь на речку...
Тихо. Спят все. А ты идешь и думаешь: "Спите, спите -- проспите все царство
небесное: красота ж вокруг!" А от речки туман подымается. Я рыбачить
ужасно люблю. Купил бы лодку...
-- Можно с мотором!
-- Можно, ага.
-- Я бы приехал к тебе в гости, мы бы заплыли с тобой на острова,
порыбачили бы, постреляли, а вечером разложили бы костерчик, сварили бы уху,
пузырек раздавили...
Кондрат улыбается.
-- Ага, я тоже люблю на островах. Ночь, тихо, а ты лежишь, думаешь об
чем-нибудь. Думать шибко люблю.
-- А костер потрескивает себе, угольки отскакивают. Я тоже думать
люблю.
-- Речка шумит в камушках.
-- Можно баб с собой взять!
-- Нет, баб лучше не надо, они воды боятся, визжат, -- возразил
Кондрат.
-- Вообще -- правильно, -- легко согласился Пашка. -- И насчет пузырька
-- не дадут.

Тетка Анисья, женщина лет под пятьдесят, сухая, жилистая, с молодыми
хитрыми глазами, беспокойная. Завидев из окна гостей, моментально подмахнула
на стол белую камчатную скатерть, крутнулась по избе -- одернула, поправила,
подвинула... И села к столу как ни в чем не бывало. Сказала сама себе:
-- Пашка-то... правда, однако, кого-то привез.
Пашка вошел солидный.
-- Здорово ночевала, тетка Анисья! -- сказал.
-- Здрасте, -- скромно буркнул Кондрат.
-- Здрасте, здрасте, -- приветливо откликнулась тетка Анисья, а сама
ненароком зыркнула на Кондрата. -- Давно чего-то не заезжал, Паша.
-- Не случалось все... кхм! Вот познакомься, тетка Анисья. Это мой
товарищ -- Кондрат Степанович.
-- Мгм. -- Тетка Анисья кивнула головкой и собрала губы в комочек.
(Очень приятно, мол.) А Кондрат осторожно кашлянул в ладонь.
-- Вот, значит, приехали мы... -- продолжал Пашка, но тетка Анисья и
Кондрат оба испуганно взглянули на него. Пашка понял, что слишком скоро
погнал дело... -- Заехали, значит, к тебе отдохнуть малость, -- сполз Пашка
с торжественного тона.
-- Милости просим, милости просим, -- застрекотала Анисья. -- Может,
чайку?
-- Можно, -- разрешил Пашка.
Анисья начала ставить самовар.
Пашка вопросительно поглядел на Кондрата. Тот страдальчески сморщился.
Пашка не понял: отчего? Оттого ли, что не нравится "невеста", или оттого,
что он неумело взялся за дело?
-- Как живешь, тетка Анисья?
-- Живем, Паша... ничего вроде бы.
-- Одной-то небось тяжело? -- издалека начал Пашка.
-- Хе-хе, -- неловко посмеялась Анисья. -- Знамо дело.
Кондрат опять сморщился.
Пашка недоуменно пожал плечами. Даже губами спросил: "Что?"
Кондрат безнадежно махнул рукой. Пашка рассердился: как ни начни, все
не нравится.
-- Самогон есть, тетка Анисья? -- пошел он напрямик.
Кондрат удовлетворенно кивнул головой.
-- Да вроде был где-то. Вы с машинами-то... ничего?
-- Ничего. Мы по маленькой.
Анисья вышла в сенцы. И, как по команде, сразу торопливо заговорили
Кондрат и Пашка.
-- В чем дело, дядя Кондрат?
-- Что ж ты сразу наобум Лазаря начинаешь? Ты... давай посидим, по...
-- Да чего с ней сидеть-то?
-- Тьфу!.. Ну кто же так делает, Павел? Ты... давай посидим...
-- А вообще-то, как она тебе? Ни...
Вошла Анисья.
-- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня. В огороде так и прет, так
и прет все. -- Анисья поставила на стол графин с самогоном.
-- Прет, говоришь? -- переспросил Пашка, трогая графин.
-- Прет, прямо сердце радуется.
-- Садись, дядя Кондрат.
-- Садитесь, садитесь... Давайте к столу. У меня, правда, на стол-то
шибко нечего выставить.
-- Ничего-о, -- сказал Кондрат. -- Что мы сюда, пировать приехали?
-- Счас огурчиков вам порежу, капустки... -- хлопотала Анисья, сама все
нет-нет да глянет на Кондрата.
-- Значит, хорошо живешь, тетя Анисья? -- опять спросил Пашка. --
Здоровьишко как?
-- Бог милует, Паша.
-- Самое главное. Так... Ну что, дядя Кондрат?.. Сфотографируем по
стаканчику?
-- По стаканчику -- это можно, -- рассудил Кондрат.
Анисья поставила на стол огурцы, помидоры, нарезала ветчины. Присела с
краешку сама.
-- Тебе налить, тетка Анисья?
-- Немного!.. С наперсток!
Пашка разлил по стаканам.
-- Ну... радехоньки будем!
Выпили.
Некоторое время мужики смачно хрустели огурцами, рвали зубами розоватое
сало. Молчали.
-- Замуж-то собираешься выходить, тетка Анисья? -- ляпнул Пашка.
Анисья даже слегка покраснела.
-- Господи-батюшки!.. Да ты что это, Павел? Ты с чего это взял-то?
Теперь Пашка очень удивился.
-- Привет! Так ты же сама говорила мне!
Кондрат готов был сквозь землю провалиться.
-- Ну и балаболка ты, Павел, -- сказал он с укоризной. -- Ешь лучше.
-- Жельтмены! -- воскликнул Пашка. -- Я вас не понимаю! Мы же зачем
приехали?
-- Тьфу! -- Кондрат горько сморщился и растерянно поглядел на Анисью.
Анисье тоже было не по себе, но она женским хитрым умом своим нашлась,
как вывернуться из того трудного положения, куда их загнал Пашка. Она
глянула в окно и вдруг всплеснула руками.
-- Матушки мои! Свиньи-то! Свиньи-то! В огороде! -- И вылетела из избы.
-- Все! -- Кондрат встал и бросил на стол вилку. -- Поехали! Не могу
больше: со стыда лопну. Ты что же это со мной делаешь-то?
-- Спокойно, дядя Кондрат! -- невозмутимо сказал Пашка. -- Я в этих
делах опытный. Если мы разведем туг канитель, то будем три дня ездить и
ничего не добьемся. Надо с ходу делать нокаут. Понял?
-- Да что же ты меня позоришь-то так на старости лет! Вить мне не
тридцать, чтобы нокауты твои дурацкие делать.
-- Ничего, -- успокоил Пашка, -- сперва неловко, потом пройдет.
Спокойствие, только спокойствие. Нам нельзя ждать милости от природы.
Садись. Давай еще по махонькой. Что тут позорного? Ты говоришь "позор". Мы
же не воруем.
-- По-другому как-то делают люди... Язви ее, прямо хоть со стула падай.
-- Глянется она тебе?
-- Да ничего вроде... -- Кондрат сел опять к столу. -- Живая вроде
бабенка.
-- Все! -- Пашка сделал жест рукой. -- Наша будет!
-- Но ты все-таки полегче, Павел, ну тя к шутам.
-- А ты посмеивайся надо мной, -- посоветовал Пашка. -- Вроде бы я --
дурачок. А с дурачка взятки гладки.
-- Ну а как она-то? Как думаешь? Может, возьмет потом да скажет: "Вы
что?"
-- О-о, мне эти фраера! -- изумился Пашка. -- Да ты видишь, она с тебя
глаз не спускает.
-- Ты хаханьки тут не разводи! -- разозлился Кондрат. -- Тебя дело
спрашивают.
-- А что ты спрашиваешь, я никак не пойму?
-- Вот мы ей счас скажем, что... это... ну, мол, согласная? А она
возьмет да скажет: "Вы что". Она же сказала тебе, что, мол, ты что, Павел,
когда это я замуж собиралась?
-- О-о, -- застонал Пашка, -- о наивняк! Ты же совсем не знаешь женщин!
Женщины -- это сплошной кошмар. Давай, быстро хлопнули, потом, пока она
выгоняет свиней, я тебе прочитаю лекцию про женщин.
-- Хватит "хлопать", а то нахлопаешься.
-- Начнем со свиней, -- заговорил Пашка, встал из-за стола и стал
прохаживаться по избе -- ему так легче было подыскивать нужные слова. --
Вот она сейчас побежала выгонять свиней. Так?
-- Ну.
-- Вопрос: каких свиней?
-- Не выпендривайся, Пашка.
-- Нет, нет, каких свиней?
-- Ну... обыкновенных... белых. Грязные они бывают... Пошел ты к черту!
Дурака ломает тут...
-- Стопинг! Мы пришли к главному: она побежала выгонять свиней, а...
что?
-- Что?
-- Вопрос: она побежала...
-- Тьфу! Трепач! Пирамидон проклятый!
-- Внимание! Женщина побежала выгонять свиней из огорода, а никаких
свиней нету! -- Пашка торжественно поднял руку. -- Что и требовалось
доказать. Она притворилась, что в огороде свиньи. Значит, она притворилась,
когда сказала: "Что ты, Паша, я не собираюсь замуж". Потому что она мне
самому говорила: "Найди, -- мол, -- какого-нибудь пожилого". А когда я, как
жельтмен, привез ей пожилого, она начинает ломаться, потому что она --
женщина, хоть и старая. Женщина -- это стартер: когда-нибудь да подведет.
-- Ни хрена ты сам не знаешь -- трепешься только.
-- Я? Не знаю?
-- Не знаешь.
-- Я женский вопрос специально изучал, если хочешь знать. Когда в армии
возил генерала, я спер у него из библиотеки книгу: "Мужчина и женщина". И
там есть целая глава: "Отношения полов среди отдельных наций". И там
написано, что даже индусы, например...
Вошла Анисья. Пожаловалась:
-- Ограда вся прохудилась -- свиньи так и прут, так и прут в огород.
Наказание Господнее.
Пашка перестал ходить, постоял, подумал, что-то решил.
-- Тетка Анисья...
-- Аиньки, Паша.
-- Выйдем с тобой на пару слов...
-- Хе-хе, -- посмеялась Анисья, -- чудной ты парень, ей-Богу. Ну
пойдем, пойдем...
Вышли. Несколько минут их не было. Кондрат сидел неподвижно за столом,
смотрел в одну точку. Вошел Пашка.
-- Дядя Кондрат, мы в полном порядке. Первое: она, конечно, согласная.
Хороший, говорит, мужик, сразу видно. Второе: я сейчас поеду, а вы
останетесь тут... Потолкуйте. В совхозе я скажу, что ты стал на дороге --
подшипники меняешь. К вечеру, мол, будет. Вечером ты приедешь. Третье:
налей мне семьдесят пять грамм, и я поеду.
-- Ты ничего тут не... это... не придумал? -- спросил Кондрат.
-- Нет, нет.
-- Что-то мне... страшновато, Павел, -- признался Кондрат. -- Войдет,
а чего я ей скажу?
-- Она сама чего-нибудь скажет. Наливай ноль семьдесят пять
килограмма...
-- Пить хватит -- поедешь.
Пашка подумал и согласился.
-- Правильно. Мы лучше в совхозе наверстаем.
-- Боязно мне, Пашка, -- опять сказал Кондрат, -- не по себе как-то.
-- В общем, я поехал. Гудбай! -- Пашка решительно вышел.
Через минуту вошла Анисья с тарелкой соленых помидоров.
-- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня! -- заговорила она.
-- Да-а, -- согласился Кондрат. -- Погода прямо как на заказ.

На хмелесовхозе, куда приехал Пашка, он сперва потрепался с бабами,
собиравшими хмель... Потом нашел директора.
-- А где другой? -- спросил тот, заглянув в Пашкину путевку.
-- У него подшипники поплавились -- меняет, -- сказал Пашка.
-- А ты шибко устал?
-- Нет. А что?
-- Надо бы поехать на нефтебазу -- горючее получить. Я свои машины все
раскидал, а у нас горючее кончается...
-- Сфотографировано, -- сказал Пашка.
-- Что? -- не понял директор.
-- Будет сделано.

День был тусклый, теплый. Дороги раскисли после дождя, колеса то и
дело буксовали. Пашка, пока доехал до хранилища, порядком умаялся.
Бензохранилище -- целый городок, строгий, стройный, однообразный, даже
красивый в своем однообразии. На площади гектара в два аккуратными рядами
стоят огромные серебристо-белые цистерны -- цилиндрические, квадратные.
Пашка подъехал к конторе, поставил машину рядом с другими и пошел
оформлять документы.
И тут -- никто потом не мог сказать, как это случилось, почему, --
низенькую контору озарил вдруг яркий свет.
В конторе было человек шесть шоферов, две девушки за столами и толстый
мужчина в очках (тоже сидел за столом). Он и оформлял бумаги.
Свет вспыхнул сразу. Все на мгновение ошалели. Стало тихо. Потом тишину
эту, как бичом, хлестнул чей-то вскрик на улице:
-- Пожар!
Шарахнули из конторы...
Горели бочки на одной из машин. Горели как-то зловеще, бесшумно, ярко.
Люди бежали от машин.
Пашка тоже побежал вместе со всеми. Только один толстый человек (тот,
который оформлял бумаги), отбежав немного, остановился.
-- Давайте брезент! Э-э!.. -- заорал он. -- Куда вы?! Успеем же!..
Э-э!
-- Бежи -- сейчас рванет! Бежи, дура толстая! -- крикнул кто-то из
шоферов.
Несколько человек остановились. Остановился и Пашка.
-- Сча-ас... Ох и будет! -- послышался сзади чей-то голос.
-- Добра пропадет сколько! -- ответил другой.
Кто-то заматерился. Все ждали.
-- Давайте брезент! -- непонятно кому кричал толстый мужчина, но сам не
двигался с места.
-- Уходи! -- опять крикнули ему. -- Вот ишак. Что тут брезентом
сделаешь? "Брезент"...
Пашку точно кто толкнул сзади. Он побежал к горящей машине. Ни о чем не
думал. Видел, как впереди, над машиной, огромным винтом свивается белое
пламя.
Не помнил Пашка, как добежал он до машины, как включил зажигание,
даванул стартер, "воткнул" скорость -- человеческий механизм сработал точно.
Машина рванулась и, набирая скорость, понеслась прочь от цистерн и от других
машин с горючим.
...Река была в полукилометре от хранилища! Пашка правил туда, к реке.
Машина летела по дороге, ревела... Горящие бочки грохотали в кузове,
Пашка закусил до крови губу, почти лег на штурвал...

В палате, куда попал Пашка, лежало еще человек семь. Большинство
лежало, задрав кверху загипсованные ноги.
Пашка тоже лежал, задрав кверху левую ногу.
Около него сидел тот самый человек с нефтебазы, который предлагал
брезентом погасить пламя.
-- Сколько лежать-то придется? -- спросил толстый.
-- Не знаю. С месяц, наверно, -- ответил Пашка.
-- Перелом бедренной кости? -- спросил один белобрысый паренек (он
лежал, задрав сразу обе ноги. Лежал, видно, долго, озверел и был каждой
бочке затычка). -- А сто суток не хочешь? Быстрые все какие...
-- Ну, привет тебе от наших ребят, -- продолжал толстый. -- Хотели
прийти сюда -- не пускают. Меня как профорга и то еле пропустили. Журналов
вот тебе прислали... -- Мужчина достал из-за пазухи пачку журналов. -- Из
газеты приходили, расспрашивали про тебя... А мы и знать не знаем, кто ты
такой. Сказали, что придут сюда.
-- Это ничего, -- сказал Пашка самодовольно. -- Я им тут речь скажу.
-- "Речь"? Хэх!.. Ну, ладно, поправляйся. Будем заходить к тебе в
приемные дни -- я специально людей буду выделять. Я бы посидел еще, но на
собрание тороплюсь. Тоже речь надо говорить. Не унывай.
-- Ничего.
Профорг пожал Пашке руку, сказал всем "до свидания" и ушел.
-- Ты что, герой, что ли? -- спросил Пашку один "ходячий", когда за
профоргом закрылась дверь.
Пашка некоторое время молчал.
-- А вы разве ничего не слышали? -- спросил он серьезно. -- Должны же
были по радио передавать.
-- У нас наушники не работают. -- Белобрысый щелкнул толстым пальцем по
наушникам, висевшим у его изголовья.
Пашка еще немного помолчал. И ляпнул:
-- Меня же на Луну запускали.
У всех вытянулись лица, белобрысый даже рот приоткрыл.
-- Нет, серьезно?
-- Конечно. Кха! -- Пашка смотрел в потолок с таким видом, как будто он
на спор на виду у всех проглотил топор и ждал, когда он переварится, -- как
будто он нисколько не сомневался в этом.
-- Врешь ведь? -- негромко сказал белобрысый.
-- Не веришь -- не верь, -- сказал Пашка. -- Какой мне смысл врать?
-- Ну и как же ты?
-- Долетел до половины, и горючего не хватило. Я прыгнул. И ногу вот
сломал -- неточно приземлился.
Первым очнулся человек с "самолетом".
-- Вот это загнул! У меня ажник дыхание остановилось.
-- Трепло, -- сказал белобрысый разочарованно. -- Я думал -- правда.
-- А как это ты на парашюте летел, если там воздуха нету? -- спросил
"ходячий".
-- Затяжным.
-- А кто это к тебе приходил сейчас? -- спросил человек с "самолетом".
-- По-моему, я его где-то...
Тут в палату вошли старичок доктор с сестрами и с ними молодая изящная
женщина в брюках, маленькая, в громадном свитере -- "странная и
прекрасная".
Доктор подвел девушку к Пашке.
-- Вот ваш герой. Прошу любить.
-- Вы будете товарищ Колокольников?
-- Я, -- ответил Пашка и попытался привстать.
-- Лежите, лежите, что вы! -- воскликнула девушка, подходя к Пашкиной
койке. -- Я вот здесь присяду немножко. Можно?
-- Боже мой! -- сказал Пашка и опять попытался сдвинуться на койке.
Девушка села на краешек белой плоской койки.
-- Я из городской молодежной газеты. Хочу поговорить с вами.
Белобрысый перестал хохотать, смотря то на Пашку, то на девушку.
-- Это можно, -- сказал Пашка и мельком глянул на белобрысого.
Тот начал теперь икать.
-- Как вы себя чувствуете? -- спросила девушка, раскладывая на коленях
большой блокнот.
-- Железно, -- сказал Пашка.
Девушка улыбнулась, внимательно посмотрела на него. Пашка тоже
улыбнулся и подмигнул ей. Девушка опустила глаза к блокноту.
-- Для начала... такие... формальные вопросы: откуда родом, сколько
лет, где учились...
-- Значит, так... -- начал Пашка, закуривая. -- А потом я речь скажу.
Ладно?
-- Речь?
-- Да.
-- Ну... хорошо... Я могу потом записать. В другой раз.
-- Значит, так: родом я из Суртайки -- семьдесят пять километров
отсюда. А вы сами откуда?
Девушка весело посмотрела на Пашку, на других больных; все, притихнув,
смотрели на нее и на Пашку, слушали. Белобрысый икал.
-- Я из Ленинграда. А что?
-- Видите ли, в чем дело, -- заговорил Пашка, -- я вам могу сказать
следующее...
Белобрысый неудержимо икал.
-- Выпей воды! -- обозлился Пашка.
-- Я только что пил -- не помогает, -- сказал белобрысый,
сконфузившись.
-- Значит, так... -- продолжал Пашка, затягиваясь папироской. -- О чем
мы с вами говорили?
-- Где вы учились?
-- Я волнуюсь, -- сказал Пашка (ему не хотелось говорить, что он
окончил только пять классов). -- Мне трудно говорить.
-- Вот уж никогда бы не думала! -- воскликнула девушка. -- Неужели
вести горящую машину легче?
-- Видите ли... -- опять напыщенно заговорил Пашка, потом вдруг поманил
к себе девушку и негромко, так, чтобы другие не слышали, доверчиво спросил:
-- Вообще-то, в чем дело? Вы только это не пишите. Я что, на самом деле
подвиг совершил? Я боюсь, вы напишете, а мне стыдно будет перед людями.
"Вон, -- скажут, -- герой пошел!" Народ же знаете какой... Или -- ничего,
можно?
Девушка тоже засмеялась... А когда перестала смеяться, некоторое время
с интересом смотрела на Пашку.
-- Нет, это ничего, можно.
Пашка приободрился.
-- Вы замужем? -- спросил он.
Девушка растерялась.
-- Нет... А, собственно, зачем вам это?
-- Можно я вам письменно все опишу? А вы еще раз завтра придете, и я
вам отдам. Я не могу, когда рядом икают.
-- Что я, виноват, что ли? -- сказал белобрысый и опять икнул.
Девушку Пашкино предложение поставило в тупик.
-- Понимаете... я должна этот материал дать сегодня. А завтра я уезжаю.
Просто не знаю, как нам быть. А вы коротко расскажите. Значит, вы из
Суртайки. Так?
-- Так. -- Пашка скис.
-- Вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, я ведь тоже на работе.
-- Я понимаю.
-- Где вы учились?
-- В школе.
-- Где, в Суртайке же?
-- Так точно.
-- Сколько классов кончили?
Пашка строго посмотрел на девушку.
-- Пять. Неженатый. Не судился еще. Все?
-- Что вас заставило броситься к горящей машине?
-- Дурость.
Девушка посмотрела на Пашку.
-- Конечно. Я же мог подорваться, -- пояснил тот.
Девушка задумалась.
-- Хорошо, я завтра приду к вам, -- сказала она. -- Только я не
знаю... завтра приемный день?
-- Приемный день в пятницу, -- подсказал "ходячий".
-- А мы сделаем! -- напористо заговорил Пашка. -- Тут доктор добрый
такой старик, я его попрошу, он сделает. А? Скажем, что ты захворала,
бюллетень выпишет.
-- Приду. -- Девушка улыбнулась. -- Обязательно приду. Принести
чего-нибудь?
-- Ничего не надо! Меня профсоюз будет кормить.
-- Тут хорошо кормят, -- вставил белобрысый. -- Я уж на что -- вон
какой, и то мне хватает.
-- Я какую-нибудь книжку интересную принесу.
-- Книжку -- это да, это можно. Желательно про любовь.
-- Хорошо. Итак, что же вас заставило броситься к машине?
Пашка мучительно задумался.
-- Не знаю, -- сказал он. И виновато посмотрел на девушку. -- Вы сами
напишите что-нибудь, вы же умеете. Что-нибудь такое...
Пашка покрутил растопыренными пальцами.
-- Вы, очевидно, подумали, что если бочки взорвутся, то пожар
распространится дальше -- на цистерны. Да?
-- Конечно!
Девушка записала.
-- А ты же сказала, что уезжаешь завтра. Как же ты приедешь? --
спросил вдруг Пашка.
-- Я как-нибудь сделаю.
В палату вошел доктор.
-- Девушка, милая, сколько вы обещали пробыть? -- спросил он.
-- Все, доктор, ухожу. Еще два вопроса... Вас зовут Павлом?
-- Колокольников Павел Егорыч. -- Пашка взял руку девушки, посмотрел
ей прямо в глаза. -- Приди, а?
-- Приду. -- Девушка ободряюще улыбнулась. Оглянулась на доктора,
нагнулась к Пашке и шепнула: -- Только бюллетень у доктора не надо просить.
Хорошо?
-- Хорошо. -- Пашка ласково, благодарно смотрел на девушку.
-- До свиданья. Поправляйтесь. До свиданья, товарищи!
Девушку все проводили добрыми глазами.
Доктор подошел к Пашке.
-- Как дела, герой?
-- Лучше всех.
-- Дай-ка твою ногу.
-- Доктор, пусть она придет завтра, -- попросил Пашка.
-- Кто? -- спросил доктор. -- Корреспондентка? Пусть приходит.
Влюбился, что ли?
-- Не я, а она в меня.
Смешливый доктор опять засмеялся.
-- Ну, ну... Пусть приходит, раз такое дело. Веселый ты парень, я
погляжу.
Он посмотрел Пашкину ногу и ушел в другую палату.
-- Думаешь, она придет? -- спросил белобрысый Пашку.
-- Придет, -- уверенно сказал Пашка. -- За мной не такие бегали.
-- Знаю я этих корреспондентов. Им лишь бы расспросить. Я в прошлом
году сжал много, -- начал рассказывать белобрысый, -- так ко мне тоже
корреспондента подослали. Я ему три часа про свою жизнь рассказывал. Так он
мне даже пол-литра не поставил. Я, говорит, не пьющий, то-се -- начал
вилять.
Пашка смотрел в потолок, не слушал белобрысого. Думал о чем-то. Потом
отвернулся к стене и закрыл глаза.
-- Слышь, друг! -- окликнул его белобрысый.
-- Спит, -- сказал человек с "самолетом". -- Не буди, не надо. Он на
самом деле что-то совершил.
-- Шебутной парень! -- похвалил белобрысый. -- В армии с такими
хорошо.

Пашка долго лежал с открытыми глазами, потом действительно заснул. И
приснился ему такой сон.
Как будто он генерал. И входит он в ту самую палату, где лежал он
сам... Но только в палате лежат женщины. Тут Катя Лизунова, корреспондентка,
Маша-птичница, городская женщина, женщина с нефтебазы и даже тетка Анисья...
И свита вокруг Пашки -- тоже из женщин.
Вошел Пашка и громко поздоровался.
Ему дружно ответили:
-- Здравствуйте, товарищ генерал!
-- Почему я не слышу аплодисментов? -- тихо, но строго спросил
Пашка-генерал у свиты. Одна из свиты угодливо пояснила:
-- Дамская палата...
И она же попыталась надеть на Пашку халат.
-- Не нужно, -- сказал Пашка, -- я стерильный.
И началось стремительное шествие генерала по палате -- обход.
Первая -- Катя Лизунова.
-- Что болит? -- спросил Пашка.
-- Сердце.
-- Желудочек?
Катя смотрит на Пашку как на дурака.
-- Сердце!
Пашка повернулся к свите.
-- Считается, что генерал -- ни бум-бум в медицине. -- И снисходительно
пояснил Кате: -- Сердце тоже имеет несколько желудочков. Ма-аленьких.
И дальше. Дальше -- корреспондентка, "странная и прекрасная".
-- Что? -- ласково спросил Пашка.
-- Сердце.
-- Давно?
-- С семнадцати лет.
-- Ну, ничего, ничего...
Пашка двинулся дальше. Маша-птичница.
-- Тоже сердце? -- изумился Пашка.
-- Сердце.
-- Кошмар.
Пашка идет дальше.
Городская женщина.
Пашка демонстративно прошел мимо.
Тетя Анисья. Поет.
Пашка остановился над ней.
-- И у тебя сердце?
-- А что же я, хуже других, что ли? -- обиделась Анисья. -- Смешной ты,
Павел: как напялит человек мундир, так начинает корчить из себя...
-- Выписать ей пирамидону! -- приказал Пашка. -- Пятьсот грамм.
Трибуну.
Принесли трибуну. Пашка взошел на нее.
-- Я вам скажу небольшую речь, -- начал он, но обнаружил непорядок. --
Где графин?!
-- Несут, товарищ генерал.
-- Ну, что?! -- Пашка обращался к женщинам, лежащим в палате. --
Допрыгались?! Докатились?! Доскакались?!.

...И тут засмеялся белобрысый. Пашка поднял голову.
-- Ты чего?
Белобрысый все смеялся.
-- Это он во сне, -- пояснил один пожилой больной. Все другие уже
спали. Была ночь.
-- Вот жеребец, -- возмутился Пашка. -- Здесь же больница все же.
Он лег и крепко зажмурился... И снова он на трибуне.
-- На чем я остановился? -- спросил он свиту.
-- Вы сказали, что они доскакались...
-- Куда доскакались? -- с начальственным раздражением переспросил
Пашка. -- Работнички! Только форсить умеете!
И опять его разбудил смех белобрысого.
-- Вот паразит, -- сказал Пашка, поднимаясь. -- Что он ржет-то всю
ночь?
-- Выздоравливает он, -- опять сказал пожилой больной.
-- Можно же потихоньку выздоравливать. Может, разбудить его, а?
Сказать, что у него дом сгорел -- ему тогда не до смеха будет.
-- Не надо, пусть смеется.
Пашка опять крепко зажмурился, но больше не получалось, не спалось.
-- А вы чего не спите? -- спросил он пожилого больного.
-- Так... не хочется.
Помолчали.
-- Вот вы принадлежите к интеллигенции, -- заговорил Пашка.
-- Ну, допустим.
-- Книжек, наверно, много прочитали. Скажите: есть на свете счастливые
люди?
-- Есть.
-- Нет, чтобы совсем счастливые.
-- Есть.
-- А я что-то не встречал. По-моему, нет таких. У каждого что-нибудь
да не так...
-- Вот хочешь, я прочитаю тебе...
-- Что, письмо?
-- Нет. -- Больной взял с тумбочки ученическую тетрадку. -- Сочинение
одного молодого человека...
-- Ну-ка, ну-ка... -- Пашка приготовился слушать.
-- "С утра мы пошли с пацанами в лес, -- начал читать больной. -- Все
были почти из нашего четвертого "б". Пошли мы сорок зорить. Ну, назорили
яичек, испекли и съели. Потом Колька Докучаев рассказывал, как они волка с
отцом видали. Мы маленько струсили. В лесу было хорошо. А потом мы
хохотали, как Серега Зиновьев из второго "а" петухом пел. В лесу было шибко
хорошо. Потом мы пошли домой. Мне мама маленько всыпала, чтобы я не шлялся
по лесам и не рвал последние штаны. А потом мы ели лапшу. Папка спросил
меня: "Хорошо было в лесу?" Я сказал: "Ох, и хорошо!" Папка засмеялся. Вот
и все. Больше я не знаю, чего".
-- А для чего это вы? -- спросил Пашка.
-- Это писал счастливый человек.
-- Так какое же туг счастье-то? -- изумился Пашка.
-- Самое обыкновенное: человек каждый день открывает для себя мир. Он
умеет смеяться, плакать. И прощать умеет. И делает это от души. Это --
счастье.
-- Так он же маленький еще!
-- Ну, найдется кто-нибудь и большого его научит таким же быть.
-- Каким?
-- Добрым. Простым. Честным. Счастливых много... Ты тоже счастливый,
только... учиться тебе надо. Хороший ты парень, врешь складно... А знаешь
мало.
-- Когда же мне учиться-то? Я же работаю.
-- Вот поэтому и надо учиться.
-- А вы -- учитель, да?
-- Учитель.
-- Значит, вы счастливый, если вы учите?
-- Наверно. Позови-ка сестру.
-- Что, плохо?
-- Нет, просто устал.
-- Лиля Александровна! -- позвал Пашка.
Вошла сестра и сделала учителю укол.
-- Ну, вот теперь уснем, -- сказал тот и выключил свет.
Пашка долго еще лежал с открытыми глазами, думал о чем-то. А как только
стал засыпать, услышал голос Насти:
-- Павел, иди ко мне.
...И опять снится Пашке сон:
Ждет его Настя на том самом месте, где встречала его во сне в первый
раз.
-- Здравствуй, Павел.
-- Здравствуй.
-- Как живешь?
-- Ничего.
-- Идеал-то не нашел еще?
Пашка усмехнулся.
-- Нет.
-- Помнишь сказку? -- спросила вдруг Настя. -- Бабушка тебе
рассказывала...
-- Про голую бабу, что ли?
-- Да.
-- Помню.
-- Так вот, ты не верь: это не смерть была, это любовь по земле ходит.
-- Как это?
-- Любовь. Ходит по земле.
-- А чего она ходит?
-- Чтобы люди знали ее, чтоб не забывали.
-- Она, что, тоже голая?
-- Она красивая-красивая.
-- Хоть бы разок увидеть ее.
-- Увидишь. Она придет к тебе.
-- А если не придет? Ведь нельзя же сидеть и ждать, что придет
кто-нибудь и научит, как добиться счастья. Будешь ждать, что придет, а он
возьмет и не придет. Так и проживешь дураком. Правильно я рассуждаю?
-- Правильно. А учиться можно не только в школе. Жизнь -- это, брат,
тоже школа, только лучше.
-- И опять: если я буду сидеть и ждать...
-- Зачем же ждать, -- перебивает его Настя. -- Надо искать. Надо все
время искать, Павел.
-- Так вот я ищу. Но я же хочу идеал!

Опять засмеялся белобрысый. Пашка проснулся. Утро. Еще спят все. Пашка
огляделся по палате. И вдруг ему показалось...
-- Братцы! -- заорал он.
Повскакали больные.
-- Ты чего, Пашка? -- спросил белобрысый.
Пашка показал на учителя, который лежит недвижно.
-- Няня! -- рявкнул белобрысый.
Учитель приподнялся.
-- Что такое? В чем дело?
Все смотрят на него.
-- Что случилось-то?
Пашка негромко засмеялся.
-- А мне показалось, ты помер, -- сказал он простодушно.
Учитель досадливо сморщился.
-- Первую ночь спокойно уснул... Надо же!
Пашка лег и стал смотреть в потолок. На душе у него легко.
-- Значит, будем жить, -- сказал он, отвечая своим мыслям.
А за окнами больницы -- большой ясный день. Большая милая жизнь...
2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Василий Шукшин.
Сборник рассказов

&copy; Copyright Василий Шукшин
Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского

Артист Федор Грай

Сельский кузнец Федор Грай играл в драмкружке "простых" людей.
Когда он выходил на клубную сцену, он заметно бледнел и говорил так
тихо, что даже первые ряды плохо слышали. От напряжения у него под рубашкой
вспухали тугие бугры мышц. Прежде чем сказать реплику, он долго смотрел на
партнера, и была в этом взгляде такая неподдельная вера в происходящее, что
зрители смеялись, а иногда даже хлопали ему
Руководитель драмкружка, суетливый малый с конопатым неинтересным
лицом, на репетициях кричал на Федора, произносил всякие ехидные слова --
заставлял говорить громче. Федор тяжело переносил этот крик, много думал над
ролью... А когда выходил на сцену, все повторялось: Федор говорил негромко и
смотрел на партнеров исподлобья. Режиссер за кулисами кусал губы и громко
шептал:
-- Верстак... Наковальня...
Когда Федор, отыграв свое, уходил со сцены, режиссер набрасывался на
него и шипел, как разгневанный гусак:
-- Где у тебя язык? Ну-ка покажи язык!.. Ведь он же у тебя...
Федор слушал и смотрел в сторону. Он не любил этого вьюна, но считал,
что понимает в искусстве меньше его... И терпел. Только один раз он вышел из
себя.
-- Где у тебя язык?.. -- накинулся, по обыкновению, режиссер.
Федор взял его за грудь и так встряхнул, что у того глаза на лоб
полезли.
-- Больше не ори на меня, -- негромко сказал Федор и отпустил
режиссера.
Бледный руководитель не сразу обрел дар речи.
-- Во-первых, я не ору, -- сказал он, заикаясь. -- Во-вторых, если не
нравится здесь, можешь уходить. Тоже мне... герой-любовник.
-- Еще вякни раз. -- Федор смотрел на руководителя, как на партнера по
сцене.
Тот не выдержал этого взгляда, пожал плечами и ушел. Больше он не
кричал на Федора.
-- А погромче, чуть погромче нельзя? -- просил он на репетициях и
смотрел на кузнеца с почтительным удивлением и интересом.
Федор старался говорить громче.
Отец Федора, Емельян Спиридоныч, один раз пришел в клуб посмотреть
сына. Посмотрел и ушел, никому не сказав ни слова. А дома во время ужина
ласково взглянул на сына и сказал:
-- Хорошо играешь.
Федор слегка покраснел.
-- Пьес хороших нету... Можно бы сыграть, -- сказал он негромко.
Тяжело было произносить на сцене слова вроде: "сельхознаука",
"незамедлительно", "в сущности говоря"... и т. п. Но еще труднее, просто
невыносимо трудно и тошно было говорить всякие "чаво", "куды", "евон",
"ейный"... А режиссер требовал, чтобы говорил так, когда речь шла о
"простых" людях.
-- Ты же простой парень! -- взволнованно объяснял он. -- А как говорят
простые люди?
Еще задолго до того, когда нужно было произносить какое-нибудь
"теперича", Федор, на беду свою, чувствовал его впереди, всячески готовился
не промямлить, не "съесть" его, но когда подходило время произносить это
"теперича", он просто шептал его себе под нос и краснел. Было ужасно стыдно.
-- Стоп! -- взвизгивал режиссер. -- Я не слышал, что было сказано.
Нести же надо слово! Еще раз. Активнее!
-- Я не могу, -- говорил Федор.
-- Что не могу?
-- Какое-то дурацкое слово... Кто так говорит?
-- Да во-от же! Боже ты мой!.. -- Режиссер вскакивал и совал ему под
нос пьесу. -- Видишь? Как тут говорят? Наверно, умнее тебя писал человек.
"Так не говорят"... Это же художественный образ! Актер!..
Федор переживал неудачи как личное горе: мрачнел, замыкался, днем с
ожесточением работал в кузнице, а вечером шел в клуб на репетицию.
... Готовились к межрайонному смотру художественной самодеятельности.
Режиссер крутился волчком, метался по сцене, показывал, как надо
играть тот или иной "художественный образ".
-- Да не также!.. Боже ты мой! -- кричал он, подлетая к Федору. -- Не
верю! Вот смотри. -- Он надвигал на глаза кепку, засовывал руки в карманы и
входил развязной походкой в "кабинет председателя колхоза". Лицо у него
делалось на редкость тупое.
-- "Нам, то есть молодежи нашего села, Иван Петрович, необходимо нужен
клуб... Чаво?"
Все вокруг смеялись и смотрели на режиссера с восхищением. Выдает!
А Федора охватывала глухая злоба и отчаяние. То, что делал режиссер,
было, конечно, смешно, но совсем неверно. Федор не умел только этого
сказать.
А режиссер, очень довольный произведенным эффектом, но всячески скрывая
это, говорил деловым тоном:
-- Вот так примерно, старик. Можешь делать по-своему. Копировать меня
не надо. Но мне важен общий рисунок. Понимаешь?
Режиссер хотел на этом смотре широко доказать, на что он способен. В
своем районе его считали очень талантливым.
Федору же за все его режиссерские дешевые выходки хотелось дать ему в
лоб, вообще выкинуть его отсюда. Он играл все равно по-своему. Раза два он
перехватил взгляд режиссера, когда тот смотрел на других участников,
обращая их внимание на игру Федора: он с наигранным страданием закатывал
глаза и разводил руками, как бы желал сказать: "Ну, тут даже я бессилен".
Федор скрипел зубами, и терпел, и говорил "чаво?", но никто не смеялся.
В этой пьесе по ходу действия Федор должен был приходить к
председателю колхоза, махровому бюрократу и волокитчику, и требовать, чтобы
тот начал строительство клуба в деревне. Пьесу написал местный автор и,
используя свое "знание жизни", сверх всякой меры нашпиговал ее "народной
речью": "чаво", "туды", "сюды" так и сыпались из уст действующих лиц. Роль
Федора сводилась, в сущности, к положению жалкого просителя, который
говорил бесцветным, вялым языком и уходил ни с чем. Федор презирал человека,
которого играл.

Наступил страшный день смотра.
В клубе было битком набито. В переднем ряду сидела мандатная комиссия.
Режиссер в репетиционной комнате умолял актеров:
-- Голубчики, только не волнуйтесь! Все будет хорошо... Вот увидите:
все будет отлично.
Федор сидел в сторонке, в углу, курил.
Перед самым началом режиссер подлетел к нему.
-- Забудем все наши споры... Умоляю: погромче. Больше ничего не
требуется...
-- Пошел ты!.. -- холодно вскипел Федор. Он уже не мог больше выносить
этой бессовестной пустоты и фальши в человеке. Она бесила его.
Режиссер испуганно посмотрел на него и отбежал к другим.
-- ... Я уже не могу... -- услышал Федор его слова.
Всякий раз, выходя на сцену, Федор чувствовал себя очень плохо: как
будто проваливался в большую гулкую яму. Он слушал стук собственного сердца.
В груди становилось горячо и больно.
И на этот раз, ожидая за дверью сигнала "пошел", Федор почувствовал,
как в груди начинает горячо подмывать.
В самый последний момент он увидел взволнованное лицо режиссера. Тот
беззвучно показывал губами: "громче". Это решило все. Федор как-то странно
вдруг успокоился, смело и просто ступил на залитую светом сцену.
Перед ним сидел лысый бюрократ-председатель. Первые слова Федора по
пьесе были: "Здравствуйте, Иван Петрович. А я все насчет клуба, ххе...
Поймите, Иван Петрович, молодежь нашего села..." На что Иван Петрович,
бросая телефонную трубку, кричал: "Да не до клуба мне сейчас! Посевная
срывается!"
Федор прошел к столу председателя, сел на стул.
-- Когда клуб будет? -- глухо спросил он.
Суфлер в своей будке громко зашептал:
-- "Здравствуйте, Иван Петрович! Здравствуйте, Иван Петрович! А я все
насчет..."
Федор ухом не повел.
-- Когда клуб будет, я спрашиваю? -- повторил он свой вопрос, прямо
глядя в глаза партнеру; тот растерялся.
-- Когда будет, тогда и будет, -- буркнул он. -- Не до клуба сейчас.
-- Как это не до клуба?
-- Как, как!.. Так. Чего ты?.. Явился тут -- царь Горох! -- Партнера
тоже уже понесло напропалую. -- Невелика птица -- без клуба поживешь.
Федор положил тяжелую руку на председательские бумажки.
-- Будет клуб или нет?!
-- Не ори! Я тоже орать умею.
-- Наше комсомольское собрание постановило... Наше комсомольское
собрание постановило... -- с отчаянием повторял суфлер.
-- Вот что... -- Федор встал. -- Если вы думаете, что мы по старинке
жить будем, то вы сильно ошибаетесь! Не выйдет! -- Голос Федора зазвучал
крепко и чисто. -- Зарубите это себе на носу, председатель. Сами можете
киснуть на печке с бабой, а нам нужен клуб. Мы его заработали. Нам
библиотека тоже нужна! Моду взяли бумажками отбояриваться... Я их видеть не
хочу, эти бумажки! И дураком жить тоже не хочу!
Суфлер молчал и с интересом наблюдал за разворачивающейся сценой.
Режиссер корчился за кулисами.
-- Чего ты кричишь тут? -- пытался остановить председатель Федора, но
остановить его было невозможно; он незаметно для себя перешел на "ты" с
председателем.
-- Сидишь тут, как... ворона, глазами хлопаешь. Давно бы уже все было,
если бы не такие вот... Сундук старорежимный! Пуп земли... Ты ноль без
палочки -- один-то, вот кто. А ломаешься, как дешевый пряник. Душу из тебя
вытрясу, если клуб не построишь! -- Федор ходил по кабинету -- сильный,
собранный, резкий. Глаза его сверкали гневом. Он был прекрасен.
В зале стояла тишина.
-- Запомни мое слово: не начнешь строить клуб, поеду в район, в край...
к черту на рога, но я тебя допеку. Ты у меня худой будешь...
-- Выйди отсюда моментально! -- взорвался председатель.
-- Будет клуб или нет?
Председатель мучительно соображал, как быть. Он понимал, что Федор не
выйдет отсюда, пока не добьется своего.
-- Я подумаю.
-- Завтра подумаешь. Будет клуб?
-- Ладно.
-- Что ладно?
-- Будет вам клуб. Что ты делаешь вообще-то?.. -- Председатель с
тоской огляделся -- искал режиссера, хотел что-нибудь понять во всей этой
тяжелой истории.
В зале засмеялись.
-- Вот это другой разговор. Так всегда и отвечай. -- Федор встал и
пошел со сцены. -- До свиданья. Спасибо за клуб!
В зале дружно захлопали.
Федор, ни на кого не глядя, прошел в актерскую комнату и стал
переодеваться.
-- Что ты натворил? -- печально спросил его режиссер.
-- Что? Не по-твоему? Ничего... Переживешь. Выйди отсюда -- я штаны
переодевать буду. Я стесняюсь тебя.
Федор переоделся и вышел из клуба, крепко хлопнув на прощанье дверью.
Он решил порвать с искусством.
Через три дня сообщили результаты смотра: первое место среди участников
художественной самодеятельности двадцати районов края завоевал кузнец Федор
Грай.
-- Кхм... Может, еще какой Федор Грай есть? -- усомнился отец Федора.
-- Нет. Я один Федор Грай, -- тихо сказал Федор и побагровел. -- А
может, еще есть... Не знаю.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Беспалый

Все кругом говорили, что у Сереги Безменова злая жена. Злая, капризная
и дура. Все это видели и понимали. Не видел и не понимал этого только
Серега. Он злился на всех и втайне удивлялся: как они не видят и не
понимают, какая она самостоятельная, начитанная, какая она... Черт их
знает, людей: как возьмутся языками чесать, так не остановишь. Они же не
знали, какая она остроумная, озорная. Как она ходит! Это же поступь, черт
возьми, это движение вперед, в ней же тогда каждая жилочка живет и играет,
когда она идет. Серега особенно любил походку жены: смотрел, и у него зубы
немели от любви. Он дома с изумлением оглядывал ее всю, играл желваками и
потел от волнения.
-- Что? -- спрашивала Клара. -- Мм?.. -- и, играя, показывала Сереге
язык. И шла в горницу, будто нарочно, чтоб еще раз показать ему, как она
ходит. Серега устремлялся за ней.
...И они же еще вякали про то, что она... О деревня! Серега молил бога,
чтоб ему как-нибудь не выронить из рук этот драгоценный подарок судьбы.
Порой он даже страшился: по праву ли свалилось на его голову такое счастье,
достоин ли он его, и нет ли тут какого недоразумения -- вдруг что-нибудь
такое выяснится, и ему скажут: "Э-э, друг ситный, да ты что?! Ишь захапал!"
Серега увидел Клару первый раз в больнице (она только что приехала
работать медсестрой), увидел и сразу забеспокоился. Сперва он увидел только
очки и носик-сапожок. И сразу забеспокоился. Это потом уж ему предстояла
радость открывать в ней все новые и новые прелести. Сперва же только
блестели очки и торчал вперед носик, все остальное была -- рыжая прическа.
Белый халатик на ней разлетался в стороны; она стремительно прошла по
коридору, бросив на ходу понурой очереди: "Кто на перевязку -- заходите". И
скрылась в кабинетике. Серега так забеспокоился, что у него заболело сердце.
Потом она касалась его ласковыми теплыми пальцами, спрашивала: "Не больно?"
У Сереги кружилась голова от ее духов, он на вопросы только мотал головой
-- что не больно. И страх сковал его такой, что он боялся пошевелиться.
-- Что вы? -- спросила Клара
Серега от растерянности опять качнул головой -- что не больно. Клара
засмеялась над самым его ухом... У Сереги, где-то внутри, выше пупка,
зажгло... Он сморщился и... заплакал. Натурально заплакал! Он не мог понять
себя и ничего не мог с собой сделать. Он сморщился, склонил голову и
заскрипел зубами. И слезы закапали ему на больную руку и на ее белые
пальчики, Клара испугалась: "Больно?!"
-- Да иди ты!.. -- с трудом выговорил Серега. -- Делай свое дело, -- он
приник бы мокрым лицом к этим милым пальчикам, и никто бы его не смог
оттащить от них. Но страх, страх парализовал его, а теперь еще и стыд -- что
заплакал.
-- Больно вам, что ли? -- опять спросила Клара.
-- Только... это... не надо изображать, что мы все тут -- от фонаря
работаем, -- сказал Серега сердито. -- Все мы, в конце концов, живем в одном
государстве.
-- Что-что?
Ну, и так далее.
Через восемнадцать дней они поженились.
Клара стала называть его -- Серый. Ласково. Она, оказывается, была уже
замужем, но муж попался "вареный какой-то", они скоро разошлись. Серега от
одного того, что первый ее муж был "вареный", ходил, выпятив грудь,
чувствовал в себе силу необыкновенную. Клара хвалила его.
И в это-то время, когда он не знал, что бы такое своротить от счастья,
они говорили, что жена его -- капризная и злая. Серега презирал их всех. Они
же не знали, как она... О люди! Все иззавидовались, черти. Что такое, не
могут люди спокойно выносить, когда кому-нибудь повезет.
-- Вы берите пример с животного мира, -- посоветовал Серега одному
такому умнику. -- Они же спокойно относятся, когда, например, одну
какую-нибудь собачку берут в цирк выступать. Они же не злятся. Чего вы-то
психуете?
-- Да жалко тебя...
-- Жалко у пчелки... знаешь где? Вот так.
Серега злился, понимал, что это ни к чему, глупо, и еще больше злился.
-- Не обращай внимания на пустолаек, -- говорила жена Клара. -- Нам же
хорошо, и все. Я их всех в упор не вижу.
Серега поругался с родней, что они не пришли в восторг от Клары, с
дружками... Бросил совсем выпивать, купил стиральную машину и по субботам
крутил бельишко в предбаннике, чтоб никто из зубоскалов не видел. Мать
Серега не могла понять: хорошо это или плохо. С одной стороны, вроде как-то
не пристало мужику бабскую работу делать, с другой стороны... Шут ее знает!
-- Но он же не пьет! -- сказала Клара свекрови. -- Чего вам еще? Он
занят делом.
-- Дак а ты возьми да пожалей его: возьми да сама постирай, он
неделю-то наломался, ему отдохнуть надо.
-- А я что, не работаю?
-- Да твоя-то работа... твою-то работу рази можно сравнить с мужниной,
матушка! Покрути-ка его день-деньской (Серега работал трактористом) --
руки-то какие надо! Он же не двужильный.
-- Я сама знаю, как мне жить с мужем, -- сказала на это Клара. -- Вам
надо, чтобы он пил?
-- Зачем же?
-- Ну и все. Им же делаешь хорошо, и они же еще недовольны.
-- Да ведь мне жалко его, он же мне сын...
-- Вам не жалко, когда они под заборами пьяные валяются? Жалко? Ну и
все. И не надо больше говорить на эту тему Ясно?
-- Господи, батюшка!.. -- опешила мать. -- И слова не скажи.
Замордовала мужика, а ей и слова не скажи.
-- Хорошо, я скажу, чтобы он пошел в чайную и напился с дружками. Вас
это устраивает?
-- Да чо ты извязалась с пьянкой-то! -- рассердилась мать. -- Он и до
тебя не шибко пил, чо ты с пьянкой-то? Заладила: "пьянка, пьянка".
-- Хорошо, я скажу ему, что вы не велите стирать, -- объявила Клара. И
даже поднялась, и книжку медицинскую отложила в сторону.
Мать испугалась.
-- Ладно! Сразу -- "скажу". Только бы бегать жалиться.
-- Хорошо, что вы предлагаете? -- Клара через сильные очки прямо
смотрела на свекровь. -- Конкретно.
-- Ничего. Только вижу я, милая, не век ты собралась с мужем жить, вот
что. Если б жить думала, ты бы его берегла. А ты, как... не знаю, как
ксплотаторша какая: заездила мужика. Неужели же тебе тяжело хоть воды-то
натаскать! Он и так целый день там руки-то выворачивает, а придет домой --
снова запрягайся. Да когда же ему отдохнуть-то, бедному?
-- Повторяю: я о нем думаю. И когда мне его пожалеть, я сама знаю. Это
вы тут... распустили мужчин, потом не знаете, что с ними делать.
-- Господи, господи, -- только и сказала мать. -- Вот какие нынче
пошли жены-то! Ай-яй!
Знал бы Серега про эти разговоры! У Клары хватало ума не передавать их
мужу.
А Сереге это одно удовольствие -- воды натаскать, бельишко
простирнуть... Забежит в дом, поцелует жену в носик, подивится про себя
мощному и плавному загибу ее бедер. А то попросит ее надеть белый халат.
-- Ну заче-ем? -- мило капризничала Клара. -- Что за странности
какие-то?
-- Я прошу, -- настаивал Серега. -- Я же тогда тебя в халатике увидел,
первый раз-то. Надень, погляжу: у меня вот здесь опять ворохнется, -- он
показывал под сердце. -- Я прошу, Кларнетик, -- он ее называл -- Кларнетик.
Или -- Кларнет, когда надо громко позвать.
Клара надевала халат, и они баловались.
-- Где болит? -- спрашивала Клара.
-- Вот здесь, -- показывал Серега на сердце.
-- Давно?
-- Уже... семьдесят пять дней.
-- Разрешите, -- Клара прижималась ухом к Серегиной груди. Серега
вдыхал запах ее крашеных волос... И снова, и снова у него чуть кружилась
голова от волнения и радости. Он стискивал "врача" в объятиях, искал губами
ее милый носик -- любил почему-то целовать в носик.
-- Ну-у, -- противилась Клара, -- врача-то!.. -- ей, наверно, слегка
уже надоели одинаковые ласки мужа.
"Господи, за что мне такое счастье! -- думал Серега, выходя опять во
двор к стиральному аппарату. -- Я же могу не вынести так. Тронусь, чего
доброго. Или ослабну вовсе".
Он не тронулся. Случилось другое, непредвиденное.
Приехал на каникулы двоюродной брат Серегин, Славка. Славка учился в
большом городе в техническом вузе, родня им хвасталась, и, когда он приезжал
на каникулы, дядя Николай, отец Славкин, собирал вечер. Так было уже два
раза, теперь Славка перешел на третий курс. Ну, собрались опять. Позвали
Серегу с Кларой.
Шло сперва все хорошо. Клара была в сиреневом платье с пышными
рукавами, на груди медальон -- часы на золотой цепочке, волосы отливают
дорогой медью, очки блестят... Как любил се Серега за эти очки! Осмотрится
по народу, глянет на жену, и опять сердце радостью дрогнет: из всех-то она
выделялась за столом, гордая сидела, умная, воспитанная -- очень и очень не
простая. Сереге понравилось, что и Славка тоже выделил ее из всех,
переговаривался с ней через стол. Сперва так -- о чем попало, а тут так
вдруг интересно заговорили, что все за столом смолкли и слушали их.
-- Хорошо, хорошо, -- говорил Славка, улавливая ухом, что все его
слушают, -- мы -- технократия, народ... сухой, как о нас говорят и пишут...
Я бы тут только уточнил: конкретный, а не сухой, ибо все во главе угла для
нас -- господин Факт.
-- Да, но за фактом подчас стоят не менее конкретные живые люди, --
возразила на это Клара, тоже улавливая ухом, что все их слушают.
-- Кто же спорит! -- сдержанно, через улыбочку, пульнул технократ
Славка. -- Но если все время думать о том, что за фактом стоят живые люди и
делать на это бесконечные сноски, то наука и техника будут топтаться на
месте. Мы же не сдвинемся с мертвой точки!
Клара, сверкая стеклом, медью и золотом, сказала на это так:
-- Значит, медицина должна в основном подбирать за вами трупы? -- это
она сильно выразилась; за столом стало совсем тихо.
Славка на какой-то миг растерялся, но взял себя в руки и брякнул:
-- Если хотите -- да! -- сказал он. -- Только такой ценой человечество
овладеет всеми богатствами природы.
-- Но это же шарлатанство, -- при общей тишине негромко, с какой-то
особой значительностью молвила Клара.
Славка было засмеялся, но вышло это фальшиво, он сам почувствовал. Он
занервничал.
-- Почему же шарлатанство? Насколько я понимаю, шарлатанство
свойственно медицине. И только медицине.
-- Вы имеете в виду самовольные аборты?
-- Не только...
-- Знахарство? Так вот, запомните раз и навсегда, -- напористо и
сердито, и назидательно заговорила Клара, -- что всякий, кто берется лечить
даже насморк человека, но не имеет на это соответствующего права, есть
потенциальный преступник, -- особенно четко и страшно выговорилось у нее это
"п р е с т у п н и к". И это -- при бабках, которые вовсю орудовали в
деревне всякими травками, настоями, отварами, это при них она так... Все
смотрели на Клару. И тут понял Серега, что отныне жену его будут уважать и
бояться. Он ликовал. Он молился на свою очкастую богиню, хотелось заорать
всем: "Что, съели?! А вякали!.." Но Серега не заорал, а опять заплакал. Черт
знает, что за нервы у него! То и дело плакал. Он незаметно вытер слезы и
закурил.
Славка что-то такое еще говорил, но уже и за столом заговорили тоже:
Славка проиграл. К Кларе потянулись -- кто с рюмкой, кто с вопросом... Один
очень рослый родственник Серегин, дядя Егор, наклонился к Сереге, к уху,
спросил:
-- Как ее величать?
-- Никаноровна. Клавдия Никаноровна.
-- Клавдия Никаноровна! -- забасил дядя Егор, расталкивая своим
голосом другие голоса. -- А, Клавдия Никаноровна!..
Клара повернулась к этому холму за столом.
-- Да, я вас слушаю, -- четко, точно, воспитанно.
-- А вот вы замужем за нашим... ну, родственником, а свадьбу мы так и
не справили. А почему вообще-то? Не по обычаю...
Клара не задумывалась над ответами. Вообще, казалось, вот это и есть ее
стихия -- когда она в центре внимания и раздает направо и налево слова,
улыбки... Когда все удивляются на нее, любуются ею, кто и завидует
исподтишка, а она все шлет и шлет, и катит от себя волны духов, обаяния и
культуры. На вопрос этого дяди Егора Клара чуть прогнула в улыбке малиновые
губы... Скользнула взглядом по технократу Славке и сказала, не дав даже
договорить дяде Егору:
-- Свадьба -- это еще не знак качества. Это, -- Клара подняла над
столом руку, показала всем золотое кольцо на пальце, -- всего лишь символ,
но не гарантия. Прочность семейной жизни не исчисляется количеством выпитых
бутылок.
Ну, она разворачивалась сегодня! Даже Серега не видел еще такой свою
жену. Нет, она была явно в ударе. На дядю Егора, как на посрамленного
бестактного человека, посыпалось со всех сторон:
-- Получил? Вот так.
-- Что, Егорша: спроть шерсти? Хх-э!..
-- С обычаем полез! Тут без обычая отбреют так, што... На, закуси
лучше.
Серега -- в безудержной радости и гордости за жену -- выпил, наверно,
лишнего. У него выросли плечи так, что он мог касаться ими противоположных
стен дома; радость его была велика, хотелось обнимать всех подряд и
целовать. Он плакал, хотел петь, смеялся... Потом вышел на улицу, подставил
голову под рукомойник, облился и ушел за угол, под навес, -- покурить и
обсохнуть. Темнеть уже стало, ветерок дергал. Серега скоро отошел на воздухе
и сидел, думал. Не думал, а как-то отдыхал весь -- душой и телом.
Редкостный, чудный покой слетел на него: он как будто куда-то плыл,
повинуясь спокойному, мощному току времени. И думалось просто и ясно: "Вот
-- живу. Хорошо".
Вдруг он услышал два торопливых голоса на крыльце дома; у него больно
екнуло сердце: он узнал голос жены. Он замер. Да, это был голос Клары. А
второй -- Славкин. Над навесом была дощатая перегородка, Славка и Клара
подошли к ней и стали. Получилось так: Серега сидел по одну сторону
перегородки, спиной к ней, а они стояли по другую сторону... То есть это
так близко, что можно было услышать стук сердца чужого, не то что голоса,
или шепот, или возню какую. Вот эта-то близость -- точно он под кроватью
лежал -- так поначалу ошарашила, оглушила, что Серега не мог пошевельнуть ни
рукой, ни ногой.
-- Чиженька мой, -- ласково, тихо -- так знакомо! -- говорила Клара,
-- да что же ты торопишься-то? Дай я тебя... -- чмок-чмок. Так знакомо! Так
одинаково! Так близко... -- Славненький мой. Чудненький мой... -- чмок-чмок.
-- Сладенький...
Они там слегка возились и толкали Серегу. Славка что-то торопливо
бормотал, что-то спрашивал -- Серега пропускал его слова, -- Клара тихо
смеялась и говорила:
-- Сладенький мой... Куда, куда? Ах ты, шалунишка! Поцелуй меня в
носик.
"Так вот это как бывает, -- с ужасом, с омерзением, с болью постигал
Серега. -- Вот как!" И все живое, имеющее смысл, имя, -- все ухнуло в
пропасть, и стала одна черная яма. И ни имени нет, ни смысла -- одна черная
яма. "Ну, теперь все равно", -- подумал Серега. И шагнул в эту яму.
-- Кларнети-ик, это я, Серый, -- вдруг пропел Серега, как будто он
рассказывал сказку и подступил к моменту, когда лисичка-сестричка подошла к
домику петушка и так вот пропела: -- Ау-у! -- еще спел Серега. -- А я вас
счас буду убива-ать.
Дальше все пошло мелькать, как во сне: то то видел Серега, то это... То
он куда-то бежал, то кричали люди. Ни тяжести своей, ни плоти Серега не
помнил. И как у него в руке очутился топор, тоже не помнил. Но вот что он
запомнил хорошо: как Клара прыгала через прясло. Прическа у Клары сбилась,
волосы растрепались, когда она махнула через прясло, ее рыжая грива
вздыбилась над головой... Этакий огонь метнулся. И этот-то летящий момент
намертво схватила память. И когда потом Серега вспоминал бывшую свою жену,
то всякий раз в глазах вставала эта картина -- полет, и было смешно и
больно.
В тот вечер все вдруг отшумело, отмелькало... Куда-то все подевались.
Серега остался один с топором... Он стал все сознавать, стало нестерпимо
больно. Было так больно, даже дышать было трудно от боли. "Да что же это
такое-то! Что же делается?" -- подумал Серега... Положил на жердину левую
руку и тяпнул топором по пальцам. Два пальца -- указательный и средний --
отпали. Серега бросил топор и пошел в больницу. Теперь хоть куда-то надо
идти. Руку замотал рубахой, подолом.
С тех пор его и прозвали на селе -- Беспалый.
Клара уехала в ту же ночь; потом ей куда-то высылали документы:
трудовую книжку, паспорт... Славка тоже уехал и больше на каникулы не
приезжал. Серега по-прежнему работает на тракторе, орудует этой своей
культей не хуже прежнего. О Кларе никогда ни с кем не говорит. Только один
раз поругался с мужиками.
-- Говорили тебе, Серьга: злая она...
-- Какая она злая-то?! -- вдруг вскипел Серега. -- При чем тут злая-то?
-- А какая она? Добрая, что ли?
-- Да при чем тут -- добрая, злая? В злости, что ли, дело?
-- А в чем же?
-- Ни в чем! Не знаю, в чем... Но не в злости же дело. Есть же другие
какие-то слова... Нет, заталдычили одно: злая, злая. Может, наоборот,
добрая: брату хотела помочь.
-- Серьга, -- поинтересовались, -- а вот ты же это... любил ее... А
если б счас приехала, простил бы?
Серега промолчал на это. Ничего не сказал.
Тогда мужики сами принялись рассуждать.
-- Что она, дура, что ли, -- приедет.
-- А что? Подумает -- любил...
-- Ну, любил, любил. Он любил, а она не любила Она уже испорченный
человек -- на одном все равно не остановится. Если смолоду человек
испортился, это уже гиблое дело. Хоть мужика возьми, хоть бабу -- все равно.
Она иной раз и сама не хочет, а делает.
-- Да, это уж только с середки загнить, а там любой ветерок пошатнет.
-- Воли им дали много! -- с сердцем сказал Костя Бибиков, невзрачный
мужичок, но очень дерзкий на слово. -- Дед Иван говорит: счас хорошо живется
бабе да корове, а коню и мужику плохо. И верно. Воли много, они и
распустились. У Игнахи вон Журавлева -- тоже: напилась дура, опозорила
мужика -- вел ее через всю деревню. А потом на его же: "А зачем пить много
разрешал!" Вот как!..
-- А молодые-то!.. Юбки эти возьми -- посмотришь, иде-ет...Тьфу!
Серега сидел в сторонке, больше не принимал участия в разговоре.
Покусывал травинку, смотрел вдаль куда-то. Он думал: что ж, видно, и это
надо было испытать в жизни. Но если бы еще раз налетела такая буря, он бы
опять растопырил ей руки -- пошел бы навстречу. Все же, как ни больно было,
это был праздник. Конечно, где праздник, там и похмелье, это так... Но
праздник-то был? Был. Ну и все.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Бессовестные

Старик Глухов в шестьдесят восемь лет овдовел. Схоронил старуху,
справил поминки... Плакал. Говорил:
-- Как же я теперь буду-то? Один-то?
Говорил -- как всегда говорят овдовевшие старики. Ему правда было
горько, очень горько, но все-таки он не думал о том, "как он теперь будет".
Горько было, больно, и все. Вперед не глядел.
Но прошло время, год прошел, и старику и впрямь стало невмоготу. Не то
что он -- затосковал... А, пожалуй, затосковал. Дико стало одному в большом
доме. У него был сын, младший (старших побило на войне), но он жил в городе,
сын, наезжал изредка -- картошки взять, капусты соленой, огурцов, медку для
ребятишек (старик держал шесть ульев), сальца домашнего. Но наезды эти не
радовали старика, раздражали. Не жалко было ни сальца, ни меда, ни
огурцов... Нет. Жалко и грустно, и обидно, что родной сын -- вроде уж и не
сын, а так -- пришей-пристебай. Он давал сыну сальца, капусты... Выбирал
получше. Молчал, скрепив сердце, не жаловался. Ну, пожалуйся он, скажи:
плохо, мол, мне, Ванька, душа чего-то... А чего он, Ванька? Чем поможет? Ну,
повздыхают вместе, разопьют бутылочку, и он уедет с чемоданом в свой
город-городок, к семье. Такое дело.
И надумал старик жениться. Да. И невесту присмотрел.
Было это 9 мая, в День Победы. Как всегда, в этот день собралось все
село на кладбище -- помянуть погибших на войне. Сельсоветский стоял на
табуретке со списком, зачитывал:
-- Гребцов Николай Митрофанович.
Гуляев Илья Васильевич.
Глухов Василий Емельянович.
Глухов Степан Емельянович.
Глухов Павел Емельянович...
Эти три -- сыны старика Глухова. Всегда у старика, когда зачитывали его
сынов, горе жесткими сильными пальцами сдавливало горло, дышать было трудно.
Он смотрел в землю, не плакал, но ничего не видел. И долго стоял так. А
сельсоветский все читал и читал:
-- Опарин Семен Сергеич.
Попов Иван Сергеич.
Попов Михаил Сергеич.
Попов Василий Иванович...
Тихо плакали на кладбище. Именно -- тихо, в уголки полушалков, в
ладони, вздыхали осторожно, точно боялись люди, что нарушат и оскорбят
тишину, какая нужна в эту минуту. У старика немного отпускало, и он смотрел
вокруг. И каждый раз одинаково думал: "Сколько людей загублено!"
И тут-то он приметил в толпе старуху Отавину. Она была нездешняя, хоть
жила здесь давно, Глухов ее знал. У старухи Отавиной никого не было в этом
скорбном списке, но она со всеми вместе тихо плакала и крестилась. Глухов
уважал набожных людей. За то уважал, что их -- преследуют, подсмеиваются
над ними... За их терпение и неколебимость. За честность. Он присмотрелся к
Отавиной... Горбоносая, дюжая еще старушка, может легко с огородом
управиться, баню истопить, квашню замесить и хлеб выпечь. Старик не мог
есть "казенный хлеб" -- из магазина. И вдруг подумал старик: "Тоже ведь
одна мается... А?"
Пришел домой, выпил за сынов убиенных... И стал вплотную думать:
"Продала бы она свою избенку, перешла бы ко мне жить. А деньги за избу пусть
на книжку себе положит. И пусть живет, все не так пусто будет в доме. Хоть
в баню по-человечески сходить, полежать после баньки беззаботно... На стол
-- есть кому поставить, есть кому позвать: "Садись, Емельян". Жилым духом
запахнет в доме! Совсем же другое дело, когда в кути, у печки, кто-нибудь
громыхает ухватами и пахнет опарой. Или ночью, когда не спится, можно
потихоньку поговорить... Можно матернуть бригадира колхозного, например.
Она, правда, набожная, Отавиха-то, но можно же другие слова найти, не
обязательно материться. У самого дело к концу идет, к могиле, -- хватит,
наматерился за жизнь. Да нет, если бы она пришла, было бы хорошо. Как ты ни
поворачивайся, а хозяйка есть хозяйка". Так думал старик. Даже взволновался.
И вот выбрал он воскресный день, пошел к Ольге Сергеевне Малышевой,
тоже уже старушке, но помоложе Отавихи, побашковитей. Эту Ольгу Сергеевну
старик Глухов когда-то тайно очень любил. Тогда он был не старик, а молодой
парень, и любил красивую, горластую Ольгу. Помышлял слать к Малышевым
сватов, но началась революция. Объявился на селе некий молодец-комиссар,
быстро окрутил сознательную Ольгу, куда-то увез. Увезти увез, а сам где-то
сгинул. Где-нибудь с головой увяз в кровавой тогдашней мешанине. А Ольга
Сергеевна вернулась домой и с тех нор жила одна. Как-то, тоже по молодости,
но уже будучи женатым, Емельян Глухов заперся к Ольге Сергеевне в сельсовет
(она работала секретарем в сельсовете) и открыл ей свое сердце. Ольга
Сергеевна рассердилась, заплакала и сказала, что после своего орла-комиссара
она никогда в жизни никого к себе близко не подпустит. Глухов попытался
объяснить, что он -- без всяких худых мыслей, а просто сказать, что вот --
любил ее (он был выпивши). Любил. Что тут такого? Ольга Сергеевна пуще того
обиделась и опять стала говорить, что все мужики не стоят мизинца ее
незабвенного комиссара. И так она всех напугала этим своим комиссаром, что
к ней и другие боялись подступиться. Но прошло много-много лет, все
забылось, все ушло, давно шумела другая жизнь, кричала на земле другая -- не
ихняя -- любовь... И старик Глухов и пенсионерка Ольга Сергеевна странным
образом подружились. Старик помогал одинокой по хозяйству: снег зимой придет
разгребет, дровишек наколет, метлу на черенок насадит, крышу на избе
залатает... Посидят, побеседуют. Малышева поставит четвертинку на стол...
Глухов все побаивался ее и неумеренно хвалил Советскую власть.
-- Ведь вот какая... аккуратная власть! Раньше как: дожил старик до
глубокой старости -- никому не нужен. А теперь -- пенсия. За што мне,
спрашивается, каждый месяц по двадцать рублей отваливают? Мне родной сын --
пятерку приедет сунет, и то ладно, а то и забудет. А власть -- легулярно --
получи. Вот они, комиссары-то, тогда... они понимали. Они жизни свои клали
-- за светлое будущее. Я советую, Ольга Сергеевна, стать и почтить ихную
память.
Ольга Сергеевна недовольно говорила на это:
-- Сиди. Чего теперь?.. Нечего теперь, -- она теперь редко вспоминала
комиссара, а больше рассказывала, как на нее "накатывает" ночами.
-- Вот накатит-накатит -- все, думаю, смертынька моя пришла...
-- А куда накатыват-то? На грудь?
-- А -- на всю. Всю вот так вот ка-ак обдаст, ну думаю, все. А после
рассла-абит всю -- ни рукой, ни ногой не шевельнуть. И вроде я плыву-у
куда-то, плыву-у, плыву-у.
-- Да, -- сочувствовал Глухов. -- Дело такое -- так и уплывешь
когда-нибудь. И не приплывешь.
После того как старик Глухов схоронил жену, он еще чаще наведывался к
Малышевой. Чего-нибудь делал по хозяйству, а больше они любили сидеть на
веранде -- пили чай с медом. Старик приносил в туеске мед. Беседовали.
-- Тоскуешь? -- интересовалась Малышева.
Глухов не знал, как отвечать -- боялся сказать не так, а тогда Малышиха
пристыдит его. Она часто -- не то что стыдила его, а давала понять, что ему
хоть и семьдесят скоро, а стоит больше ее слушать, а самому побольше
молчать.
-- Тоскуешь?
-- Так... -- неопределенно говорил Глухов. -- Жалко, конечно. Все же мы
с ей... -- пятьдесят лет прожили.
-- Прожить можно и сто лет... А смысл-то был? Слоны по двести лет
живут, а какой смысл?
Глухов обижался:
-- У меня три сына на войне погибли! А ты мне такие слова...
-- Я ничего не говорю, -- спускала Малышиха. -- Они погибли за Родину.
-- Тоскую, конечно, -- уже смелее говорил Глухов. -- Сколько она
пережила со мной!.. Терпела. Я смолоду дураковатый был, буйный... Все
терпела, сердешная. Жалко.
-- Сознание, сознание... -- вздыхала Малышева. -- Тесать вас еще и
тесать! Еще двести лет тесать -- тогда только на людей будете похожи. Вот
прожил ты с ей пятьдесят лет... Ну и что? И сказать ничего не можешь. У меня
в огороде бурьян растет... тоже растет. А рядом -- клубника виктория. Есть
разница?
-- Ты чего сердишься-то? -- не понимал Глухов.
-- Есть разница, я спрашиваю?
-- Сравнила... телятину с козлятиной.
-- И буду сравнивать! Потому что один человек живет -- горит, а другой
-- тлеет. У одного -- каждая порочка содержанием пропитана, а другие...
делают только свое дело, и все. Жеребцы.
-- Не всем же комиссарами быть! -- сердито возражал Глухов, обиженный
за "жеребца".
-- Пятьдесят лет прожил, -- передразнила Малышева. -- А из них --
неделя наберется содержательная?
-- Ну, содержания-то, слава богу, хватало, чего доброго. С избытком.
-- Оно и видно! -- Малышева собирала губы в куриную гузку. -- Жеребцы.
Глухов чувствовал, что чем-то он ее злит, но никак не мог понять чем.
И все же он продолжал ходить к Малышевой. Иногда -- так вот --
поругивались, иногда ничего, мирно расходились. И вечер, глядишь, проходил
незаметно.
В это воскресенье Глухов пришел к Малышевой без ничего -- без топора,
без ножовки. Пришел поговорить. Посоветоваться. Пришел просить помощи.
-- Я, Сергеевна, за советом. Помоги.
-- Что такое случилось? -- навострилась Малышева. Она любила давать
советы.
-- Ты старуху Отавину знаешь?
-- Ну.
-- Поговорила бы ты с ей -- не согласится ли она ко мне в дом перейти?
А свою избу пускай продаст. Или так: пускай пока заколотит ее, поживем --
уживемся -- тогда уж пускай продает. Чтоб не рисковать зря. Как думаешь? Я
один не осмелюсь с ей говорить, а ты сумеешь. Я не обижу ее... На четырех-то
ногах, хоть они у нас не резвые теперь, но все же покрепче стоять можно. Как
думаешь? -- Глухов непривычно для себя много и скоро тараторил -- ему было
неловко. -- Думал я, думал и вот -- надумал. Чижало одному, ну ее к черту.
Да и ей, я думаю, тоже полегче будет. Как думаешь?
Малышева очень была удивлена. Так была удивлена, что сперва не нашлась,
что сказать путное.
-- Жениться собрался?
-- Ну, жениться... это... какая уж это женитьба? Так -- сойдемся для
облегчения.
-- Юридически -- это все равно женитьба. Чего ты хвостом-то виляешь?
Глухов опешил.
-- Ну -- жениться. А что, это не поощряется?
Малышева внимательно и как-то с отчуждением, с каким-то скрытым
враждебным значением посмотрела на старика.
-- А она согласна? Хотя, ты говоришь, не успел с ей...
-- Не знает она! Вот и пришел-то просить: поговорила бы ты с ей. Где
поговорила, где и -- уговорила. Она старушка верующая, может, скажет --
грех... А какой грех? Так-то разобраться-то. Я одинокий, она тоже
одинокая...
-- У нее дочь в городе.
-- Да это-то!.. Это и у меня вон сын в городе. Толку-то от их нынче. А
мы бы как-нибудь и скоротали бы остаток жизни-то. Кто первый помер -- есть
кому схоронить.
-- У вас же дети! -- вдруг нервно возвысила голос Малышева. -- Чего вы
сиротинками-то казанскими прикидываетесь?
Глухов замолк. И в свою очередь внимательно и сердито посмотрел на
Малышиху. Чего она злится? Она же вся изозлилась. Чего?
-- Ты чего, Сергеевна? -- спросил.
-- Я ничего. Вы жениться-то надумали, не я. А ты меня спрашиваешь: чего
я? Я-то ничего.
-- Чего-то сердишься...
-- Да нисколько! Вона, буду я еще сердиться. Женитесь! Поговорить надо
с Отавихой? Поговорю, -- теперь засуетилась Малышева, затараторила тоже. --
Позову ее, и поговорим, мне не трудно. Узнаю: согласна она или нет? Чего же
мне сердиться? Смеяться-то над вами, шутами, будут, не надо мной.
-- Как так?
-- Что?
-- Смеяться будут?
-- А что -- радоваться?
-- Да разве не бывает так -- старики сходются...
-- Бывает, бывает. Давай завтра приходи в обед... Я ее позову
пораньше, обговорю с ей сперва, а ты попозже, к обеду, приходи. Бывает так,
бывает. Сколько угодно! Я поговорю с ей, не беспокойся. Поговорю.
Старик Глухов ушел от Малышевой с неясным чувством. Какой-то подвох
чуял со стороны Малышихи. Странная какая-то старуха, ей-богу. Чего-то все
нервничает, злится. Всех бы она переделала, перекроила... Всех бы она учила
жить, всех бы судила. Старик даже подумал: не вернуться ли да не сказать ей,
что -- не надо никакой ее помощи, сам как-нибудь управлюсь. Даже
остановился и постоял. И решил, что -- ладно, черт с ней, пусть поговорит. У
самого все равно не так выйдет -- не сумеет ладом поговорить. Пусть
злится, а дело пусть сделает.
На другой день у старушек -- Малышевой и Отавиной -- состоялось
свидание. И состоялся разговор.
Отавиха пришла к Малышевой, первым делом глянула в передний угол (нет
ли иконки?), скромно присела на краешек плюшевого дивана. Поздоровалась.
-- Я чего призвала тебя, -- сразу начала Малышиха. -- Глухова старика
знаешь?
-- Емельян Егорыча? Знаю, как же. У его трех сынов убило...
-- Так вот он хочет на тебе жениться, -- Малышева отчеканила слова,
как семь аккуратных пельменей загнула. -- Ты согласна?
-- Свят, свят, свят! -- перекрестилась Отавиха. -- Да он что?!
-- А что? -- как-то даже развеселилась Малышиха. -- Вы одинокие... Ты
подумай, подумай сперва, не торопись отвечать. Он такой же козел, как все,
но поможет дожить остаток жизни. Как сама-то думаешь? Избу говорит, можно
пока не продавать, можно заколотить; если уживетесь, тогда уж можно, мол,
продать, а деньги -- на книжку. Как думаешь-то?
-- Да как я могу думать? -- искренне не знала старуха Отавина. -- У
меня и думы-то все из головы убежали. Как же -- с бухты-барахты -- выходи
замуж, -- Отавиха мелко, искренне посмеялась. -- Эдак-то рассудка можно
лишиться. Вот так невеста!
-- Ну, и он тоже -- жених. Как все же?
-- Да погоди ты, Сергевна, не колготись, дай с духом собраться...
-- Он придет счас. За ответом.
-- Эка! -- Отавиха даже привстала с дивана и поглядела на дверь. И
опять села. -- Вот задача-то!
-- Ну, я гляжу, ты уж почти согласная.
Старуха Отавина вдруг серьезно задумалась.
-- Я тебе так скажу, Сергевна: он старик ничего, не пьет, не
богохульничает особо, я не слышала. Только... -- Отавина посмотрела на
сваху. -- Так-то бы оно -- што? Бывают -- сходются, старики, живут...
-- Бывает.
-- А ну-ка да он ночами приставать станет?
Малышева даже рот открыла.
-- Как?
-- А как? Так. Они знаешь какие! Перьво-наперьво я бы желала знать и
быть в надежде, што он приставать не станет. И штоб не матершинничал. Табак
курит... Ну, тут уж... все курют, тут не укоротишь.
-- Так ты согласная? -- изумилась Малышева.
-- Погоди-ка, не гони-ка коней. Я вот и говорю: много у меня всяких
условиев получается. То -- нельзя, это -- нельзя... А старик подумает да и
скажет: "Чего же тада и можно-то?" И все наше сватовство-то само собой и
распадется, -- Отавиха опять мелко засмеялась. -- Вот не думала, не
гадала... Господи, господи. Оно бы -- так-то чего? У меня вон товарка моя
задушевная бывшая в Буланихе, где я раньше жила, тоже вот так вот: пришел
старик, тары-бары, а потоми говорит: "Давай, мол, Кузьмовна, вместе жить".
И жили. Он, правда, уж умер года два как... А она живет в его доме. И
хорошо жили, я знаю. Сколько?.. Годов пять жили. Ничо, не обижал ее. К
концу-то жизни люди умней делаются. Счас вон... поглядишь на нонешних-то...
господи, господи!.. Поглядишь, и ничего не скажешь. Оно бы, знамо, и мне в
покое бы дожить да в тепле... Избенка-то у меня вся прохудилась, рада, что
уж зима кончилась -- никак ее не натопишь. Топишь-топишь, топишь-топишь, а
все как под решетом.
-- А к дочери-то почему не едешь?
-- Куда-а! Сами ютятся там на пятачке... Жила. Внуки-то маленькие были,
жила. Измучилась. Все измучились. А теперь уж ребятишки-то в школу пошли,
так я уж рада-радешенька, хоть мне эту-то избенку купили. Свой-то дом в
Буланихе я продала. Когда дочь-то замуж-то вышла, продала. Крестовый дом
был, сто лет ишо простоит. Продала, што сделаешь. Им на капиратив надо, а
где взять? Он с армии демобилизовался, зять-то, моя тоже -- техникум только
закончила. Давай, мол, мама, продадим дом. А тебе, мол, потом купим, если с
нами жить не захочешь. Вот и жила, ребятишек вынянчила, а потом уж -- нет,
давайте, говорю, покупайте мне хоть маленькую избушку. Не могу в городе, с
души воротит. Ну помялись, помялись, нашли денег на избу. В Буланихе-то
постройки дорогие, здесь подешевле, вот я здесь и оказалась. Оно бы,
конешно, так-то... на старости-то лет... в тепле бы пожить... Не мешало бы.
Старик Глухов знал, что разговор у старух состоится, но какой -- не
ведал. На всякий случай он надел новый пиджак, прихватил бутылочку наливки,
туесок меду и пошел к Малышевой.
Пришел... Поздоровался. Смутился чего-то, поставил на стол бутылку,
туесок... Полез за кисетом.
-- Ты погоди с бутылкой-то, погоди, -- сказала Малышиха. -- Не
торопись.
У старика упало сердце. А он уж крепко настроился на совместную жизнь
с Отавиной, все продумал -- выходило все хорошо. Что же?
-- Выслушала я вас обоих... Конечно, эта ваша личная жизнь, вы можете
сходиться... Люди с ума сходят, и то ничего. Но хочу все же вас спросить:
как вам не совестно? А? -- Малышева бросала эти слова в лицо Глухову и
Отавиной. С какой-то необъяснимой жестокостью, от всего сердца, наболевшего
тайной какой-то болью, бросала. Бросала и бросала, как ни краснели, ни
вертелись на месте, как ни страдали эти, потерявшие всякую совесть жених и
невеста. -- Как же вы после этого на белый свет глядеть будете? А? Да люди
всю жизнь живут одинокие... Я всю жизнь живу одинокая, с двадцати трех лет
одинокая... А что, ко мне не сватались? Сватались. Не ходили по ночам, не
стучали в окошко? Ходили. Стучали. Ты, Глухов, не приходил ко мне в
сельсовет, не говорил, что жить без меня не можешь? Не приходил? Ну-ка,
скажи.
Глухов готов был сквозь землю провалиться.
-- Я по дурости... выпимши был, -- признался он. -- Я не сватался...
Чего ты? Зря-то. Я, мол, в те годы, когда-то...
-- По дурости! А теперь он умный стал -- в семьдесят лет жениться
надумал. Умник. А ты-то, ты-то!.. "Посмотрю, подумаю... в тепле пожить". Эх
ты, богомольница! Туда же... На других пальцем показываете -- грех. А сами?
Какой же вы пример подаете молодым! Вы об этом подумали? Вы свою
ответственность перед народом понимаете? -- Малышиха постучала сухими
костяшками пальцев по столу. -- Задумались вы над этим? Нет, не задумались.
Эгоисты. Народ сил своих не жалеет -- трудится, а вы -- со свадьбой
затеетесь... на выпивку людей соблазнять и на легкие отношения.
Бессовестные.
-- Да какая свадьба?! -- воскликнул Глухов. Отавиха, та слова не могла
вымолвить. -- Сошлись бы потихоньку, и все. Какая свадьба?
-- Совсем, как... подзаборники. Тьфу! Животный.
-- Ну, это!.. знаешь! -- взорвался старик. -- Пошла ты к... -- и
выругался матерно. И вышел вон, крепко хлопнув дверью.
А за ним следом вышла и Отавиха. Какой -- вышли, вылетели, как
ошпаренные. За воротами, не глядя друг на друга, устремились в разные
стороны, хоть обоим надо одним переулком идти -- до росстани.
Старик Глухов дал по селу хорошего кругаля и пришел домой. И плевался,
и матерился, места не мог найти... Сгоряча даже подумал: "Подожгу стервозу
такую".
Он, конечно, не поджег Малышеву. Но ходить к ней зарекся. А когда
встречал ее на улице, отворачивался. Не здоровался.
А Отавиха в город ездила, в церковь, -- грех замаливать. Очень страдала
старуха, встречаться с Малышевой избегала.
Малышева же никому, ни одному человеку в селе не рассказала про
редкостное сватовство. И Глухов, и Отавиха ждали, что она всем расскажет.
Нет, не рассказала.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Билетик на второй сеанс

Последнее время что-то совсем неладно было на душе у Тимофея Худякова
-- опостылело все на свете. Так бы вот встал на четвереньки и зарычал бы, и
залаял, и головой бы замотал. Может, заплакал бы.
Пил со сторожем у себя на складе (он был кладовщиком перевалочной
товарной базы) -- не брало. Не то что не брало -- легче не делалось.
-- С чего эт тебя так? -- притворно сочувствовал сторож Ермолай.
Тимофей понимал притворство Ермолая, но все равно жаловался:
-- Судьба-сучка... -- и дальше сложно: -- Чтоб у ней голова не
качалась... Чтоб сухари в сумке не мялись... -- Тимофей, когда у него
болела душа, умел ругаться сладостно и сложно, точно плел на кого-то,
ненавистного, многожильный ременный бич. Ругать судьбу до страсти хотелось,
и поэтому было еще "двенадцать апостолов", "осиновый кол в бугорок", "мама
крестителя" -- много. Даже Ермолай изумлялся:
-- Забрало тебя!
-- Заберет, когда она, сучка, так со мной обошлась.
-- Ну, если уж тебе на судьбу обидеться, то... не знаю. Чего тебе не
хватает-то? В доме-то всего невпроворот.
Тимофею не хотелось объяснять дураку-сторожу, отчего болит душа. Да и
не понимал он. Сам не понимал. В доме действительно все есть, детей выучил
в институтах... Было время, гордился, что жить умеет, теперь тосковал и
злился. А сторож думал про себя: "Совесть тебя, дьявола, заела: хапал всю
жизнь, воровал... И не попался ни разу, паразит!"
-- Разлад, Ермоха... Полный разлад в душе. Сам не знаю отчего.
-- Пройдет.
Не проходило.
В тот день, в субботу (он весь какой-то вышел, день, нараскосяк),
Тимофей опечатал склад, опять выпили со сторожем, и Тимофей пошел домой.
Домой не хотелось -- там тоже тоска, еще хуже: жена начнет нудить.
Была осень после дождей. Несильно дул сырой ветер, морщил лужи. А небо
с закатного края прояснилось, выглянуло солнце. Окна в избах загорелись
холодным желтым огнем. Холодно, тоскливо. И как-то противно ясно...
Тимофей думал: "Вот -- жил, подошел к концу... Этот остаток в
десять-двенадцать лет, это уже не жизнь, а так -- обглоданный мосол под
крыльцом -- лежит, а к чему? Да и вся-то жизнь, как раздумаешься, -- тьфу!
Вертелся всю жизнь, ловчил, дом крестовый рубил, всю жизнь всякими правдами
и неправдами доставал то то, то это... А Ермоха, например, всю жизнь прожил
валиком -- рыбачил себе в удовольствие: ни горя, ни заботы. А червей вместе
будем кормить. Но Ермоха хоть какую-нибудь радость знал, а тут -- как циркач
на проволоке: пройти прошел, а коленки трясутся".
Шел Тимофей, думал... И взял да свернул в знакомый переулок. Жила в том
знакомом переулке Поля Тепляшина. Когда-то давно Тимофей с Полей "крутили"
преступную любовь. Были скандалы, битье окон, позор. Жена Тимофея, Гутя,
семь лет отчаянно боролась с Полей за Тимоху. Гутю хвалили в деревне, она
гордилась и учила молодых баб, какие оказывались в ее положении:
-- Он к сударушке, а ты -- со стяжком -- под окошки к им. Да по
окошкам-то, по окошкам-то -- стяжком-то...
Бывала в деревне такая любовь -- со стяжками. Теперь лучше --
разошлись, и все. Раньше годами лютовали.
С Тимохиной любовью тогда все само собой утряслось: у вдовы Поли подрос
сын Колька, Николай Петрович, и стал гонять Тимофея от матери. Тимофей
набычился -- к Поле:
-- Уйми сосуна!
А та вдруг залепила:
-- Пошел ты!.. Чего я, сына на тебя променяю? На -- выкуси.
Тимофей хотел разок покуражиться, но нарвался на молодой Колькин кулак
и после этого перестал туда ходить. Самое дурацкое положение настало потом:
обе женщины, Поля и Гутя, вдруг подружились, и вместе смеялись над Тимохой.
-- Как там сударчик-то мой поживает? -- принародно спрашивала Поля.
Гутя смеялась:
-- На печке -- клопов давит.
Мстили, что ли.
Тимоха тогда же налетел на законную жену, но получил отпор на этот раз
от своих детей.
Спроси сейчас Тимофей, зачем он идет к Поле, он не сказал бы. Не знал.
Поля удивилась.
-- Вона!.. Вот так гость. Зачем это?
-- А что? Что ты, заразная, что ли, что тебя обходить надо? Посидим по
старой памяти, выпьем вот... -- у Тимофея была с собой бутылка, он ее
поставил на стол. -- Спомним былое...
-- Было бы чего!
Поля стала старая, некрасивая. Тимофей со злости подумал: "Она
красивой-то и не была сроду". Стало вдруг жалко себя.
-- Хошь, анекдот один расскажу?
-- Вона!
-- Чего ты, как попка, заладила: "вона! вона!" Как дикари, честное
слово. Ну, зашел... Ну и что? Глупые вы какие-то, бабы, честное слово!
-- Чего же ходите -- к глупым-то?
-- А где вас, умных-то, взять? Так и меняешь -- шило на мыло.
-- Небось ревизия была -- злой-то?
-- На меня еще такой ревизор не родился...
-- Оно видно.
Тимофей выпил стакан -- закусить чем-нибудь не спросил, Поля не
предложила. Зато и он Полю не пригласил с собой выпить.
-- Слушай анекдот. Приехал один мужик в город, идет по улице... А сам
доходной-доходной -- мужик-то. Но все-таки думает: где бы тут подцепить
какую-нито? Слыхал, значит, про городских-то, ну и мысли-то заиграли. И тут
подходит к нему одна -- гладкая вся, тут -- полна пазуха, вежливая.
"Пойдемте ко мне, я тут близко живу". Мужик радешенький -- сама навялилась.
Приходит. Она говорит: "Раздевайтесь, я счас приду". А сама -- в другую
комнату. Ну, он разделся, сидит. Ждет. А она выводит детей малых и говорит
им: "Вот, детки, если не будете хорошо кушать, будете такие же худые, как
вот этот дядя".
Полю эта история не рассмешила. Тимофею тоже было не смешно. А днем,
когда рассказали, смеялся с шоферами, и подумал еще, что историйка
поучительная.
-- К чему эт ты? -- спросила Поля.
Тимофей пояснил:
-- Точно так со мной выкинула судьба-сучка. Живи, мол, Тимофей!.. Раз
башка есть на плечах -- живи, никого не бойся! Ну, Тимофей и разлысил
лоб...
-- Жил бы честно, никого бы и не боялся.
Это она больно уела.
Тимофей стал соображать, как бы ее тоже побольней укусить.
-- Не знаешь, кто это вот тут, -- показал на кровать, -- честно с чужим
мужиком миловался? Не приходилось слышать?
-- Приходилось. А тебе не приходилось слышать, кто на этом же самом
месте от живой жены с чужой бабой миловался? Я одинокая была, вдова, а ты
семейный. Поганец ты...
Тимофей еще выпил. Вот теперь он, кажется, все понял: жалко себя,
жалко свою прожитую жизнь. Не вышло жизни.
-- Сказка про белого бычка у нас получается, Поля...
Поля засмеялась.
-- Чего смеешься? -- спросил Тимофей.
-- А чего мне не посмеяться?
-- Не надо... Тебе не личит -- зубы кривые.
-- А ведь когда-то не замечал...
-- Замечал, почему не замечал, только... Эхма! Что ведь и обидно-то,
дорогуша моя: кому дак все в жизни -- и образование, и оклад дармовой, и
сударка пригожая, с сахарными зубами. А Тимохе, ему с кривинкой сойдет, с
гнильцой...
-- Во змей-то! -- изумилась Поля. -- Козел вонючий. Ну-ка забирай свою
бутылку -- и чтоб духу твоего тут не было! А то возьму ухват вон да по
башке-то по умной... Умник!
Тимофей аккуратно надел на бутылку железненькую косыночку, устроил
бутылку во внутренний карман пиджака и, не торопясь, пошел прочь. Стало
вроде малость полегче. Но хотелось еще кому-нибудь досадить. Кому-нибудь
также бы вот спокойно, тихо наговорить бы гадостей.
Пришел он домой, а дома, в прихожей избе, склонившись локотком на
стол, сидит... Николай-угодник. По всем описаниям, по всем рассказам --
вылитый Николай-угодник: белый, невысокого росточка, игрушечный старичочек.
Сидит, головку склонил, смотрит ласково. Больше никого в доме нет.
-- Ну, здравствуй, Тимофей, -- говорит.
Тимофей глянул кругом... И вдруг бухнулся в ноги старичку. И, стараясь
тоже ласково, тоже кротко и благостно, сказал тихо:
-- Здорово, Николай-угодничек. Я сразу тебя узнал, батюшка.
Угодник весь как-то встрепенулся, удивился, засмеялся мелко, погрозил
пальцем.
-- Пьяненький?
-- А -- есть маленько! -- с отчаянной какой-то веселостью, с любовью
продолжал Тимофей. -- С тоски больше... не обессудь, батюшка. С тоски.
Шибко-то не загуливаюсь, Ребятишек теперь вырастил -- чего, думаю, теперь не
попить? Какой ты, батюшка, седенький... А чего пришел-то?
Угодник поморгал ясными глазами... Опять посмеялся.
-- С чего тоска-то?
-- Тоска-то? А бог ее знает! Не верим больше -- вот и тоска. В
боженьку-то перестали верить, вот она и навалилась, матушка. Церквы
позакрывали, матершинничаем, блудим... Вот она и тоска.
-- А ты веровал ли когда?
-- Батюшка!.. Вот те крест: маленький был, веровал. В рождество Христа
славить ходил. Не приди большевики, я бы и теперь, может, верил бы.
-- Сам-то не коммунист?
-- Откуда! Я бы, может, и коммунистом стал -- перед тобой-то чего
лукавить! -- но был у меня тесть -- ни дна бы ему, ни покрышки! -- его в
тридцатом году раскулачили...
-- Ну.
-- Ну, я с той поры и завязал рот тряпочкой и не заикался никогда.
Угодник больше того удивился. Горько удивился.
-- Ты что, Тимофей?
-- Как на духу батюшка! Дак ты чего пришел-то? К добру или к худу --
как понимать-то?
Угодник потрогал маленькой сморщенной ладонью белую бородку.
-- Чего пришел... Да вот попроведать вас, окаянных, пришел. Ты,
однако, подымись с колен-то.
-- Постою! Чего мне не постоять? Не отсохнут. Что, батюшка, так вот
походишь, поглядишь по свету-то: испаскудился народишко?
-- Маленько есть. Значит, говоришь, тесть тебе перешел дорогу?
-- Перешел. Да он и кулаком-то, по правде сказать, никогда не был, так
-- заупрямился тогда, с колхозами-то, нашумел, натрепался где-то... Трепач
он был, тесть-то. Дурак дураком. Ботало коровье. Жил, правда, крепко. А я
середнячишко был... мне бы в партию большевиков-то можно бы...
-- И что же он, тесть-то?
-- Отпыхтел свое, пришел. Я его так и не видел -- далеко живем друг от
друга. У сына он живет, балда старая. А сын далеко где-то. Так, говоришь,
испаскудился народишко?
-- Здорово испаскудился, -- серьезно сказал Угодник.
-- Совсем никудышный стал народ! -- подхватил Тимофей. -- Пьют,
воруют... Я и то приворовываю на складе. Знамо, грех, но поглядишь кругом-то
-- господи-господи, что делается!
-- Приворовываешь?
-- Приворовываю, батюшка. Ребятишек вон выучил -- на какие бы шиши,
так-то? Батюшка... -- Тимофей весь собрался, подполз поближе. -- Чего я
тебя хотел попросить...
-- Ну?
-- Ты там к господу нашему, Исусу Христу, близко сидишь... К деве
Марии... Посоветуйтесь там сообча да и... это... Шибко уж жалко, батюшка! До
того жалко, сердце обмирает. Ведь я мужик-то неглупый, ведь у меня
грамотешки-то совсем почти нету, а я вон каких молодцев обвожу вокруг
пальца...
-- Не пойму я.
-- Родиться бы мне ишо разок! А? Пусть это не считается, что прожил,
-- родите-ка вы меня шло разок. А?
Угодник опять невольно рассмеялся.
-- То жалуется -- тоска, а то... Ну и сукин ты сын, Тимоха!
-- Да потому я жалуюсь, что жизнь-то не вышла! -- Тимофей готов был
заплакать злыми слезами. -- Ты вот смеешься, а мало тут смешного, батюшка,
одна грусть-тоска зеленая. Ведь вон на земле-то... хорошо-то как! Разве ж я
не вижу, не понимаю, все понимаю, потому и жалко-то. Тьфу! -- да растереть,
вот и вся моя жизнь.
-- А как бы ты, интересно, жить стал? Другой-то раз...
-- Перво-наперво я б на другой бабе женился. Про любовь даже в Библии
писано, а для меня -- что любовь, что чирей на одном месте, прости, господи,
-- одинаково. Или как все одно килу смолоду нажил -- так и жена мне:
кряхтишь, а носишь. Никудышная бабенка попалась. Дура. Вся в папашу своего.
Хайло разинет и давай -- только и знает. Сундук плетеный, не баба. Из-за
нее больше и приворовываю-то. Жадная!.. Несусветно жадная. А с моей-то
башкой -- мне бы и в начальстве походить тоже бы не мешало... Из меня бы
прокурор, я думаю, неплохой бы получился, -- Тимофей засмотрелся снизу в
святые глаза Угодника. -- Тестюшку, например, своего я б тада так
законопатил, что он бы и по сей день там... За язычину его...
-- Цыть! -- зло сказал старичок. -- Ведь я и есть твой тесть, дьявол
ты! Ворюга. Разуй глаза-то! Допился?
Тимофей, удовлетворенный, поднялся с колен, отряхнул штаны и спокойно
и устало сказал:
-- Гляди-ка, правда -- тесть. Тестюшка! Ну, давай выпьем. Со стречей.
Вишь, за кого я тебя принял...
-- Допился, сукин сын!
-- Все секреты свои рассказал тебе. Тц! Ну, ничего -- знай. Вот ведь
как обознался! Это ж надо так вклепаться... А-я-я-яй.
...Потом, когда выпили, тесть, оскорбленный за себя и за дочь, тыкал
под нос Тимофею опрятный кукиш и твердил скороговоркой:
-- Вот тебе, а не другую жись! Вот тебе -- билетик на второй сеанс!
Ворюга...
А Тимофей, красный, удовлетворенный, повторял:
-- Ах, как я вклепался!.. А-я-я-я-яй! Это ж надо так!
-- Я тебя самого посажу, ворюга!
-- Кто, ты? Господь с тобой! Кто тебе поверит, лишенцу?
-- Вот, вот тебе -- билетик на второй сеанс! Хе-хе-хе! Другой раз жить
собрался!.. На-ка! -- тесть-угодник хотел опять угодить под нос зятю белым
кукишком, но зять вылил ему на голову стакан водки и, пугая, полез в карман
за спичками.
-- Подожгу ведь...
Тесть-угодник вытерся полотенцем и заплакал.
-- Чего ты, Тимоха?.. Над старым-то человеком... Бесстыдник ты!
Дешевка... Приехал к нему, как к доброму...
-- В том-то и дело, что не знаю, -- миролюбиво уже сказал Тимоха. --
Не знаю, тестюшка, не знаю. Я б все честно сказал, только не знаю, чего
такое со мной делается. Пристал, видно, так жить. Насмерть пристал. Укатали
сивку... Жалко. Прожил, как песню спел, а спел плохо. Жалко -- песня-то была
хорошая. Прости за комедию-то. Прости великодушно.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Боря

В палату привели новенького. Здоровенный парень, полный, даже с
брюшком, красивый, лет двадцати семи, но с разумом двухлетнего ребенка. Он
сразу с порога заулыбался и всем громко сказал:
-- Пивет, пивет!
Многие, кто лежал тут уже не первый раз, знали этого парня. Боря. Живет
у базара с отцом и матерью, в воскресные дни, когда народу на базаре много,
открывает окно и лает на людей, не зло лает -- весело. Он вообще добрый.
-- Пивет, Боря, пивет! Ты зачем сюда? Чего опять натворил?
Няня, устраивая Боре постель, рассказывает:
-- Матерю с отцом разогнал наш Боря.
-- Ты што же это, Боря?! Мать с отцом побил?
Боря зажмуривает глаза и энергично трясет головой:
-- Босе не бу, не бу, не бу!.. -- больше не будет.
-- За што он их?
-- Розу не купили! Стал просить матерю -- купи ему розу, и все.
-- Босе не бу, не бу!
-- Ложись теперь и лежи. "Не бу!"
-- А мама пидет? -- пугается Боря, когда няня уходит.
-- Мама пидет, пидет, -- успокаивают его больные. -- Сам разогнал, а
теперь -- мама.
В палате стало несколько оживленнее. С дурачками, я заметил, много
легче, интереснее, чем с каким-нибудь умницей, у которого из головы не
идет, что он -- умница. И еще: дурачки, сколько я их видел, всегда почти
люди добрые, и их жалко, и неизбежно тянет пофилософствовать. Чтоб не
философствовать в конце -- это всегда плохо, -- скажу теперь, какими
примерно мыслями я закончил свои наблюдения за Борей (сказать все-таки
охота). Я думал: "Что же жизнь -- комедия или трагедия?" Несколько красиво
написалось, но мысль по-серьезному уперлась сюда; комедия или тихая, жуткая
трагедия, в которой все мы -- от Наполеона до Бори -- неуклюжие, тупые
актеры, особенно Наполеон со скрещенными руками и треуголкой. Зря все-таки
воскликнули: "Не жалеть надо человека!.." Это тоже -- от неловкой, весьма
горделивой позы. Уважать -- да. Только ведь уважение -- это дело наживное,
приходит с культурой. Жалость -- это выше нас, мудрее наших библиотек...
Мать -- самое уважаемое, что ни есть в жизни, самое родное -- вся состоит
из жалости. Она любит свое дитя, уважает, ревнует, хочет ему добра -- много
всякого, но неизменно, всю жизнь -- жалеет. Тут Природа распорядилась за
нас. Отними-ка у нее жалость, оставь ей высшее образование, умение
воспитывать, уважение... Оставь ей все, а отними жалость, и жизнь в три
недели превратится во всесветный бардак. Отчего народ поднимается весь в
гневе, когда на пороге враг? Оттого, что всем жалко всех матерей, детей,
родную землю. Жалко! Можете не соглашаться, только и я знаю -- и про святой
долг, и про честь, и достоинство, и т.п. Но еще -- в огромной мере -- жалко.
Ну, самая пора вернуться к Боре. Я не специально наблюдал за ним, но
думал о нем много. Целыми днями в палате, в коридоре только и слышалось:
-- Пиве-ет! А мама?.. Пидет?
-- Придет, Боря, придет, куда она денется. Пусть хоть маленько отдохнет
от тебя.
Боря смеется, счастливый, что мама придет.
-- Атобус, атобус?.. Да?
-- На автобусе, да.
Даже когда мы отходим ко сну, Боря все спрашивает:
-- Мама пидет?
Он никому не надоедает. Уколы переносит стойко, только сильно жмурится
и изумленно говорит:
-- Больно!
И потом с восторгом всем говорит, что было больно.
Над ним не смеются, охотно отвечают, что мама "придет, придет" --
больше, сложнее Боря спрашивать не умеет.
Один раз я провел, как я теперь понимаю, тоже довольно неуклюжий
эксперимент. Боря сидел на скамеечке во дворе... Я подсел рядом, позвал:
-- Боря.
Боря повернулся ко мне, а я стал внимательно глядеть ему в глаза. Долго
глядел... Я хотел понять: есть ли там хоть искра разума или он угас давно,
совсем? Боря тоже глядел на меня. И я не наткнулся -- как это бывает с
людьми здравыми -- ни на какую мысль, которую бы я прочел в его глазах, ни
на какой молчаливый вопрос, ни на какое недоумение, на что мы, смотрящие
здравым в глаза, немедленно тоже молча отвечаем -- недоумением, презрением,
вызывающим: "Ну?" В глазах Бори всеобъемлющая, спокойная
доброжелательность, какая бывает у мудрых стариков. Мне стало не по себе.
-- Мама пидет, -- сказал я, и стало совсем стыдно. А встать и уйти
сразу -- тоже стыдно.
-- Мама пидет? Да? -- Боря засмеялся, счастливый.
-- Пидет мама, пидет, -- я оглянулся -- не наблюдает ли кто за мной?
Это было бы ужасно. У всех как-то это легко, походя получается. "Мама пидет,
Боря! Пидет". И все. И идут по своим делам -- курить, умываться, пить
лекарство. Я сидел на скамеечке, точно прирос к ней, не отваживался еще раз
сказать: "Мама пидет". И уйти тоже не мог -- мне казалось, что услышу --
самое оскорбительное, самое уничтожающее, что есть в запасе у человека, --
смех в спину себе.
-- Атобус? Да?
-- Да, да -- на автобусе приедет, -- говорил я и отводил глаза в
сторону.
-- Пивет! -- воскликнул Боря и пожал мне руку. Хоть умри, мне
казалось, что он издевается надо мной. Я встал и ушел в палату. И потом
незаметно следил за Борей -- не смеется ли он, глядя на меня со своей
кровати. Надо осторожней с этим народом.
Боря умеет подолгу неподвижно сидеть на скамеечке... Сидит, задумчиво
смотрит перед собой. Я в такие минуты гляжу на него со стороны и упорно
думаю: неужели он злиться умеет? Устроил же скандалевич дома из-за того, что
ему не купили розу. Расплакался, начал стулья кидать, мать подвернулась --
мать толканул, отца... Тогда почему же он -- недоумок? Это вполне разумное
решение вопроса: вымещать на близких досаду, мы все так делаем. Или он не
понимает, что сделал? Досаду чувствует, а обиду как следует причинить не
умеет...
В соседней палате объявился некий псих с длинными руками, узколобый. Я
боюсь чиновников, продавцов и вот таких, как этот горилла. А они каким-то
чутьем угадывают, кто их боится. Однажды один чиновник снисходительно, чуть
грустно улыбаясь, часа два рассказывал мне, как ему сюда вот, в шею, угодила
кулацкая пуля... "Хорошо, что рикошетом, а то бы... Так что если думают,
что мы только за столами сидеть умеем, то..." И я напрягался изо всех сил,
всячески показывал, что верю ему, что мне очень интересно все это.
Горилла сразу же, как пришел, заарканил меня в коридоре и долго, бурно
рассказывал, как он врезал теще, соседу, жене... Что у него паспорт в
милиции. "Я пацан с веселой душой, я не люблю, когда они начинают мне..."
Как-то горилла зашел в нашу палату, хохочет.
-- Этот, дурак ваш... дал ему сигарету: ешь, говорю, сладкая. Всю
съел!
Мы молчали. Когда вот так вот является хам, крупный хам, и говорит со
смехом, что он только что сделал гадость, то всем становится горько. И
молчат. Молчат потому, что разговаривать бесполезно. Тут надо сразу бить
табуреткой по голове -- единственный способ сказать хаму, что он сделал
нехорошо. Но возню тут, в палате, с ним никто не собирается затевать. Он бы
с удовольствием затеял. Один преждевременный старичок, осведомитель по
склонности души, пошел к сестре и рассказал, что "пацан с веселой душой"
заставил Борю съесть сигарету. Сестра нашла "пацана" и стала отчитывать.
"Пацан" обругал ее матом. Сестра -- к врачу. Распоряжение врача: выписать
за нарушение режима.
"Пацан" уходил из больницы, когда все были во дворе.
-- До свиданья, урки с мыльного завода! -- громко попрощался он. И
засмеялся. Не знаю, не стану утверждать, но, по-моему, наши самые далекие
предки очень много смеялись.
Больница наша -- за городом, до автобуса идти километра два леском.
Четверо, кто полегче на ногу и понадежней в плечах, поднялись и пошли
наперерез "пацану с веселой душой".
Через минут двадцать они вернулись, слегка драные, но довольные. У
одного надолго, наверно, зажмурился левый глаз.
Четверо негромко делились впечатлениями.
-- Здоровый!..
-- Орал?
-- Матерился. Права качать начал, рубашку на себе порвал, доказывал,
что он блатной.
На крыльце появляется Боря и к кому-то опять бросается с протянутой
рукой.
-- Пиве-ет!
-- Пивет, Боря, пивет.
-- А мама пидет?
-- Пидет, пидет.
Жарко. Хоть бы маленький ветерок, хоть бы как-нибудь расколыхать этот
душный покой... Скорей бы отсюда -- куда-нибудь!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Даешь сердце!

Дня за три до Нового года, глухой морозной ночью, в селе Николаевке,
качнув стылую тишину, гулко ахнули два выстрела. Раз за разом... Из
крупнокалиберного ружья. И кто-то крикнул:
-- Даешь сердце!
Эхо выстрелов долго гуляло над селом. Залаяли собаки.
Утром выяснилось: стрелял ветфельдшер Александр Иванович Козулин.
Ветфельдшер Козулин жил в этом селе всего полгода. Но даже когда он
только появился, он не вызвал у николаевцев никакого к себе интереса. На
редкость незаметный человек. Лет пятидесяти, полный, рыхлый... Ходил,
однако, скоро. И смотрел вниз. Торопливо здоровался и тотчас опускал глаза.
Разговаривал мало, тихо, неразборчиво и все как будто чего-то стыдился.
Точно знал про людей какую-то тайну и боялся, что выдаст себя, если будет
смотреть им в глаза. Не из страха за себя, а из стыда и деликатности. Он
даже бабам не понравился, хоть они уважают мужиков трезвых и тихих. Еще не
нравилось, что он -- одинок. Почему одинок, никто не знал, но только это
нехорошо -- в пятьдесят лет ни семьи, никого.
И вот этот-то человек выскочил за полночь из дома и дважды саданул из
ружья в небо. И закричал про сердце.
Недоумевали.
В полдень на ветучасток к Козулину приехал грузный, с красным,
обветренным лицом участковый милиционер.
-- Здравствуй, товарищ Козулин!
Козулин удивленно посмотрел на милиционера.
-- Здравствуйте.
-- Надо будет... это... проехать в сельсовет. Протокол составить.
Козулин виновато поискал что-то глазами на полу.
-- Какой протокол? Для чего?
-- Что?
-- Протокол-то зачем? Я не понял.
-- Стреляли вчера? Вернее, ночью.
-- Стрелял.
-- Вот надо протокол составить. Предсельсовета хочет это...
побеседовать с вами. Чего стрельбу-то открыли? Испугались, что ль, кого?
-- Да нет... Победа большая в науке, я отсалютовал.
Участковый с искренним интересом, весело смотрел на фельдшера.
-- Какая победа?
-- В науке.
-- Ну?
-- Я отсалютовал. А что тут такого? Я -- от радости.
-- Салют в Москве производят, -- назидательно пояснил участковый. -- А
здесь -- это нарушение общественного порядка. Мы боремся с этим.
Козулин снял халат, надел пальто, шапку и видом своим показал, что он
готов ехать объясняться.
У ворот ветучастка стоял мотоцикл с коляской.
Предсельсовета ждал их.
-- Это, оказывается, ночью-то, салют был, -- заговорил участковый и
опять весело посмотрел на Козулина. -- Мне вот товарищ Козюлин объяснил...
-- Козулин, -- поправил фельдшер,
-- А?
-- Правильно -- Козулин.
-- А какая раз... А-а! -- понял участковый и засмеялся. И тяжело сел в
большое кожаное кресло. И вынул из планшета бланк протокола. -- Извиняюсь,
я без умысла.
Председатель скрипнул хромовыми сапогами, поправил рукой ремень
гимнастерки (из другого рукава свисала аккуратная лакированная ладонь
протеза), пригласил фельдшера:
-- Садись, товарищ Козулин.
Козулин тоже сел в глубокое кресло.
-- Так что случилось-то? Почему стрельба была?
-- Вчера в Кейптауне человеку пересадили сердце, -- торжественно
произнес Козулин. И замолчал. Председатель и участковый ждали -- что дальше?
-- От мертвого человека -- живому, -- досказал Козулин.
У участкового вытянулось лицо.
-- Что, что?
-- Живому человеку пересадили сердце мертвого. Трупа.
-- Что, взяли выкопали труп и...
-- Да зачем же выкапывать, если человек только умер! -- раздраженно
воскликнул Козулин. -- Они оба в больнице были, но один умер...
-- Ну, это бывает, бывает, -- снисходительно согласился председатель,
-- пересаживают отдельные органы. Почки... и другие.
-- Другие -- да, а сердце впервые. Это же -- сердце!
-- Я не вижу прямой связи между этим... патологическим случаем и двумя
выстрелами в ночное время, -- строго заметил председатель.
-- Я обрадовался... Я был ошеломлен, когда услышал, мне попалось на
глаза ружье, я выбежал во двор и выстрелил...
-- В ночное время.
-- А что тут такого?
-- Что? Нарушение общественного порядка трудящихся.
-- Во сколько это было? -- строго спросил участковый.
-- Не знаю точно. Часа в три.
-- Вы что, до трех часов радио слушаете?
-- Не спалось, слушал...
Участковый многозначительно посмотрел на председателя.
-- Какая это Москва в три часа говорит? -- строго спросил он.
-- "Маяк".
-- "Маяк" всю ночь говорит, -- подтвердил председатель, но внимательно
смотрел на фельдшера. -- Кто вам дал право в три часа ночи булгатить село
выстрелами?
-- Простите, не подумал в тот момент... Я -- шизя.
-- Кто? -- не понял милиционер.
-- Шизя. На меня, знаете, находит... Теряю самоконтроль. -- Фельдшер
как бы в раздумье потрогал лоб, потом глаза -- пальцами. -- Ширво коло
ширво... Зубной порошок и прочее.
Милиционер и председатель недоуменно переглянулись.
-- Простите, -- еще раз сказал фельдшер.
-- Да мы-то простим, товарищ Козулин, -- участливо произнес
председатель, -- а вот как трудящиеся-то? Им, некоторым, вставать в пять
утра. Вы же человек с образованием, вы же должны понимать такие вещи.
-- Кстати, -- по-доброму оживился участковый, -- а чего вы-то
салютовать кинулись? Ведь это не по вашей части победа-то -- вы же
ветеринар. Не кобыле же сердце пересадили.
-- Не смейте так говорить! -- закричал вдруг фельдшер. И покраснел.
Помолчал и тихо и горько спросил: -- Зачем вы так?
Некоторое время все молчали. Первым заговорил председатель.
-- Горячиться не надо. Конечно, это большое достижение ученых. Дело не
в том, кому пересадили, все мы, в конце концов, животный мир, важно само
достижение. Тем более что это произошло на человеке. Но, товарищ Козулин,
еще раз говорю вам: эта ваша самодеятельность с салютом в ночное время --
грубое нарушение покоя. Мало ли еще будет каких достижений! Вы нам всех
граждан психопатами сделаете. Раз и навсегда запомните это. Кстати, как у
вас с дровами?
Фельдшер растерялся от неожиданного вопроса.
-- Спасибо, пока есть. У меня пока все есть. Мне здесь хорошо. --
Фельдшер мял в руках шапку, хмурился. Ему было стыдно за свой выкрик. Он
посмотрел на участкового. -- Простите меня -- не сдержался...
Участковый смутился.
-- Да ну, чего там...
Председатель засмеялся.
-- Ничего. Кто, как говорят, старое помянет, тому глаз вон.
-- Но кто забудет, -- шутливо погрозил участковый, -- тому два долой!
Протокол составлять не будем, но запомним. Так, товарищ Козулин?
-- При чем тут протокол, -- сказал председатель. -- Интеллигентный
товарищ...
-- Интеллигентный-то интеллигентный... а дойдет до наших в отделении...
-- Мы вас не задерживаем, товарищ Козулин, -- сказал председатель. --
Идите работайте. Заходите, если что понадобится.
-- Спасибо. -- Фельдшер поднялся, надел шапку, пошел к выходу
На пороге остановился... Обернулся. И вдруг сморщился, закрыл глаза и
неожиданно громко -- как перед батальоном -- протяжно скомандовал:
-- Рр-а-вняйсь! С'ирра-a!
Потом потрогал лоб и глаза и сказал тихо:
-- Опять нашло... До свидания. -- И вышел.
Милиционер и председатель еще некоторое время сидели, глядя на дверь.
Потом участковый тяжело перевалился в кресле к окну, посмотрел, как фельдшер
уходит по улице.
-- У нас таких звали: контуженный пыльным мешком из-за угла, -- сказал
он.
Председатель тоже смотрел в окно.
Ветфельдшер Козулин шел, как всегда, скоро. Смотрел вниз.
-- Ружье-то надо забрать у него, -- сказал председатель. -- А то черт
его знает...
Участковый хэкнул.
-- Ты что, думаешь, он, правда, "с приветом"?
-- А что?
-- Придуривается! Я по глазам вижу...
-- Зачем? -- не понял председатель. -- Для чего ему? Сейчас-то?..
-- Ну как же -- никакой ответственности. А вот спроси сейчас справку --
нету. Голову даю на отсечение: никакой справки, что он шизя, нету. А билет
есть. Ты говоришь: ружье... У него наверняка охотничий билет есть. Давай на
спор: сейчас поеду, проверю -- билет есть. И взносы уплачены. Давай?
-- Все же я не пойму: для чего ему надо на себя наговаривать?
Участковый засмеялся.
-- Да просто так -- на всякий случай. Мало ли -- коснись: что, чего?
-- я шизя. Знаем мы эти штучки!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Далекие зимние вечера

Под Москвой идут тяжелые бои...

А на окраине далекой сибирской деревеньки крикливая ребятня с раннего
утра режется в бабки. Сумки с книжками валяются в стороне.
Обыгрывает всех знаменитый Мишка Босовило -- коренастый малый в
огромной шапке. Его биток, как маленький снаряд, вырывает с кона сразу штук
по пять бабок. Мишка играет спокойно, уверенно. Прежде чем бить по кону, он
снимает с правой руки рукавицу, сморкается по-мужичьи на дорогу,
прищуривает левый глаз... прицеливается... Все, затаив дыхание, горестно
следят за ним. Мишка делает шаг... второй... -- р-р-раз! -- срезал. У Мишки
есть бабушка, а бабушка, говорят, того... поколдовывает. У ребятишек
подозрение, что Мишкин биток заколдован.
Ванька Колокольников проигрался к обеду в пух и прах. Под конец, когда
у него осталась одна бабка, он хотел словчить: заспорил с Гришкой
Коноваловым, что сейчас его, Ванькина, очередь бить. Гришка стал доказывать
свое.
-- А по сопатке хошь? -- спросил Ванька.
-- Да ты же за Петькой бьешь-то?!
-- Нет, ты по сопатке хошь? -- Когда Ваньке нечего говорить, он всегда
так спрашивает.
Их разняли.
Последнюю бабку Ванька выставил с болью, стиснув зубы. И проиграл.
Потом стоял в сторонке злой и мрачный.
-- Мишка, хочешь "Барыню" оторву? -- предложил он Мишке.
-- За сколько? -- спросил Мишка.
-- За пять штук.
-- Даю три.
-- Четыре.
-- Три.
-- Ладно, пупырь, давай три. Скупердяй ты, Мишка!.. Я таких сроду не
видывал. Как тебя еще земля держит?
-- Ничего, держит, -- спокойно сказал Мишка. -- Не хочешь -- не надо.
Сам же напрашиваешься.
Образовали круг. Ванька подбоченился и пошел. В трудные моменты жизни,
когда нужно растрогать человеческие сердца или отвести от себя карающую
руку, Ванька пляшет "Барыню". И как пляшет! Взрослые говорят про него, что
он, чертенок, "от хвоста грудинку отрывает".
Ванька пошел трясогузкой, смешно подкидывая зад. Помахивал над головой
воображаемым платочком и бабьим голоском вскрикивал: "Ух! Ух! Ух ты!" Под
конец Ванька становился на руки и шел, сколько мог, на руках. Все смеялись.
Прошелся Ванька по кругу раз пять, остановился.
-- Давай!
Мишка бросил на снег две бабки.
Ванька опешил.
-- Мы же за три договаривались!
-- Хватит.
Ванька передвинул шапку козырьком на затылок и медленно пошел на
Мишку. Тот изготовился. Ванька неожиданно дал ему головой в живот. Мишка
упал. Заварилась веселая потасовка. Половина была на Ванькиной стороне,
другие -- за Мишку. Образовали кучу малу. Но тут кто-то крикнул:
-- Училка!
Всю кучу ребятишек как ветром сдуло. Похватали сумки -- и кто куда!
Ванька успел схватить с кона несколько бабок, перемахнул через прясло и
вышел на свою улицу. Он был разгорячен дракой. Около дома ему попалась на
глаза снежная баба. Ванька дал ей по уху. Высморкался на дорогу, как Мишка
Босовило, вошел в избу. Запустил сумку под лавку, туда же -- шапку.
Полушубок не стал снимать -- в избе было холодно.
На печке сидела маленькая девочка с большими синими глазами, играла в
куклы. Это сестра Ваньки -- Наташка.
-- Ваня пришел, -- сказала Наташка. -- Ты в школе был?
-- Был, был, -- недовольно ответил Ванька, заглядывая в шкаф.
-- Вань, вам про кого седня рассказывали?
-- Про жаркие страны. -- Ванька заглянул в миску на шестке, в печку. --
Пошамать нечего?
-- Нету, -- сказала Наташка и снова стала наряжать куклу -- деревянную
ложку -- в разноцветные лоскута. Запела тоненьким голоском:

Ох, сронила колечко-о
С правой руки-и!
Забилось сердечко
По милом дружке-е...

Наташка пела песню на манер колыбельной, но мелодии ее -- невыносимо
тяжкой и заунывной -- не искажала. Ванька сидел у стола и смотрел в окно.

Ох, сказали, мил помер --
Во гробе-е лежи-ит,
В глубокой могилке-е
Землею зарыт.

Ванька нахмурился и стал водить грязным пальцем по синим клеточкам
клеенки.
Голос Наташки, как чистый ручеек, льется сверху в синюю пустоту избы.

Ох, надену я платье-е,
К милому пойду-у,
А месяц укажет
Дорожку к нему-у...

-- Хватит тебе... распелась, -- сказал Ванька. -- Спой лучше про
Хаз-Булата.
Наташа запела:

Хаз-Булат удало-ой...

Но тут же оборвала:
-- Не хочу про Хаз-Булата.
-- Вредная! Ну, про Катю.
-- Катя-Катерина, купеческая дочь?
-- Ага.
-- Тоже не хочу Я про милого буду

Ох, пускай люди судю-ют,
Пускай говоря-ят...

Ванька поднялся, достал из-под лавки сумку, сел на пол, высыпал из
сумки бабки и стал их считать. Вид у него вызывающе-спокойный; краем глаза
наблюдает за Наташкой.
Наташка от неожиданности сперва онемела, потом захлопала в ладоши.
-- Вот они где, бабочки-то! Ты опять в школе не был? Обязательно скажу
маме. Ох, попадет тебе, Ванька!
-- ...Семь, восемь... Говори, я ни капли не боюсь. Девять, десять...
-- Вот не выучишься -- будешь всю жизнь лоботрясом. Пожалеешь потом.
Локоть-то близко будет, да не укусишь.
Ванька делает вид, что его душит смех.
-- ...Одиннадцать, двенадцать... А лоботрясом, думаешь, хуже?
В сенцах что-то треснуло. Ванька сгреб бабки и замер.
-- Ага! -- сказала Наташка.
Но это трещит мороз.
Однако бабки все равно нужно припрятать. Ванька ссыпал их в старый
валенок и вынес в сенцы.
Потом опять он сидит у стола. Думает, где можно достать три полена
дров. Хорошо бы затопить камелек. Мать придет, а в избе такая теплынь, хоть
по полу валяйся. Она, конечно, удивится, скажет: "Да где же ты дров-то
достал, сынок?" Ванька даже пошевелился -- так захотелось достать три
полена. Но дров нету, он это знает.
Наташка уже не поет, а баюкает куклу.
Нудно течет пустое тоскливое время.
За окнами стало синеть.
Чтобы отвязаться от назойливой мысли о дровах, Ванька потихоньку встал,
подкрался к печке, вскочил и крикнул громко:
-- А-а!
-- Ой!.. Ну что ты делаешь-то! -- Наташка заплакала. -- Напужал, прямо
сердце упало...
-- Нюня! -- говорит Ванька. -- Ревушка-коровушка! Не принесу тебе елку.
А я знаю, где вот такие елочки!
-- Не надо мне твою елочку. Мне мама принесет.
-- А хочешь, я тебе "Барыню" оторву?
Ванька взялся за бока и пошел по избе, и пошел, высоко подкидывая ноги
в огромных валенках.
Наташка засмеялась.
-- Ну и дурак ты, Ванька! -- сказала она, размазывая по лицу слезы. --
Все равно скажу маме, как ты меня пужаешь.
Ванька подошел к окну и стал оттаивать кружок на стекле, чтобы
смотреть на дорогу.
В избе тихо, сумрачно и пусто. И холодно.
-- Вань, расскажи, как вы волка видели? -- попросила Наташка.
Ваньке не хочется рассказывать -- надоело.
-- Как... Видели, и все.
-- Ну уж!
Опять молчат.
-- Вань, ты бы сейчас аржаных лепешек поел? Горяченьких, -- спрашивает
Наташка ни с того ни с сего.
-- А ты?
-- Ох, я бы поела!
Ванька смеется. Наташка тоже смеется.
В это время под окнами заскрипели легкие шаги. Ванька вскочил и сломя
голову кинулся встречать мать.
Наташка запуталась в фуфайке, как перепелка в силке, -- никак не может
слезть с печки.
-- Вань, ссади ты меня, а... Ва-нь! -- просит она.
Ванька пролетел мимо с криком:
-- А я первый услыхал!
Мать в ограде снимала с веревки стылое белье. На снегу около нее лежал
узелок.
-- Мам, чо эт у тебя?
-- Неси в избу. Опять раздешкой выскакиваешь!
В избе Наташка колотит ножонкой в набухшую дверь и ревет -- не может
открыть. Увидев Ваньку с узелком в руках, она перестает плакать и пытается
тоже подержаться за узел -- помочь брату.
Вместе проходят к столу, быстренько развязывают узел -- там немного
муки и кусок сырого мяса. Легкое разочарование -- ничего нельзя есть
немедленно.
Мать со стуком свалила в сенях белье, вошла в избу. Она, наверно, очень
устала и намерзлась за день. Но она улыбается. Родной, веселый голос ее
сразу наполнил всю избу; пустоты и холода в избе как не бывало.
-- Ну как вы тут?.. Таля? (Она так зовет Наташку.) Ну-ка расскажи,
хозяюшка милая.
-- Ох, мамочка-мама! -- Наташка всплескивает руками. -- У Ваньки в
сумке бабки были. Он их считал.
Ванька смотрит в большие синие глаза сестры и громко возмущается:
-- Ну что ты врешь-то! Мам, пусть она не врет никогда...
Наташка от изумления приоткрыла рот, беспомощно смотрит на мать: такой
чудовищной наглости она не в силах еще понять.
-- Мамочка, да были же! Он их в сенцы отнес. -- Она чуть не плачет. --
Ты в сенцы-то кого отнес?
-- Не кого, а чего, -- огрызается Ванька. -- Это же неодушевленный
предмет.
Мать делает вид, что сердится на Ваньку.
-- Я вот покажу ему бабки. Такие бабки покажу, что он у нас до-олго
помнить будет.
Но сейчас матери не до бабок -- Ванька это отлично понимает. Сейчас
начнется маленький праздник -- будут стряпать пельмени.
-- У нас дровишек нисколько не осталось? -- спрашивает она.
-- Нету, -- сказал Ванька и предупредительно мотнулся на полати за
корытцем. -- В мясо картошки будем добавлять?
-- Маленько надо.
Наташка ищет на печке скалку.
-- Обещал завезти Филипп одну лесинку... Не знаю... может, завезет, --
говорит мать, замешивая в кути тесто.
Началась светлая жизнь. У каждого свое дело. Стучат, брякают,
переговариваются... Мать рассказывает:
-- Едем сейчас с сеном, глядь: а на дороге лежит лиса. Лежит себе
калачиком и хоть бы хны -- не шевелится, окаянная. Чуток конь не наступил.
Уж до того они теперь осмелели, эти лисы.
Наташка приоткрыла рот -- слушает. А Ванька спокойно говорит:
-- Это потому, что война идет. Они в войну всегда смелые. Некому их
стрелять -- вот они и валяются на дорогах. Рыжуха, наверно?
... Мясо нарублено. Тесто тоже готово. Садятся втроем стряпать. Наташка
раскатывает лепешечки, мать и Ванька заворачивают в них мясо.
Наташка старается, прикусив язык; вся выпачкалась в муке. Она даже не
догадывается, что вот эти самые лепешечки можно так поджарить на углях, что
они будут хрустеть и таять на зубах. Если бы в камельке горел огонь. Ванька
нашел бы случай поджарить парочку.
-- Мама, а у ней детки бывают? -- спрашивает Наташка.
-- У кого, доченька?
-- У лисы.
Ванька фыркнул.
-- А как же они размножаются, по-твоему? -- спрашивает он Наташку.
Наташка не слушает его -- обиделась.
-- Есть у нее детки, -- говорит мать. -- Ма-аленькие... лисятки.
-- А как же они не замерзнут?
Ванька так и покатился.
-- Ой, ну я не могу! -- восклицает он. -- А шубки-то у них для чего!
-- Ты тут не вякай, -- говорит Наташка. -- Лоботряс!
-- Не надо так на брата говорить, доченька. Это нехорошо.
-- Не выучится он у нас, -- говорит Наташка, глядя на Ваньку строгими
глазами. -- Потом хватится.
-- Завтра зайду к учительше, -- сказала мать и тоже строго посмотрела
на Ваньку, -- узнаю, как он там...
Ванька сосредоточенно смотрит в стол и швыркает носом.
Мать посмотрела в темное окно и вздохнула.
-- Обманул нас Филиппушка... образина косая! Пойдем в березник, сынок.
Ванька быстренько достает с печки стеганые штаны, рукавицы-лохматушки,
фуфайку. Мать тоже одевается потеплее. Уговаривает Наташку:
-- Мы сейчас, доченька, мигом сходим. Ладно?
Наташка смотрит на них и молчит. Ей не хочется одной оставаться.
Мать с Ванькой выходят на улицу, под окном нарочно громко
разговаривают, чтобы Наташка их слышала. Мать еще подходит к окну, стучит
Наташке:
-- Таля, мы сейчас придем. Никого не бойся, милая!
Наташка что-то отвечает -- не разобрать что.
-- Боится, -- сказала мать. -- Милая ты моя-то... -- Отвернулась и
вытерла рукавицей глаза.
-- Они все такие, -- объяснил Ванька.
... Спустились по крутому взвозу к реке. На открытом месте гуляет злой
ветер. Ванька пробует увернуться от него: идет боком, идет задом, а лицо все
равно жжет как огнем.
-- Мам, посмотри! -- кричит он.
Мать осматривает его лицо, больно трет шершавой рукавицей щеку. Ванька
терпит.

В лесу зато тепло и тихо. Удивительно тихо, как в каком-то сонном
царстве. Стройные березки молча обступили пришельцев и ждут.
Ванька вылетел вперед по глубокому снегу и, облюбовав одну, ударил
обухом по ее звонкому крепкому телу. Сверху с шумом тяжко ухнула туча снега.
Ванька хотел отскочить, запнулся и угодил с головой в сугроб, как в мягкую
постель. Мать смеется и говорит:
-- Ну, вставай!
Пока Ванька отряхивается, мать утаптывает снег вокруг березки. Потом,
скинув рукавицы, делает первый удар, второй, третий... Березка тихо
вздрагивает и сыплет крохотными сверкающими блестками. Сталь топора хищно
всплескивает холодным огнем и раз за разом все глубже вгрызается в белый
упругий ствол.
Ванька тоже пробует рубить, когда мать отдыхает. Но после
десяти-двенадцати ударов горячий туман застилает ему глаза. Гладкое топорище
рвется из рук.
Снова рубит мать.
Березка охнула и повалилась набок.
Срубили еще одну -- поменьше -- Ваньке и, взвалив их на плечи, вышли на
дорогу. Идти поначалу легко. Даже весело. Тонкий конец березки едет по
дороге, и березка глуховато поет около уха. Прямо перед Ванькой на дороге
виляет хвост березки, которую несет мать. Ванькой овладевает желание
наступить на него. Он подбегает и прижимает его ногой.
-- Ваня, не балуй! -- строго говорит мать.
Идут.
Березка гудит и гнется в такт шагам, сильно нажимая на плечо. Ванька
останавливается, перекладывает ее на другое плечо. Скоро онемело и это.
Ванька то и дело останавливается и перекладывает комель березы с плеча на
плечо. Стало жарко. Жаром пышет в лицо дорога.
-- ... Семисит семь, семисит восемь, семисит девять... -- шепчет
Ванька.
Идут.
-- Притомился? -- спрашивает мать.
-- Еще малость... Девяносто семь, девяносто восемь... -- Ванька
прикусил губу и отчаянно швыркает носом. -- Девяносто девять, сто! --
Ванька сбросил с плеча березку и с удовольствием вытянулся прямо на дороге.
Мать поднимает его. Сидят на березке рядом. Ваньке очень хочется лечь.
Он предлагает:
-- Давай сдвинем обои березки вместе, и я на них лягу, если уж так ты
боишься, что я захвораю.
Мать тормошит его, прижимает к теплой груди.
-- Мужичок ты мой маленький, мужичок... Потерпи маленько. Большую мы
тебе срубили. Надо было поменьше.
Ванька молчит. И молчит Ванькина гордость.
Мать думает вслух:
-- Как теперь наша Талюшка там?.. Плачет, наверно?
-- Конечно, плачет, -- говорит Ванька. Он эту Талюшку изучил как свои
пять пальцев.
Еще некоторое время сидят.
-- Отцу нашему тоже трудно там, -- задумчиво говорит мать. -- Небось в
снегу сидят, сердешные... Хоть бы уж зимой-то не воевали.
-- Теперь уж не остановются, -- поясняет Ванька. -- Раз начали -- не
остановются, пока фрицев не разобьют.
Еще с минуту сидят.
-- Отдохнул?
-- Отдохнул.
-- Пошли с Богом.
Было уже совсем темно, когда пришли домой.
Наташка не плакала. Она наложила в блюдце сырых пельменей, сняла с
печки две куклы и усадила их перед блюдцем. Одну куклу посадила несколько
дальше, а второй, та, что ближе, говорила ласково:
-- Ешь, доченька моя милая, ешь! А этому лоботрясу мы не дадим сегодня.
... Ванька с матерью быстро распилили березки; Ванька впотьмах доколол
чурбаки, а мать в это время затопила камелек.
Потом Ванька с Наташкой сидят перед камельком.
Огонь весело гудит в печке; пятна света, точно маленькие желтые котята,
играют на полу. Ванька блаженно молчит. Наташка пристроилась у него на
коленях и тоже молчит. По избе голубыми волнами разливается ласковое тепло.
Наташку клонит ко сну. Ваньку тоже. А в чугунке еще только-только начинает
"ходить" вода. Мать кроит на столе материю, время от времени окликает
ребятишек и рассказывает:
-- Вот придет Новый год, срубим мы себе елочку, хорошенькую елочку...
Таля, слышишь? Не спите, милые мои. Вот срубим мы эту елочку, разукрасим ее
всякими шишками да игрушками, всякими зайчиками -- до того она у нас будет
красивая...
Ванька хочет слушать, но кто-то осторожно берет его за плечи и валит на
пол. Ванька сопротивляется, но слабо. Голос матери доносится откуда-то,
издалека. Кажется Ваньке, что они опять в лесу, что лежит Ванька в снегу и
помалкивает. Странно, что в снегу тепло.
... Разбудить их, наверно, было нелегко. Когда Ванька всплыл из
тягучего сладкого сна на поверхность, мать говорила:
-- ... Это что же за сон такой, обломон... сморил моих человечков. Ух,
он сон какой!..
Ванька, покачиваясь, идет к столу.
В тарелке на столе дымят пельмени, но теперь это уже не волнует. Есть
не хочется. Наташка та вообще не хочет просыпаться. Хитрая, как та лиса.
Мать полусонную усаживает ее за стол. Она чихает и норовит устроиться спать
за столом. Мать смеется. Ванька тоже улыбается. Едят.
Через несколько минут Ванька объявляет, что наелся до отказа.
Но мать заставляет есть еще.
-- Ты же себя обманываешь -- не кого-нибудь, -- говорит она.
... После ужина Ванька стоит перед матерью и спит, свесив голову.
Материны теплые руки поворачивают Ваньку: полоска клеенчатого сантиметра
обвивает Ванькину грудь, шею -- ему шьется новая рубаха. Сантиметр холодный
-- Ванька ежится.
Потом Ванька лезет на полати и, едва коснувшись подушки, засыпает.
Наташка тоже спит. В одной руке у нее зажат пельмень.
В самый последний момент Ванька слышит стрекот швейной машинки --
завтра он пойдет в школу в новой рубахе.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Дебил

Анатолия Яковлева прозвали на селе обидным, дурацким каким-то
прозвищем -- "Дебил". Дебил -- это так прозвали в школе его сына, Ваську,
второгодника, отпетого шалопая. А потом это словцо пристало и к отцу. И
ничего с этим не поделаешь -- Дебил и Дебил. Даже жена сгоряча, когда
ругалась, тоже обзывала -- Дебил. Анатолий психовал, один раз "приварил"
супруге, сам испугался и долго ласково объяснял ей, что Дебил -- так можно
называть только дурака-переростка, который учиться не хочет, с которым
учителя мучаются. "Какой же я Дебил, мне уж сорок лет скоро! Ну?.. Лапочка
ты моя, синеокая ты моя... Свинцовой примочкой надо -- глаз-то. Купить?"
Так довели мужика с этим Дебилом, что он поехал в город, в райцентр, и
купил в универмаге шляпу. Вообще, он давненько приглядывался к шляпе. Когда
случалось бывать в городе, он обязательно заходил в отдел, где продавались
шляпы, и подолгу там ошивался. Хотелось купить шляпу! Но... Не то что денег
не было, а -- не решался. Засмеют деревенские: они нигде не бывали, шляпа
им в диковинку. Анатолий же отработал на Севере по вербовке пять лет и два
года отсидел за нарушение паспортного режима -- он жизнь видел; знал, что
шляпа украшает умного человека. Кроме того, шляпа шла к его широкому лицу.
Он походил в ней на культурного китайца. Он на Севере носил летом шляпу, ему
очень нравилось, хотелось даже говорить с акцентом.
В этот свой приезд в город, обозлившись и, вместе, обретя покой, каким
люди достойные, образованные охраняют себя от насмешек, Анатолий купил
шляпу. Славную такую, с лентой, с продольной луночкой по верху, с вмятинками
-- там, где пальцами браться. Он их перемерил у прилавка уйму. Осторожненько
брал тремя пальцами шляпу, легким движением насаживал ее, пушиночку, на
голову и смотрелся в круглое зеркало. Продавщица, молодая, бледнолицая, не
выдержала, заметила строго:
-- Невесту, что ли, выбираете? Вот выбирает, вот выбирает, глядеть
тошно.
Анатолий спокойно спросил:
-- Плохо ночь спали?
Продавщица не поняла. Анатолий прикинул еще парочку "цивилизейшен"
(так он про себя называл шляпы), погладил их атласные подкладки, повертел
шляпы так, этак и лишь после того, отложив одну, сказал:
-- Невесту, уважаемая, можно не выбирать: все равно ошибешься. А шляпа
-- это продолжение человека. Деталь. Поэтому я и выбираю. Ясно? Заверните,
-- Анатолий порадовался, с каким спокойствием, как умно и тонко, без
злости, отбрил он раздражительную продавщицу. И еще он заметил: купив
шляпу, неся ее, легкую, в коробке, он обрел вдруг уверенность, не толкался,
не суетился, с достоинством переждал, когда тупая масса протиснется в
дверь, и тогда только вышел на улицу. "Оглоеды, -- подумал он про людской
поток в целом. -- Куда торопитесь? Лаяться? Психовать? Скандалить и пить
водку? Так вы же успеете! Можно же не торопиться".
По дороге он купил в мебельном этажерку. От шоссе до дома шел не
торопясь; на руке, на отлете, этажерочка, на голове шляпа. Трезвый. Он
заметил, что встречные и поперечные смотрят на него с удивлением, и ликовал
в душе.
"Что, не по зубам? Привыкайте, привыкайте. А то попусту-то языком
молоть вы мастера, а если какая сенсация, у вас сразу глаза на лоб. Туда же
-- обзываться! А сами от фетра онемели. А если бы я сомбреро надел? Да
ремешком пристегнул бы ее к челюсти -- что тогда?"
На жену Анатолия шляпа произвела сильное впечатление: она стала
квакать (смеяться) и проявлять признаки тупого психоза.
-- Ой, умру! -- сказала она с трудом.
-- Схороним, -- сдержанно обронил Анатолий, устраивая этажерку у
изголовья кровати. Всем видом своим он являл непреклонную интеллигентность.
-- Ты что, сдурел? -- спросила жена.
-- В чем дело?
-- Зачем ты ее купил-то?
-- Носить.
-- У тебя же есть фуражка!
-- Фуражку я дарю вам, синьорина, -- в коровник ходить.
-- Вот идиот-то. Она же тебе не идет. Получилось, знаешь, что: на
тыкву надели ночной горшок.
Анатолий с прищуром посмотрел на жену... Но интеллигентность взяла
вверх. Он промолчал.
-- Кто ты такой, что шляпу напялил? -- не унималась жена. -- Как тебе
не стыдно? Тебе, если по-честному-то, не слесарем даже, а навоз вон на поля
вывозить, а ты -- шляпу. Да ты что?!
Анатолий знал лагерные выражения и иногда ими пользовался.
-- Шалашня! -- сказал он. -- Могу ведь смазь замастырить. Замастырить?
-- Иди, иди -- покажись в деревне. Тебе же не терпится, я же вижу.
Смеяться все будут!..
-- Смеется тот, кто смеется последний.
С этими словами Анатолий вышел из дома. Правда, не терпелось показать
шляпу пошире, возможно даже позволить кому-нибудь подержать в руках -- у
кого руки чистые.
Он пошел на речку, где по воскресеньям торчали на берегу любители с
удочками.
По-разному оценили шляпу: кто посмеялся, кто сказал, что -- хорошо,
глаза от солнышка закрывает... Кто и вовсе промолчал -- шляпа и шляпа, не
гнездо же сорочье на голове. И только один...
Его-то, собственно, и хотел видеть Анатолий. Он -- это учитель
литературы, маленький, ехидный человек. Глаза, как у черта, -- светятся и
смеются. Слова не скажет без подковырки. Анатолий подозревал, что это с его
легкой руки он сделался Дебилом. Однажды они с ним повздорили. Анатолий и
еще двое подрядились в школе провести заново электропроводку (старая от
известки испортилась, облезла). Анатолий проводил как раз в учительской,
когда этот маленький попросил:
-- А один конец вот сюда спустите: здесь будет настольная лампа.
-- Никаких настольных ламп, -- ответствовал Анатолий. -- Как было, так
и будет -- по старой ведем.
-- Старое отменили.
-- Когда?
-- В семнадцатом году.
Анатолий обиделся.
-- Слушайте... вы сильно ученый, да?
-- Так... средне. А что?
-- А то, что... не надо здесь острить. Ясно? Не надо.
-- Не буду, -- согласился учитель. Взял конец провода, присоединил к
общей линии и умело спустил его к столу. И привернул розетку.
Анатолий не глядел, как он работает, делал свое дело. А когда учитель,
довольный, вышел из учительской, Анатолий вывернул розетку и отсоединил
конец. Тогда они и повздорили. Анатолий заявил, что "нечего своевольничать!
Как было, так и будет. Ясно?" Учитель сказал: "Я хочу, чтобы ясно было вот
здесь, за столом. Почему вы вредничаете?" -- "Потому, что... знаете? --
нечего меня на понт брать! Ясно? А то ученых развелось -- не пройдешь, не
проедешь". Почему-то Анатолий невзлюбил учителя. Почему? -- он и сам не
понимал. Учитель говорил вежливо, не хотел обидеть...
Всякий раз, когда Анатолий встречал учителя на улице, тот первым
вежливо здоровался... и смотрел в глаза Анатолию -- прямо и весело. Вот,
пожалуй, глаза-то эти и не нравились. Вредные глаза! Нет, это он пустил по
селу "Дебила", он, точно.
Учитель сидел на коряжке, смотрел на поплавок. На шаги оглянулся,
поздоровался, скорей машинально... Отвернулся к своему поплавку. Потом
опять оглянулся... Анатолий смотрел на него сверху, с берега. В упор
смотрел, снисходительно, с прищуром.
-- Здравствуйте! -- сказал учитель. -- А я смотрю: тень какая-то
странная на воде образовалась... Что такое, думаю? И невдомек мне, что это
-- шляпа. Славная шляпа! Где купили?
-- В городе, -- Анатолий и тон этот подхватил -- спокойный,
подчеркнуто спокойный. Он решил дать почувствовать "ученому", что не боги
горшки обжигают, а дед Кузьма. -- Нравится?
-- Шикарная шляпа!
Анатолий спустился с бережка к коряжке, присел на корточки.
-- Клюет?
-- Плохо. Сколько же стоит такая шляпа?
-- Дорого.
-- Мгм. Ну, теперь надо беречь. На ночь надо в газетку заворачивать. В
сетку -- и на стенку. Иначе поля помнутся, -- учитель посмотрел искоса --
весело -- на Анатолия, на шляпу его...
-- Спасибо за совет. А зачем же косяк давить? Мм?
-- Как это? -- не понял учитель.
-- Да вот эти вот взгляды... косые -- зачем? Смотреть надо прямо --
открыто, честно. Чего же на людей коситься? Не надо.
-- . Да... Тоже спасибо за совет, за науку. Больше не буду. Так...
иногда почему-то хочется искоса посмотреть, черт его знает почему.
-- Это неуважение.
-- Совершенно верно. Невоспитанность! Учишь, учишь эти правила хорошего
тона, а все... Спасибо, что замечание сделали. Я ведь тоже -- интеллигент
первого поколения только. Большое спасибо.
-- Правила хорошего тона?
-- Да. А что?
-- Изучают такие правила?
-- Изучают.
-- А правила ехидного тона?
-- Э-э, тут... это уж природа-матушка сама распоряжается. Только
собственная одаренность. Талант, если хотите.
-- Клюет!
Учитель дернул удочку... Пусто.
-- Мелюзга балуется, -- сказал он.
-- Мули.
-- Что?
-- У нас эту мелочь зовут мулишками. Муль -- рыбка такая,
Ma-аленькая... Считаете, что целесообразней с удочкой сидеть, чем, например,
с книжкой?
-- Та ну их!.. От них уж голова пухнет. Читаешь, читаешь... Надо иногда
и подумать. Тоже не вредно. Правда?
-- Это смотря в каком направлении думать. Можно, например, весь день
усиленно думать, а оказывается, ты обдумывал, как ловчей магазин подломить.
Или, допустим, насолить теще...
Учитель засмеялся.
-- Нет, в шляпе такие мысли не придут в голову. Шляпа, знаете,
округляет мысли. А мысль про тещу -- это все-таки довольно угловатая мысль,
с зазубринами.
-- Ну, о чем же вы думаете? С удочкой-то?
-- Да разное.
-- Ну, все же?
-- Ну, например, думаю, как... Вам сколько лет? -- учитель весело
посмотрел на Анатолия. Тот почему-то вспомнил "Дебила".
-- Сорок. А что?
-- И мне сорок. Вам не хочется скинуть туфли, снять рубашку -- и так
пройтись по селу? А?
Анатолий стиснул зубы... Помолчал, через силу улыбнулся.
-- Нет, не хочется.
-- Значит, я один такой... Серьезно, сижу и думаю: хорошо бы пройтись
босиком по селу! -- учитель говорил искренне. -- Ах, славно бы! А вот не
пройдешь... Фигушки!
-- Да... -- неопределенно протянул Анатолий. Подобрал у ног камешек,
хотел бросить в воду, но вспомнил, что учитель удит, покидал камешек на
ладони и положил на место. И еще сказал непонятно: -- Так-так-так...
-- Слушайте, -- заговорил учитель горячо и серьезно, -- а давайте
скинем туфли, рубашки и пройдемся! Какого черта! Вместе. Я один так и не
осмелюсь... Будем говорить о чем-нибудь, ни на кого не будем обращать
внимания. А вы даже можете в шляпе!
Анатолий, играя скулами, встал.
-- Я предлагаю тогда уж и штаны снять. А то -- жарко.
-- Ну-ну, не поняли вы меня.
-- Все понятно, дорогой товарищ, все понятно. Продолжайте думать... в
таком же направлении.
Анатолий пошел вразвалочку по бережку... Отошел метров пять, снял
шляпу, зачерпнул ею воды, напился... Отряхнул шляпу, надел опять на голову
и пошагал дальше. На учителя не оглянулся. Пропел деланно беспечно:

Я ехала домо-ой,
Я думала о ва-ас;
Блестяща мысль моя и путалась и рвалась...

Помолчал и сказал негромко, себе:
-- В гробу я вас всех видел. В белых тапочках.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Демагоги

Солнце клонилось к закату. На воду набегал ветерок, пригибал на берегу
высокую траву, шебаршил в кустарнике. Камнем, грудью вперед, падали на воду
чайки, потом взмывали вверх и тоскливо кричали.
Внизу, под обрывистым берегом, плескалась в вымоинах вода. Плескалась с
таким звуком, точно кто ладошками пришлепывал по голому телу.
Вдоль берега шли двое: старик и малый лет десяти -- Петька. Петька до
того белобрыс, что кажется: подуй ветер сильнее, и волосы его облетят, как
одуванчик.
Старик нес на плече свернутый сухой невод.
Петька шел впереди, засунув руки в карманы штанов, посматривал на
небо. Время от времени сплевывал через зубы.
Разговаривали.
-- ... Я ему на это отвечаю, слышь: "Милый, говорю, человек! Ты мне в
сыны три раза годишься, а ты со мной так разговариваешь". -- Старик подкинул
на плече невод. Он страдал глухотой, поэтому говорил громко, почти кричал.
-- "Ты, конечно, начальство!.. Но для меня ты -- ноль без палочки. Я
охраняю государственное учреждение, и ты на меня не ори, пожалуйста!"
-- А он что? -- спросил Петька.
-- А?
-- А он что на это?
-- Он? "А я, -- говорит, -- на тебя вовсе не ору". Тогда я ему на это:
"Как же ты на меня не орешь, ежели я все слышу! Когда на меня не орут, я не
слышу".
-- Ха-ха-ха! -- закатился Петька.
Старик прибавил шагу, догнал Петьку и спросил, тоже улыбаясь:
-- Чего ты?
-- Хитрый ты, деда!
-- Я-то? Меня если кто обманет, тот дня не проживет. Я сам кого хошь
обману. И я тебе так скажу...
Под обрывом, в затоне, сплавилась большая рыбина; по воде пошли круга.
Петька замер.
-- Видал?
Старик тоже остановился.
-- Здесь рыбешка имеется, -- негромко сказал он. -- Только коряг много.
Петька как зачарованный смотрел на воду
-- Вот такая, однако! -- Он показал руками около метра.
-- Талмешка... Тут переметом. Или лучить. Неводом тут нельзя -- порвешь
только. -- Старик тоже смотрел на воду. Он был длинный, сухой, с
благообразным, очень опрятным свежим лицом. Глаза молодые и умные.
Еще сплавилась одна рыбина, опять по воде пошли круги.
-- Ох ты! -- тихонько воскликнул Петька и глотнул слюну. -- Может,
попробуем?
-- А? Нет, порвем невод, и все. Я тебе точно говорю. Я эти места знаю.
Здесь одна девка утонула. Раньше еще, когда я молодой был.
Петька посмотрел на старика.
-- Как утонула?
-- Как... Нырнула и запуталась волосами в коряге. У нее косы сильно
большие были.
Помолчали.
-- Деда, а почему так бывает: когда человек утонет, он лежит на дне, а
когда пройдет время, он выплывает наверх. Почему это?
-- Его раздувает, -- пояснил дед.
-- Ее нашли потом?
-- Кого?
-- Девку ту.
-- Конечно. Сразу нашли... Вся деревня, помню, смотреть сбежалась. --
Дед помолчал и добавил задумчиво: -- Она красивая была... Марья Малюгина.
Петька глядел на воду, в которой притаилась страшная коряга.
-- Она здесь лежала? -- Петька показал глазами на берег.
-- Где-то здесь. Я уже забыл теперь. Давно это было.
Петька еще некоторое время смотрел на воду.
-- Жалко девку, -- вздохнул он. -- Ныряет в воду, и косы зачем-то
распускать. Вот дуреха!
-- А?
-- Я про Марью.
-- Хорошая девка была. Шибко уж красивая.
Шумела река, шелестел в чаще ветер. Вода у берегов порозовела --
солнце садилось за далекие горы. Посвежело. Ветер стал дергать по воде
сильнее. Река наершилась рябью.
-- Пошли, Петра. Ветер подымается. К ночи большой будет: с севера
повернул.
Петька, не вынимая рук из карманов, двинулся дальше.
-- Северный ветер холодный. Правильно?
-- Верно.
-- Потому что там Северный Ледовитый океан.
Дед промолчал на это замечание внука.
-- Деда, а знаешь, почему наша речка летом разливается? Другие весной
-- нормально, а наша в середине лета. Знаешь?
-- Почему?
-- Потому что она берет начало в горах. А снег, сам понимаешь, в горах
только летом тает.
-- Это вам учительша все рассказывает?
-- Ага.
-- Она верно понимает. Какие теперь люди пошли! Ей небось и тридцати
нету?
-- Это я не знаю.
-- А?
-- Не знаю, говорю!
-- Ей, наверно, двадцать так. А она уж столько понимает. Почти с мое.
-- Она умная. -- Петька поднял камень и кинул в воду. -- А я на руках
ходить умею! Ты не видел еще?
-- Ну-ка...
Петька разбежался, стал на руки и... брякнулся на задницу.
-- Погоди! Еще раз!!!
Дед засмеялся.
-- Ловко ты!
-- Да ты погоди! Глянь!.. -- Петька еще раз разбежался и снова упал.
-- Ну будет, будет! -- сказал дед. -- Я верю, что ты умеешь.
-- Надо малость потренироваться. Я же вчера только научился. -- Петька
отряхнул штаны. -- Ну ладно, завтра покажу.
... Подошли к месту, где река делает крутой поворот. Вода здесь несется
с бешеной скоростью, кипит в камнях, пенится.
Здесь водятся хариусы.
Разделись. Дед развернул невод и первым полез в воду. Вода была
студеная. Дед посинел и покрылся гусиной кожей.
-- Ух-ха! -- воскликнул он и сел с маху в воду, чтобы сразу
притерпеться к холоду.
Петька засмеялся.
-- Дерет?
Дед фыркал, крутил головой, одной рукой выжимал бороду, а другой
удерживал невод.
-- Пошли!
Поставили палки вертикально и побежали, обгоняя течение. Невод
выгнулся дугой впереди них и тянул за собой. Петька скользил по камням. Один
раз ухнул в ямку, выскочил, закрутил головой и воскликнул, как дед:
-- Ух-ха!
-- Подбавь! -- кричал дед.
Вода доставала ему до бороды; он подпрыгивал и плевался. Вдруг невод
сильно повлекло течением от берега вглубь. Петька прикусил губу, изо всех
сил удерживая его.
-- Держи, Петра! -- кричал дед. Вода заливала ему рот.
Петька напрягал последние силы.
Голова деда исчезла. Невод сильно рвануло. Петька упал, но палку из рук
не выпустил. Его нанесло на большой камень, крепко ударило. Петька хотел
ухватиться одной рукой за этот камень, но рука соскользнула с его ослизлого
бока. Петьку понесло дальше.
Он вытянул вперед ноги и тотчас ударился еще об один камень. На этот
раз ему удалось упереться ногами в камень и сдержать невод.
Огляделся -- деда не было видно. Только на короткое мгновение голова
его показалась над водой. Он успел крикнуть:
-- Ноги! Дер... -- И опять исчез под водой.
Невод сильно дергало. Петька понял: ноги деда запутались в неводе.
Петька согнулся пополам, закусил до крови губу и медленно стал выходить на
берег. Упругие волны били в грудь, руки онемели от напряжения. Петька
сморщился от боли и страха, но продолжал медленно, шаг за шагом, то и дело
срываясь с камней, идти к берегу и тащить невод, на другом конце которого
барахтался спутанный по ногам дед.
... Дед был уже без сознания, когда Петька выволок его на берег.
-- Деда! А деда!.. -- звал Петька и плакал. Потом принялся делать ему
искусственное дыхание.
Деда стало рвать водой. Он корчился и слабо стонал.
-- Ты живой, деда? -- обрадовался Петька.
-- А?
Петька погладил деда по лицу.
-- Нагружался я до смерти, деда.
Дед закрутил головой.
-- Звон стоит в голове. Чего ты сказал?
-- Ничего.
-- Ох-хох, Петра... Я уж думал, каюк мне.
-- Напужался?
-- А?
-- Здорово трухнул?
-- Хрен там! Я и напужаться-то не успел.
Петька засмеялся.
-- А я-то гляжу, была голова -- и нету.
-- Нету... Бодался бы я там сейчас с налимами. Ну, история. Понос
теперь прохватит, это уж точно.
-- И напужался ж я, деда! А главное, позвать некого.
-- А?
-- Ничего. -- Петька смотрел на деда и не мог сдержать смех -- до того
был смешным и растерянным дед.
Дед тоже засмеялся и зябко поежился.
-- Замерз? Сейчас костерчик разведем!
Петька принес одежду. Оделись. Затем набрал сухого валежника, поджег.
И сразу ночь окружила их со всех сторон высокими черными стенами.
Громко трещал сухой тальник, далеко отскакивали красные угольки. Ветер
раздувал пламя костра, и огненные космы его трепались во все стороны.
Сидели, скрестив по-татарски ноги, и глядели на огонь.
-- ... А как, значит, повез нас отец сюда, -- рассказывал дед, -- так я
-- слышь? -- залез на крышу своей избы и горько плакал. Я тогда с тебя был,
а может, меньше. Шибко уж неохота было из дома уезжать. Там у нас тоже речка
была, она мне потом все снилась.
-- Как называется?
-- Ока.
-- А потом?
-- А потом -- ничего. Привык. Тут, конечно, лучше. Тут же земли-то
какие. Не сравнить с той. Тут земля жирная.
Петька засмеялся.
-- Разве земля бывает жирная?
-- А как же?
-- Земля бывает черноземная и глинистая, -- снисходительно пояснил
Петька.
-- Так это я знаю! Черноземная... Чернозем черноземом, а жирная тоже
бывает.
-- Что она, с маслом, что ли?
-- Пошел ты! -- обиделся дед. -- Я ее всю жизнь вот этими руками пахал,
а он мне будет доказывать. Иная земля, если ты хочешь знать, такая, что
весной ты посеял в нее, а осенью получаешь натуральный шиш. А из другой,
матушки, стебель в оглоблю прет, потому что она жирная.
-- Ты "полоску" не знаешь?
-- Какую полоску?
Петька начал читать стихотворение:

Поздняя осень. Грачи улетели.
Лес обнажился, поля опустели.
Только не сжата полоска одна, --
Грустную думу...

-- Забыл, как дальше.
-- Песня? -- спросил дед.
-- Стихотворение.
-- А?
-- Не песня, а стихотворение.
-- Это все одно: складно, значит, петь можно.
-- Здрас-сте! -- воскликнул Петька. -- Стихотворение -- это особо, а
песня -- тоже особо.
-- Ох! Ох! Поехал! -- Дед подбросил хворосту в костер. -- С тобой ведь
говорить-то -- надо сперва полбарана умять.
Некоторое время молчали.
-- Деда, а как это песни сочиняют? -- спросил Петька.
-- Песни складывают, а не сочиняют, -- пояснил дед. -- Это когда у
человека большое горе, он складывает песню, чтобы малость полегче стало. "Эх
ты, доля, эх ты, доля", например.
-- А "Эй, вратарь, готовься к бою"?
-- Подожди... я сейчас... -- Дед поднялся и побежал в кусты. -- Какой
вратарь? -- спросил он.
-- Ну, песня такая.
-- А кто такой вратарь?
-- Ну, на воротах стоит!..
-- Не знаю. Это, наверно, шутейная песня. Таких тоже много. Я не люблю
такие. Я люблю серьезные.
-- Спой какую-нибудь!
Дед вернулся к костру.
-- Чего ты говоришь?
-- Спой песню!
-- Песню? Можно. Старинную только. Я нонешних не знаю.
Но тут из темноты к костру вышла женщина, мать Петьки.
-- Ну что мне прикажете с вами делать?! -- воскликнула она. -- Я там с
ума схожу, а они костры разводят. Марш домой! Сколько раз, папаша, я
просила не задерживаться на реке до ночи. Боюсь я, ну как вы не понимаете?
Дед с Петькой молча поднялись и стали сворачивать невод. Мать стояла у
костра и наблюдала за ними.
-- А где же рыба-то? -- спросила она.
-- Чего? -- не расслышал дед.
-- Спрашивает: где рыба? -- громко сказал Петька.
-- Рыба-то? -- Дед посмотрел на Петьку. -- Рыба в воде. Где же ей еще
быть.
Мать засмеялась.
-- Эх вы, демагоги, -- сказала она. -- Задержитесь у меня еще раз до
ночи... Пожалуюсь отцу, так и знайте. Он с вами иначе поговорит.
Дед ничего не сказал на это. Взвалил на плечо тяжелый невод и пошагал
по тропинке первым, мать -- за ним. Петька затоптал костер и догнал их.
Шли молча.
Шумела река. В тополях гудел ветер.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Други игрищ и забав

В нервной, шумливой семье Худяковых -- происшествие: народился
младенец по имени Антон. То-то было волнений, крика, когда их -- роженицу и
младенца -- привезли домой... Радовались, конечно, но и шумели, и нервничали
тут же -- стыдились радоваться: у Антона нет отца. То есть он, конечно,
есть, но пожелал остаться неизвестным. Семья Худяковых такая: отец Николай
Иванович, сухой, пятидесятилетний, подвижный, как юноша, резкий... Шофер.
Как разволнуется, начинает заикаться. Мать Лариса Сергеевна, обычно
крикливая, но не злая. Сын их Костя, двадцатитрехлетний, слесарь, тоже
нервный, часто волнуется, но тогда не кричит и не говорит -- мало говорит --
старается найти слова сильные, точные, не сразу их находит и выразительно
смотрит темно-серыми глазами на того, кому он хотел бы найти эти слова. И
наконец дочь Алевтина, двадцатилетняя, с припухлыми, чуть вывернутыми
губами, хоть тоже шумливая, но добрая и доверчивая, как овца. Она-то и
родила Антона. Из-за нее-то и нервничали. Казалось бы, чего уж теперь-то
нервничать: знали же, ждали же... Нет, как привезли человечка, тут они все
разнервничались -- на то они и Худяковы, крикуны, особенно отец.
-- Ну, х-орошо, ну, л-л-л... это... ладно, -- кричал отец, -- если он
не хочет прийти, то х-оть скажи: кто он?!
Алевтина плакала, но не говорила, упорно не говорила... Николай
Иванович из себя выходил, метался по комнате. Лариса Сергеевна -- это
странно, но никто как-то на это не обращал внимания, что это странно, -- не
кричала, а спокойно налаживала кроватку, распоряжалась насчет пеленок,
распашонок... Она, как видно, свое откричала раньше. Костя... У Кости,
брата, было сложное чувство. Младенец взволновал его, обрадовал, но досада,
стыд и злость на сестру губили радость. Он тоже хотел бы знать, кто же это
такой ловкий, что и ребенка смастерил, и глаз казать не хочет?
-- Подожди ты, не кричи, -- сказал он отцу, -- чего криком достигнешь?
-- Достигали! -- закричал и на него отец. -- Вы всего достигаете!..
Вон вы чего достигаете -- в подолах приносить. Радуйтесь теперь!..
-- Ну и... все. Чего кричать-то? Чего изменишь-то криком?
-- Я хочу знать: кто?! -- отец резко крутнулся на месте, махнул рукой и
выбежал из комнаты. На кухню. Он не мог совладать с отчаянием. -- Как
добрым, отдельную квартиру дали!.. -- вовсе уже бессмысленно кричал он
оттуда. -- Нет, они начинают тут... Тьфу!
-- Алька, -- приступил к допросу Костя, приступил, как ему казалось,
спокойно и умно. -- Скажи мне, я один буду знать: кто?
-- Иди ты к черту! -- закричала на него заплаканная Алька. -- Не скажу!
Не ваше дело.
-- Не наше?! -- закричал и Костя. И уставился на сестру, и смолк, в
поисках сильного справедливого слова. -- А чье же? Не наше?.. Зануды вы!..
Дуры! -- он тоже резко повернулся и ушел на кухню.
-- Ну, что за дуры такие!.. -- повторил он уже на кухне, при отце. И
стал закуривать. -- Убивать таких...
Отец, засунув руки в карманы брюк, стоял у окна, обиженно смотрел на
улицу.
-- Вырастили дочь, -- сказал он. -- Хоть беги теперь от позора... С кем
она дружила-то? -- опять повысил он голос. И повернулся к сыну. -- Не
знаешь?
-- Откуда я знаю?
-- "Откуда я знаю"! Черти... Засмеют теперь, людям только дай повод.
Эх-х!..
Они долго молчали, курили, невольно прислушиваясь к возне там, в
комнате. Маленький Антон молчал.
-- Парень-то крепкий уродился, -- сказал отец страдальческим голосом.
-- Ну и пусть растет, -- невольно поддался было Костя мирному, хоть и
горькому настроению. -- Что теперь сделаешь?
-- Ну, нет! -- взвился опять отец. И вскочил, и заходил по тесной
кухне. -- Это они... сильно легко жить собрались! Черта с два! Так не
бывает, -- он помолчал, еще походил немного, остановился перед сыном. -- Ты
вот что: когда успокоимся, ты как-нибудь подъехай к ней... Хитростью
как-нибудь. Не может быть, чтобы нельзя узнать... Что, в чужой стране, что
он? Поумней как-нибудь... Не кричи, а поспокойней. То, се, мол, может,
привет передать... Да не может быть, чтобы нельзя было узнать! Я его
приведу, подлеца, и -- носом в пеленки, как кота: вот теперь твое место
здесь, здесь... Гады золотушные. Ишь, научились как!.. Прямо не жизнь, а
малина. Ну, нет!..
-- Да что нет-то? Что нет-то? -- рассердился вдруг Костя на отца. --
Что сделаешь-то?
-- Что сделаю? Приведу и поселю здесь жить: вот тебе, друг ситный, твоя
семья: жена и сын.
-- А он пошлет тебя... И все. И ничего ты не сделаешь.
Отец строго уставился на сына... Но, видно, и сам тоже подумал: а что,
действительно, тут сделаешь?
-- Сде-елаем, -- сказал он обещающе, но развивать эту мысль дальше не
стал, -- нечего развивать, вот и не стал. Сел, закурил опять. Курил и
смотрел в пол безнадежно. Пальцы рук его чуть тряслись.
Косте стало жалко отца. Ничего он не сделает, подумал он. Что он может
сделать? Покричит-покричит, а будет все как есть. Но если пожилой отец
ничего не может сделать, тут же подумал Костя, то мне-то грех оставлять
беззащитными сестру и племянника. Это уж... извините.
И решил Костя: не надо кричать, не надо суетиться, надо спокойно,
железной рукой восстановить справедливость. Эти волосатики, правда что,
собрались легко жить (почему-то он был уверен, что отец Антона --
какой-нибудь из этих, каких он часто видел во дворе с гитарой)! Самого
Костю как-то миновало это поветрие -- трясти космами и до одури бренчать на
гитаре, он спокойно презирал обтянутых парней, сторонился и следил только,
чтобы у него с ними не случилось драки: волосатики ходили стадом и не
стыдились бить кучей одного.
Костя решил, что он все равно узнает, кто отец Антона. А там уж видно
будет, что делать.

И Костя узнал.
Дня через три, когда все малость успокоились, он потихоньку перерыл
сумочки сестры, карманы ее пальто и курточек -- и нашел, что искал:
записную книжку. В книжке -- номера телефонов. Костя стал внимательно
изучать эти номера. Тут были телефоны подружек, рабочие телефоны (Алевтина
работала на почте), телефоны каких-то тетей... Но того, что было нужно, не
было. Тогда Костя набрал телефон первой попавшейся подружки Алевтины. Светы
какой-то...
-- Света? -- спросил он вежливо.
-- Да-а, -- пропел ему в ухо голосок. -- Кто это?
-- Света, это брат Алкин... Слушай сюда, у нас же это... прибавление...
Света молчала.
-- Знаешь, да? -- продолжал Костя игриво.
-- Да, -- сказал в ухо голосок. -- Знаю.
-- А чего же он не звонит? А?
-- Кто, Игорь?
-- Да, Игорь-то. Чего он?
-- Но они же... -- Света, видно как, спохватилась, помолчала и
сказала: -- Я не знаю.
-- Что "не знаю"? Чего ты хотела сказать?
-- Не знаю...
-- А кто он, этот Игорь?
-- Не знаю.
Все, теперь она не с лезет со своего "не знаю". Ну, хватит и того, что
успела сказать.
-- Что же вы такие, Света? -- спросил Костя как можно спокойнее. И сжал
трубку, аж пальцы побелели.
-- Какие? -- удивилась Света.
-- Да лахудры-то такие... Что, совсем, что ли, дуры полные?
Света положила трубку.
Игорек... Ну, держись, Игорек... Собака!
Костя походил возле телефона-автомата... Как умней повести дело? Надо
же этого Игорька еще добыть!
"Э! -- догадался Костя, -- да эти же и знают, с гитарами-то. Чего
я?.."
И он подошел к одному, к тоскливому... Этот тоскливый был, видно, с
похмелья по воскресному делу, сидел один на скамеечке под березой, устало и
одинаково смотрел перед собой -- ждал, что ли, кого.
-- Что такой задумчивый? -- спросил Костя, присаживаясь на скамейку.
Тоскливый повернулся к нему... Глаза круглые, неглупые, несколько
усталые, но тотчас засветились любопытством и неким немым ожиданием.
-- А чего? -- спросил он.
"Да нормальные люди! -- успел подумать Костя. -- Напускают только на
себя..."
У этого, тоскливого, даже и волосы-то не такие уж длинные, правда, --
усы...
-- Ты этого... Игорька знаешь? -- прямо спросил Костя. -- С
сеструхой-то который...
Тоскливый некоторое время с интересом смотрел на Костю -- не то изучал,
но и не скрывал интереса. Усмехнулся.
-- А тебе что?
Костя заволновался, но прищемил свое волнение зубами... Тоже смотрел
на усатого, старался усмехнуться, но не знал: усмехается или нет? Очень уж
он как-то сразу взволновался.
-- Пошли выпьем? -- сказал Костя. И суетливо сунулся в карман, чтобы
этим жестом успокоить усатого -- что не трепется, что деньги есть. Но деньги
не стал показывать, ибо заметил, что усатый утратил интерес к нему: видно,
как поторопился он с этой выпивкой.
"Ну а как, как? -- в отчаянии соображал Костя. -- Как же?"
-- Прикупить, что ли, хочешь? -- спросил усатый. И отвернулся. Но
снова повернулся. -- Зачем тебе Игорька-то? -- спросил.
Тут Костя взмолился:
-- Слушай... прости с этой выпивкой -- сам не знаю, чего я... Прости,
-- он даже тронул трясущейся рукой усатого по колену. -- Я хочу спросить
Игорька: будут они... сходиться-то?
Усатый опять смотрел на Костю, и опять глаза его круглые слабо
осветились жизнью: опять ему стало интересно. Он усмехнулся.
-- Не будут, -- сказал он.
-- Почему? -- спросил Костя. Он хотел бы тоже усмехнуться, но не знал:
получается у него усмешка или нет. -- А зачем же тогда ребенка-то?..
-- Это ты у сестры спроси, -- молвил резонно усатый. И отвернулся.
Интерес потух в его круглых глазах.
Мгновение Косте казалось, что он кинется на усатого, вцепится ему в
горло... но он помолчал и спросил:
-- Неужели ребенка-то?.. Хоть бы посмотрел. Что уж тут, съедят, что ли,
вашего Игорька? Чего боитесь-то?
-- Кто боится? -- спросил усатый удивленно.
-- Да вы боитесь, -- Костя понял, что нечаянно угодил в слабое место
усталой души усатого. -- Чего же прячетесь, если не боитесь?
Усатый долго молча смотрел на Костю... И Костя смотрел на него, и ему
удалось презрительно усмехнуться, он это почувствовал.
-- Ну и поганцы же!.. -- сказал он презрительно. -- Чуть чего, так в
кусты. Джельтмены, мать вашу... Твари.
Усатый задумался... Скосил глаза куда-то мимо Кости и даже губу покусал
в раздумье.
-- Мгм, -- сказал он. -- Я могу дать адрес Игорька... Но вечером ты
выйдешь и расскажешь, как вы там поговорили. Так есть?
-- Есть, -- поспешно согласился Костя. -- Расскажу.
-- Мичурина двадцать семь, квартира восемнадцать. Но не забудь, вечером
расскажешь.
...Костя летел на Мичурина и твердил в уме: "Двадцать семь,
восемнадцать, двадцать семь, восемнадцать..." Почему-то взял страх, что
забудет, а записать -- ручки с собой нет. Ни о чем другом не думал, твердил
и твердил эти цифры. Только когда пришел к дому двадцать семь и стоял уже
перед дверью, на которой табличка -- 18, тогда только перевел дух... И тут
обнаружил, что очень волнуется, так волнуется, как никогда не волновался:
даже сердце заболело. Нет, надо успокоиться, решил Костя, а то... что же я
такой сделаю там? Он походил перед дверью... Не успокоился, а, сам того не
желая, не сознавая даже, нажал кнопку звонка.
Дверь открыла моложавая еще женщина, очень приятная на вид... Открыла и
смотрела на Костю.
-- Игорь дома? -- спросил Костя спокойно. Он поразился в душе своему
вдруг спокойствию. Только что его чуть не трясло от волнения.
-- Нету... -- что-то такое было, наверно, в глазах Кости, что женщина
не закрыла дверь, а смотрела на него вопросительно, даже встревоженно. -- А
вы... вам зачем он?
Костя пошел прямо на женщину... Она невольно посторонилась, и Костя
прошел в квартиру. По коридору навстречу ему шел мужчина в спортивном
костюме, лет так пятидесяти пяти, с брюшком, но с таким... аккуратным
брюшком, упитанный, добродушный. Но хоть лицо его добродушное, в эту минуту
оно тоже было несколько встревоженное. Он тоже вопросительно смотрел на
Костю.
-- Я к вашему Игорю, -- сказал Костя.
-- Но нет же его, -- чуть раздраженно сказала сзади женщина.
-- А где он? -- Костя стал в коридоре между мужчиной и женщиной --
отцом и матерью Игорька, как он понял. -- Мне его срочно надо.
-- А что такое? -- спросил мужчина.
-- Он скоро придет? -- в свою очередь спросил Костя. Спросил почему-то
у женщины.
-- А что такое? -- опять спросил мужчина.
Костя повернулся к мужчине и долго, внимательно смотрел ему в глаза.
Тот не выдержал, шевельнул плечом, коротко -- поверх Кости -- глянул на
жену потом опять на Костю.
-- В чем дело-то, вы можете объяснить? -- потребовал он строго.
Костя стиснул зубы и смотрел на мужчину.
-- У Игоря... у вашего, -- заговорил он дрожащим от обиды, от горькой
обиды и ярости голосом, -- родился сын. Но Игорь ваш... не хочет даже...
Игорь ваш прячется, как... -- Костя не досказал, как кто, но он знал --
чувствовал -- он здесь сейчас скажет все: как на грех, стоял перед ним --
сытый благополучный человек, квартира большая, шуба дорогая висит на
вешалке, шляпа на вешалке, сверху...
-- То-о есть? -- как-то даже пропел мужчина. -- Как это?
-- Что, что, что?.. -- несколько заполошно зачастила сзади женщина. --
Что?
-- У Игоря вашего родился сын. Но Игорь ваш... не на тех нарвался! -- у
Кости прыгали губы; все здесь -- эти изумленные, сытые люди, квартира
богатая -- все предстало в его сознании как мир недобрый, враждебный, он
весь стиснулся, скрутился в злой, крепкий комок. Он мог бы -- готов был --
дать ногой в аккуратный живот мужчине.
-- Не на тех нарвался ваш Игорь! -- повторил Костя. В этот миг ему
бросилась в глаза медная ступка с пестиком, что стояла на тумбочке в
коридоре, он отметил, что она стоит тут, это придало Косте уверенности. Он
даже несколько успокоился.
-- Ну-ка, пройдемте сюда, -- сказал мужчина. И повернулся, и ушел в
дверь направо из коридора. -- Идите сюда! -- сказал он уже из комнаты
громко.
Костя повернулся к женщине и сказал:
-- Идите, чтобы вы тоже знали... -- и показал рукой на дверь, куда ушел
мужчина.
Женщина (она была так растеряна, что покорно повиновалась) пошла в
комнату.
Когда она зашагнула за порог двери, Костя прошел мимо тумбочки,
неслышно вынул пестик из ступки и сунул во внутренний карман пиджака; пестик
был небольшой, аккуратный, тяжеленький. Он оттянул полу пиджака, по надо
специально приглядываться, чтобы это заметить.
-- Ну-ка, по порядку -- велел мужчина, когда Костя вошел в большую
красивую комнату с рыбками на подоконнике. -- Не волнуйтесь, не... Толком
расскажите, в чем дело? Кто вы такой?
-- Человек, -- сказал Костя, опускаясь в мягкое кресло. С пестиком он
себя чувствовал уверенно, как с наганом. -- Ваш Игорек... Я еще раз вам
говорю: ваш Игорек стал отцом, но хочет, как гад, ускользнуть в кусты. Я
повторяю: у него этот номер не пройдет.
-- Да кто вы такой-то?! -- чуть не со слезами вскричала женщина; она
поняла, что это правда: ее Игорек стал отцом, и она готова была зареветь от
ужаса.
-- Погоди, -- остановил ее муж. -- Ну-ка, -- терпеливо, но уже и
недобро стал он расспрашивать, -- наш Игорь стал отцом... То есть, у него
родился ребенок? Так?
-- Так. Антон.
-- А кто мать... Антона?
-- Моя сестра.
-- Боже мой! -- воскликнула опять миловидная женщина. И уставилась на
Костю с мольбой и отчаянием. Косте показалось даже, что она увидела
оттянутую полу его пиджака и вот-вот взмолится, чтобы их не убивали. -- Да
какой же он отец?!
-- А кто твоя сестра? -- продолжал допрашивать мужчина; он заметно
сердился. И чем больше он сердился, тем опять спокойнее становился Костя,
спокойнее и ожесточенней.
-- Тоже человек, -- сказал он, глядя в глаза мужчине.
-- Я тебя дело спрашиваю, сопляк! -- взорвался мужчина. -- Чего ты!..
Пришел, здесь, понимаешь!.. Чего ты ломаешься сидишь? Пришел -- говори
дело. Кто твоя сестра?
-- Че-ло-век,-- сказал Костя. Руки его ходуном ходили -- охота было уже
выхватить пестик, но он еще сдерживал себя.
-- Молодой человек, -- взмолилась мать, -- да вы расскажите все, зачем
же мы злимся-то? Расскажите спокойно.
-- Я не знаю, почему ваш муж обзываться начал, -- повернулся Костя к
женщине. -- За сопляка я еще... мы еще про это тоже поговорим. Моя сестра...
ей двадцать лет, она работала... пока не забеременела... Теперь она туда,
конечно, не пойдет. От позора. Работала на почте. Мы люди простые... Мы
люди простые, -- повторил с глубокой внутренней силой Костя, глядя на
мужчину, -- но Игорек ваш от нас не уйдет. Лично от меня не уйдет. Ясно?
-- Ясно, -- сказал мужчина. И встал. -- Вот оттого, что ты, сопляк... я
повторяю: сопляк, пришел и взял сразу такой тон, я с тобой говорить
отказываюсь. Тоже ясно? Я буду говорить с твоей сестрой, с отцом, с матерью,
а тебе приказываю -- вон отсюда! -- и показал рукой на дверь. Он был
властный человек.
Костя встал... И вынул из кармана пестик. И сразу без слов пошел на
мужчину. Вмиг лицо мужчины сделалось серым... Он попятился назад, к
рыбкам... Нахмурился и смотрел, как зачарованный, на медный пестик в руке
Кости. Женщина не сразу поняла, зачем Костя встал и пошел... Зачем вынул из
кармана пестик, она это тоже как-то не поняла. Она поняла все, когда
увидела лицо мужа... И закричала пронзительно, жутко. Костя оглянулся на
нее... И тотчас полетел на пол от крепкого удара в челюсть. Мужчина прыгнул
на него, заломил назад его правую руку и легко вырвал пестик.
-- Вон ты какой!.. -- сказал он, поднимаясь. -- Вставай! Садись сюда.
Костя поднялся, сплюнул сукровицей на ковер... Посмотрел на мужчину.
Глаза Кости горели безумием и отвагой.
-- Все равно убью, -- сказал он.
Мужчина толкнул его в кресло. Костя упал в кресло, ударился затылком
об стенку. Но продолжал смотреть на мужчину
-- Убью... из ружья. Подкараулю и убью, -- повторил он.
Мужчина с пестиком в руке сел напротив, заговорил разумно и спокойно:
-- Хорошо, убьешь. За что?
-- За то, что породили такого бессовестного... такую тварь
бессовестную. Кто так делает? -- Косте хотелось заплакать и кинуться на
разумного мужчину. -- Кто так делает?! -- закричал он.
-- Что делает? Как делает?
-- Как ваш сын...
-- А сестра твоя как делает? -- жестко и справедливо спросил мужчина.
-- Она же совершеннолетняя.
-- Она дура!
-- Что значит "дура"? Дуру не возьмут работать на почту.
-- Она жизни не знает... Много надо, чтобы их обмануть! Нет, --
постучал Костя худым кулаком по своей острой коленке, -- пока они не
распишутся и не будут жить нормально... до тех пор я вам жизни не дам. Сам
погибну, но вам тоже не жить. Сам все сделаю, сам! Сам буду судить!.. За
подлость.
Мужчина внимательно и тяжело смотрел на него. Долго молчал.
-- Не пугай ты меня, не пугай, -- сказал Костя на это тяжкое молчание.
-- Не испугаешь. Убить -- можешь... Дай вон пестиком по голове и в багажнике
вывези куда-нибудь...
-- Господи, да что же это такое-то! -- тихо, с ужасом воскликнула
опять женщина. -- Да о чем вы говорите?!
-- Мне жизнь не такая дорогая, как вашему красавцу... Но ему не жить,
если он не сделает по-человечески! -- Костя опять с силой ударил кулаком по
колену. -- Не жить! Я жить не буду, отец убьет вас: он знает, куда я
пошел...
-- Кто твой отец? -- спросил мужчина.
-- Человек. Чего тебе все надо: кто? Кто? Человек, кто! Пуза у него,
правда, нет вот такого... -- Костя посмотрел на аккуратный арбуз мужчины,
обтянутый синим спортивным свитером.
-- Сейчас ты оставишь свой адрес и уйдешь, -- сказал мужчина. Встал и
подошел к столу -- записать адрес. -- Говори.
-- Я не уйду отсюда, пока не дождусь вашего Игорька... Потом мы пойдем
вместе, я его суну носом в пеленки -- он будет знать, где теперь его дом и
семья.
-- Да какой он семьянин! -- не то с изумлением, не то невольно со
смехом, с горьким, правда, смехом сказала мать. -- Он только первый курс
закончил... Ему еще четыре года учиться.
-- Будет работать и учиться, -- заметил на это Костя. -- Ничего
страшного.
-- Давай адрес! -- опять стал злиться отец. -- Я приду говорить с
твоим отцом. А ты человеческих слов, я вижу, не понимаешь.
-- Ваш подонок зато понимает человеческие слова... Красивые, наверно,
слова! Я не двинусь отсюда, пока его не дождусь.
-- Да нету его, нету! -- тоже громко и сердито воскликнула мать,
оскорбленная за "подонка". -- Что же, милицию, что ли, вызвать?
-- Вызывайте.
-- Но нет его! Нету в городе -- в деревне он.
-- Врете.
-- Говори адрес!.. -- заорал мужчина, багровея.
-- Не ори, -- посоветовал Костя. -- А то живот лопнет...
Мужчина бросил ручку, бросил пестик, который еще держал в руке, быстро
подошел к Косте, сгреб его за шиворот и повлек по коридору к входной двери.
Но как ни крепок он был, мужчина, все же Костя был молодой и жилистый...
Он сперва покорно пошел, повинуясь руке, а когда мужчина расслабился и уже
без усилия вел Костю за шкирку, тот вдруг вывернулся, развернулся и со всей
матушки-силы дал ногой мужчине в живот. Тот так и сел к стене на
корточки... Женщина закричала, вылетела из коридора в какую-то еще комнату к
телефону, как понял Костя, потому что услышал, как схватили трубку и
крутнулся диск. Костя вернулся в красивую комнату с рыбками, взял пестик и
вышел опять в коридор.
-- Не надо! -- хоть с трудом, но громко сказал мужчина. Костя думал,
что он ему говорит, но мужчина смотрел мимо него и еще раз крикнул: --
Ольга, не надо!
Женщина появилась в коридоре. Тоже закричала:
-- Но это же бандитизм. Почему не надо?! Это же бандитизм!..
-- Не надо, -- решительно сказал мужчина. Он поднялся, держась за
стенку, постоял, пережидая боль в животе... Вздохнул и качнул головой. И
скрипнул зубами. На Костю с пестиком не смотрел.
-- Пойдем к отцу вместе, -- сказал он после долгой паузы. -- Дай
одеться, Оля.
Костя жалел, что пнул мужчину -- он сам не ждал, что так случится, --
зато теперь хоть дело стало походить на дело: с отцом-то им легче захомутать
этих жеребцов -- Игорька с его папашей. Впрочем, чувство враждебности к отцу
Игорька у Кости поослабло -- оставалось одно нетерпеливое желание: довести
справедливое дело до конца.
Когда мужчина надел костюм и появился в коридоре, у него каким-то
образом куда-то упряталось брюшко; стоял солидный мужчина, решительный,
крупный, крепкий.
-- Пошли, -- сказал он Косте. -- Пестик-то оставь.
Костя положил пестик на стул перед самым выходом из квартиры.
-- Где ваш дом? -- спросил мужчина, когда стояли у лифта, ждали
кабину.
-- На Советской.
-- Как туда ехать?
-- Да тут три квартала...
Лифт подъехал... Вошли в кабину, закрылись, мужчина нажал кнопку --
мягко поехали вниз. Стояли близко друг к другу, так близко, что Косте было
неловко смотреть в глаза мужчине. А тот смотрел на него. Но Костя тоже
старался не утратить самостоятельности и решительного настроения.
Единственное, о чем он пожалел в эту минуту, -- что он не такой же крупный и
солидный, как этот, который смотрит на него несколько сверху. Костя часто
жалел, что он не крупный, не солидный.
-- Сколько тебе лет? -- спросил мужчина.
-- Не в этом дело, -- сказал Костя.
Тут лифт мягко остановился -- точно сел на подушку -- очень хороший
лифт... Вышли, спустились несколько вниз по ступенькам и очутились на улице.
-- А чего ты так ерепенишься-то? -- спросил мужчина.
-- А чего же мне на вас, молиться?
-- Да не молиться, кто тебя заставляет молиться. Но так же тоже...
умные-то люди не ведут себя.
-- Ваш Игорек зато ведет себя... Комсомолец небось!
-- Из всякого безвыходного положения всегда можно найти выход, запомни
это.
-- Что, деньги небось будете совать?
-- Дурак, -- сказал мужчина горько. -- Психопат. И сестра твоя такая
же?
-- Что же вы умные... -- Костя даже остановился от возмущения и от
обиды. -- Ишь, умные! -- Костя сам теперь в упор смотрел на мужчину --
Умники... -- он стиснул зубы и клятвенно сказал: -- Я вам раз и навсегда
говорю: не сделаете по-человечески, я...
-- Пошли, -- коротко и тоже решительно сказал мужчина, повернулся и
пошагал дальше. -- От горшка два вершка, а сплошные угрозы. Сопляк.
Некоторое время шли молча.
-- Что же это за семья будет, если мы их силой сведем? Вы об этом-то
подумали? -- спросил мужчина.
-- А он думал?..
-- Да что ты, как дятел, -- "он, он"! А она?
-- Она девка! А он -- парень!
-- Не ори... -- мужчина посмотрел по сторонам. -- Чего ты орешь? Я
вообще могу не ходить с тобой...
-- Выломлю штакетину и погоню вперед... Если не пойдешь, -- вид у
Кости был такой свирепый, что можно было не сомневаться -- так и сделает:
выломит штакетину и учинит на улице драку.
-- Тьфу!.. Полудурок. Да неужели ты не можешь спокойно-то?
-- Не могу. Не могу-у! Я как только погляжу на твою спокойную... на
твое лицо, так у меня в голове все мутится: как ты-то можешь спокойно?
Человечек же на свет родился... маленький... а вы, как... Да вы что!
-- Все, не ори больше. Иди молча.
Дальше до самого дома шли молча.
Дверь открыл отец... Костя легонько подтолкнул сзади мужчину, вошел сам
в квартиру закрыл дверь и сказал:
-- Дедушку привел нашего Антона.
-- Здравствуйте, -- серьезно, с достоинством сказал мужчина, дедушка
Антона. -- Я -- Свиридов, Павел Владимирович.
-- Так, -- сказал отец Кости. -- А мы Худяковы, -- и смотрел на
Свиридова пристально, прямо, не мигая.
-- Ну, приглашайте, -- сказал Свиридов. -- Показывайте внука.
Из кухни вышла мать Кости и смотрела на Свиридова изумленно и с
интересом.
Вышла из комнатки, где теперь жил маленький Антон, мама его,
Алевтина... И смотрела на крупного дядю с недоумением. Она не слышала слов
брата, что тот привел "дедушку", поэтому не могла понять, почему так
странно все стоят и молчат.
-- Где же внук-то? -- еще раз довольно бодро спросил Свиридов.
-- Какой внук? -- тихо спросила Алевтина.
-- Мой внук...
-- Это отец Игоря, -- пояснил Костя.
-- Какого Игоря?
-- Твоего Игоря... Отца Антона.
-- Во, псих-то, -- сказала Алевтина. И ушла в комнатку. -- Чего ты
самодеятельность-то развиваешь? -- сказала она из комнаты. И опять появилась
на пороге. -- Какой Игорь?
-- Ты не темни!.. -- громко сказал Костя. Он растерялся, это было
видно.
-- Чего "не темни"?
-- Он -- отец Игоря, -- уже не так уверенно сказал Костя, -- а Игорь
-- отец Антона. Что ты?
-- Да откуда ты взял? -- спросила Алевтина. -- Чего ты людей зря
беспокоишь, дурак ты такой! Ну надо же!.. При чем тут Игорь-то?
-- Погодите, погодите, -- сказал Свиридов. -- Давайте разберемся: вы
были знакомы с моим сыном? С Игорем Свиридовым.
-- Была знакома... Я знала его. Но дружил он не со мной, а с моей
подругой, тоже на почте работала.
-- Значит, это не его сын?
-- Откуда?!
-- А чей же он тогда сын?! -- заорал Костя.
-- Костя, -- сказал отец. -- Не ори. Ну, выяснили? Все, значит, в
порядке... Извините, что зря побеспокоили.
-- Да ну что!.. -- сказал Свиридов по-доброму. -- Дело разве...
-- Да врет она! -- опять закричал Костя. -- Не хочет говорить:
договорились с этим Игорем!
-- Не ори, Костя! -- тоже повысил голос отец. -- Чего орать-то?
Извините, -- еще раз сказал он Свиридову. -- Мы, конечно, переживаем тут,
поэтому и...
-- Нет, -- обратился Свиридов к Алевтине, -- может быть, правда, вы
что-то скрываете? Может быть, Игорь...
-- Да ни с какого боку! -- сказала Алевтина. И даже засмеялась. И
пошла в комнату. -- Господи!.. -- сказала она там сама себе. Она, как стала
матерью, сразу как-то поумнела, осмелела, часто баловалась со своим Антоном
и смеялась.
-- Ну что же... -- Свиридов повернулся к Косте. -- Я могу быть
свободен?
Костя, миновав его, молча прошел на кухню. И заорал оттуда что было
силы:
-- Все равно дознаюсь! Доз-на-а-ю-усь!
-- До свидания, -- вежливо сказал Свиридов.
Отец молча кивнул.
Свиридов ушел.
-- Не я буду, дознаюсь! -- еще раз крикнул Костя срывающимся голосом.
Он плакал. Он устал за этот день... Очень устал и изнервничался. -- Други
игрищ и забав нашлись мне... Паразиты.
-- Ладно, Костя, -- мирно сказала мать. -- Не переживай. На кой он черт
нужен, такой отец... если и найдется! Что, сами, что ли, не прокормим?
Прокормим.
-- Никто так не делает, -- возразил Костя, вытирая слезы. -- Кто так
делает!
-- Ну не делают!.. Сплошь и рядом. Садись поешь вон... а то бегаешь,
как сыщик, с лица опал даже. Что ты-то переживаешь?
Костя присел к столу склонился на руку и задумчиво смотрел в окно, во
двор. Еще надо выходить вечером объясняться с этим... с усатым, думал он.
Возьму нож и пойду -- пусть сунутся.
-- Не переживай, Костя, -- сказала мать, ставя ему миску со щами. --
Сами вырастим.
"Не нож, а гирьку какую-нибудь на ремешке, -- решил Костя. -- За нож
самому попадет, а с гирькой... на гирьку они тоже не очень кинутся".
-- Други игрищ и забав, -- еще сказал он. Он где-то услышал эти слова,
они ему понравились: в его сознании все косматые выстраивались под этой
фразой, как под транспарантом, -- в колонну не в колонну даже, а в кучу
довольно нахальную и бессовестную.
"Нет, не гирьку, а -- нож, -- вернулся он к первому варианту. -- Все
страшней будет. На нож не полезут". Был у него такой складной охотничий нож,
довольно внушительный и ловкий в руке -- не сунутся. На том он и порешил и
придвинул к себе тарелку со щами.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Думы

И вот так каждую ночь!
Как только маленько угомонится село, уснут люди -- он начинает...
Заводится, паразит, с конца села и идет. Идет и играет.
А гармонь у него какая-то особенная -- орет. Не голосит -- орет.
Нинке Кречетовой советовали:
-- Да выходи ты скорей за него! Он же, черт, житья нам не даст.
Нинка загадочно усмехалась:
-- А вы не слухайте. Вы спите.
-- Какой же сон, когда он ее под самыми окнами растягивает. Ведь не
идет же, черт блажной, к реке, а здесь старается! Как нарочно.
Сам Колька Малашкин, губастый верзила, нахально смотрел маленькими
глазами и заявлял:
-- Имею право. За это никакой статьи нет.

Дом Матвея Рязанцева, здешнего председателя колхоза, стоял как раз на
том месте, где Калька выходил из переулка и заворачивал в улицу. Получалось,
что гармонь еще в переулке начинала орать, потом огибала дом, и еще долго
ее было слышно.
Как только она начинала звенеть в переулке, Матвей садился в кровати,
опускал ноги на прохладный пол и говорил:
-- Все: завтра исключу из колхоза. Придерусь к чему-нибудь и исключу.
Он каждую ночь так говорил. И не исключал. Только, когда встречал днем
Кольку, спрашивал:
-- Ты долго будешь по ночам шляться? Люди после трудового дня
отдыхают, а ты будишь, звонарь!
-- Имею право, -- опять говорил Колька.
-- Я вот те покажу право! Я те найду право!
И все. И на этом разговор заканчивался. Но каждую ночь Матвей, сидя на
кровати, обещал:
-- Завтра исключу.
И потом долго сидел после этого, думал... Гармонь уже уходила в улицу,
и уж ее не слышно было, а он все сидел. Нашаривал рукой брюки на стуле,
доставал из кармана папиросы, закуривал.
-- Хватит смолить-то! -- ворчала сонная Алена, хозяйка.
-- Спи, -- кратко говорил Матвей.
О чем думалось? Да так как-то... ни о чем. Вспоминалась жизнь. Но
ничего определенного, смутные обрывки. Впрочем, в одну такую ночь, когда
было светло от луны, звенела гармонь и в открытое окно вливался с прохладой
вместе горький запах полыни из огорода, отчетливо вспомнилась другая ночь.
Она была черная, та ночь. Они с отцом и с младшим братом Кузьмой были на
покосе километрах в пятнадцати от деревни, в кучугурах. И вот ночью Кузьма
захрипел: днем в самую жару потный напился воды из ключа, а ночью у него
"завалило" горло. Отец разбудил Матвея, велел поймать Игреньку (самого
шустрого меринка) и гнать в деревню за молоком.
-- Я тут пока огонь разведу... Привезешь, скипятим -- надо отпаивать
парня, а то как бы не решился он у нас, -- говорил отец.
Матвей слухом угадал, где пасутся кони, взнуздал Игреньку и,
нахлестывая его по бокам волосяной путой, погнал в деревню. И вот... Теперь
уж Матвею скоро шестьдесят, а тогда лет двенадцать-тринадцать было -- все
помнится та ночь. Слились воедино конь и человек и летели в черную ночь. И
ночь летела навстречу им, густо била в лицо тяжким запахом трав, отсыревших
под росой. Какой-то дикий восторг обуял парнишку; кровь ударила в голову и
гудела. Это было как полет -- как будто оторвался он от земли и полетел. И
ничего вокруг не видно: ни земли, ни неба, даже головы конской -- только шум
в ушах, только ночной огромный мир стронулся и понесся навстречу. О том, что
там братишке плохо, совсем не думал тогда. И ни о чем не думал. Ликовала
душа, каждая жилка играла в теле... Какой-то такой желанный, редкий миг
непосильной радости.
... Потом было горе. Потом он привез молоко, а отец, прижав
младшенького к груди, бегал вокруг костра и вроде баюкал его:
-- Ну, сынок... ты чо же это? Обожди маленько. Обожди маленько. Счас
молочка скипятим, счас продохнешь, сынок, миленький... Вон Мотька молочка
привез!..
А маленький Кузьма задыхался уж, посинел.
Когда вслед за Матвеем приехала мать, Кузьма был мертв.
Отец сидел, обхватив руками голову, и покачивался и глухо и протяжно
стонал. Матвей с удивлением и с каким-то странным любопытством смотрел на
брата. Вчера еще возились с ним в сене, а теперь лежал незнакомый
иссиня-белый чужой мальчик.
... Только странно: почему же проклятая гармонь оживила в памяти
именно эти события? Эту ночь? Ведь потом была целая жизнь: женитьба,
коллективизация, война. И мало ли еще каких ночей было-перебыло! Но все
как-то стерлось, поблекло. Всю жизнь Матвей делал то, что надо было делать:
сказали, надо идти в колхоз -- пошел, пришла пора жениться -- женился,
рожали с Аленой детей, они вырастали... Пришла война -- пошел воевать. По
ранению вернулся домой раньше других мужиков. Сказали: "Становись, Матвей,
председателем. Больше некому". Стал. И как-то втянулся в это дело, и к нему
тоже привыкли, так до сих пор и тянет эту лямку. И всю жизнь была только на
уме работа, работа, работа. И на войне тоже -- работа. И все заботы, и
радости, и горести связаны были с работой. Когда, например, слышал вокруг
себя -- "любовь", он немножко не понимал этого. Он понимал, что есть на
свете любовь, он сам, наверно, любил когда-то Алену (она была красивая в
девках), но чтоб сказать, что он что-нибудь знает про это больше, -- нет.
Он и других подозревал, что притворяются: песни поют про любовь, страдают,
слышал даже -- стреляются... Не притворяются, а привычка, что ли, такая у
людей: надо говорить про любовь -- ну давай про любовь. Дело-то все в том,
что жениться надо! Что он, Колька, любит, что ли? Глянется ему, конечно,
Нинка -- здоровая, гладкая. А время подперло жениться, ну и ходит, дурак,
по ночам, "тальянит". А чего не походить? Молодой, силенка играет в душе...
И всегда так было. Хорошо еще, что не дерутся теперь из-за девок, раньше
дрались. Сам Матвей не раз дрался. Да ведь тоже так -- кулаки чесались и
силенка опять же была. Надо же ее куда-нибудь девать.
Один раз Матвей, когда раздумался так вот, сидя на кровати, не
вытерпел, толкнул жену:
-- Слышь-ка!.. Проснись, я у тебя спросить хочу...
-- Чего ты? -- удивилась Алена.
-- У тебя когда-нибудь любовь была? Ко мне или к кому-нибудь. Не важно.
Алена долго лежала, изумленная.
-- Ты никак выпил?
-- Да нет!.. Ты любила меня или так... по привычке вышла? Я сурьезно
спрашиваю.
Алена поняла, что муж не "хлебнувши", но опять долго молчала -- она
тоже не знала, забыла.
-- Чего это тебе такие мысли в голову полезли?
-- Да охота одну штуку понять, язви ее. Что-то на душе у меня...
как-то... заворошилось. Вроде хвори чего-то.
-- Любила, конечно! -- убежденно сказала Алена. -- Не любила, так не
пошла бы. За мной Минька-то Королев вон как ударял. Не пошла же. А чего ты
про любовь спомнил середь ночи? Заговариваться, что ли, начал?
-- Пошла ты! -- обиделся Матвей. -- Спи.
-- Коровенку выгони завтра в стадо, я совсем забыла сказать. Мы
уговорились с бабами до свету за ягодами идти.
-- Куда? -- насторожился Матвей.
-- Да не на покосы на твои, не пужайся.
-- Поймаю -- штраф по десять рублей.
-- Мы знаем одно местечко, где не косят, а ягоды красным-красно. Выгони
коровенку-то.
-- Ладно.
Так что же все-таки было в ту ночь, когда он ехал за молоком брату,
что она возьми и вспомнись теперь?
"Дурею, наверно, -- грустно думал Матвей. -- К старости все дуреют".
А хворь в душе не унималась. Он заметил, что стал даже поджидать Кольку
с его певучей "гармозой". Как его долго нет, он начинал беспокоиться. И
сердился на Нинку: "Телка гладкая!.. Рази ж она так скоро отпустит!"
И сидел и поджидал. Курил.
И вот далеко в переулке начинала звенеть гармонь. И поднималась в душе
хворь. Но странная какая-то хворь -- желанная. Без нее чего-то не хватает.
Еще вспоминались какие-то утра... Идешь по траве босиком. Она вся
бусая от росы. И только след остается -- ядовито-зеленый. И роса обжигает
ноги. Даже теперь зябко ногам, как вспомнишь.
А то вдруг про смерть подумается: что скоро -- все. Без страха, без
боли, но как-то удивительно: все будет так же, это понятно, а тебя отнесут
на могилку и зароют. Вот трудно-то что понять: как же тут будет все так же?
Ну допустим, понятно: солнышко будет вставать и заходить -- оно всегда
встает и заходит. Но люди какие-то другие в деревне будут, которых никогда
не узнаешь... Этого никак не понять. Ну, лет десять-пятнадцать будут еще
помнить, что был такой Матвей Рязанцев, а потом -- все. А охота же узнать,
как они тут будут. Ведь и не жалко ничего вроде: и на солнышко насмотрелся
вдоволь, и погулял в празднички -- ничего, весело бывало и... Нет, не
жалко. Повидал много. Но как подумаешь: нету тебя, все есть какие-то, а тебя
больше не будет... Как-то пусто им вроде без тебя будет. Или ничего?
"Тьфу!.. Нет, старею".
Даже устал от таких дум.
-- Слышь-ка!.. Проснись, -- будил Матвей жену. -- Ты смерти страшисся?
-- Рехнулся мужик! -- ворчала Алена. -- Кто ее не страшится, косую?
-- А я не страшусь.
-- Ну дак и спи. Чего думать-то про это?
-- Спи, ну тя!..
Но как вспомнится опять та черная оглушительная ночь, когда он летел на
коне, так сердце и сожмет -- тревожно и сладко. Нет, что-то есть в жизни,
чего-то ужасно жалко. До слез жалко.
А в одну ночь он не дождался Колькиной гармошки. Сидел, курил... А ее
все нет и нет. Так и не дождался. Измаялся.
К свету Матвей разбудил жену.
-- Чего эт звонаря-то нашего не слышно?
-- Да женился уж! В воскресенье свадьбу намечают.
Тоскливо сделалось Матвею. Он лег, хотел заснуть и не мог. Так до
самого рассвета лежал, хлопал глазами. Хотел еще чего-нибудь вспомнить из
своей жизни, но как-то совсем ничего не приходило в голову. Опять
навалились колхозные заботы... Косить скоро, а половина косилок у кузницы
стоит с задранными оглоблями. А этот черт косой, Филя-кузнец, гуляет.
Теперь еще на свадьбу зальется, считай, неделя улетела.
"Завтра поговорить надо с Филей".
... Встретив на другой день Кольку губастого, Матвей усмехнулся:
-- Что, брат, доигрался?
Колька заулыбался... А улыбка у него -- от уха до уха.
-- Все, Матвей Иваныч, больше не буду будить вас по ночам. Конец.
Бросил якорь.
-- Ну-ну, -- сказал Матвей и пошел по своим делам, а сам думал: "Чего
ты радуешься, бычок? Она тебя возьмет теперь за рога. Нинка-то. Они все,
Кречетовы, такие".
Прошла неделя.
Все так же лился ночами лунный свет в окна, резко пахло из огорода
полынью и молодой картофельной ботвой... И было тихо.
Матвей плохо спал. Просыпался, курил... Ходил в сени пить квас. Выходил
на крыльцо, садился на приступку и курил. Светло было в деревне. И ужасающе
тихо.

Два письма

Человеку во сне приснилась родная деревня. Идет будто он по берегу
реки, бросает камешки в воду. В том месте реки -- затон. Тихо-тихо. Никого
-- ни одной живой души вокруг. Деревня рядом, и в деревне как повымерло
все. "Что же это такое -- никого нет-то?" -- удивился человек. И еще бросил
камень в воду. Он беззвучно пошел ко дну. Человек еще бросил -- большой.
Камень без звука утонул. Человека охватил страх: "Что-то случилось", --
подумал он.
И проснулся. И стал вспоминать. Деревня... Лет десять не был он там, а
то и больше... Вспомнились серые избы, пыльная улица, крапива у плетней,
куры на завалинке, покосившиеся прясла... А за деревней -- степь да колки.
Да полыхает заря в полнеба. Попадаются еще небольшие озерки; вечерами вода
в них гладкая-гладкая, и вся заря -- как в зеркале. Любилось сидеть на
берегу этих маленьких озер, ни о чем не думалось... Только в душу с тишиной
вместе вкрадывается беспокойно-нежное чувство ко всему на свете. Грустно
немного, но кто-то будто шепчет на ухо, чуть слышно: подожди, подожди,
дружок.
Далеко-далеко проскачет табун лошадей в ночное, повиснет над дорогой в
воздухе полоска пыли и долго держится. И опять тихо. Что за тишина такая на
земле! Стихи складывались:

... Тихо в поле,
-- Устали кони.
Тихо в поле -- зови, не зови...
В сонном озере, как в иконе,
Красный оклад зари.

Заря медленно гаснет. Как будто остался ты на земле совсем-совсем
один. Не страшно, не одиноко... Только упрямо и беспокойно лезет в голову:

... Не хочу понять:
зачем явился?
Не могу понять:
зачем я есть?

Человек попытался заснуть и не мог. Он потихоньку, чтоб не разбудить
жену, встал, надел пижаму, пошел в другую комнату, включил свет и сел к
столу. И глубоко задумался.
-- Эх ты, черт возьми, -- бормотал он. -- Что-то не того... Старею, что
ли?
Было невыносимо грустно, чего-то жаль было чуть не до слез. Не сбылось
как будто то, что мерещилось тогда, давно, на берегах крохотных тихих
озер...
Человек -- его звали Николай Иваныч -- достал бумагу и сел писать
давнишнему своему другу.
"Друже мой, Иван Семеныч! -- начал он. -- Здорово! Захотелось вот
написать тебе. Увидел сейчас во сне деревню нашу и затосковал. Сижу вот и
пишу ночью, как Бальзак. Вспомнил я, как мы с тобой институты окончили.
Помнишь? Приехали с дипломами... Последний разок побывать на родине.
Нарядились, как эти... черт-те знает кто! На мне белая какая-то заграничная
рубашка, ты зачем-то матроску напялил. Шли по улице -- два пижона. А пора
была страдная. Я помню, встретился нам Минька Докучаев на вершнах,
остановились, поздоровались. Он грязный весь -- ни глаз, ни рожи, как
говорят, ехал в кузницу пилу от жнейки заклепывать. Закурили. А говорить не
о чем. Чужие какие-то с ним стали. Помялись-помялись, он уехал, а мы пошли
за деревню -- прощаться с местами, где когда-то копны возили, сено гребли,
телят пасли, боронили... Прямо чуть не бегом бежали прощаться с тем, что
нас вспоило и вскормило. Вспомнил вот Миньку, и сейчас стыдно. Для чего мы
так вырядились-то тогда? У людей самая пора горячая, а мы как два оглоеда...
А тогда -- ничего, как так и надо. Шли прощаться! Экие, понимаешь,
запорожцы за Дунаем! У меня в кармане бутылка белого, у тебя -- портвейн.
Один стакан на двоих. Сели у межи, под березками, выпили... И давай
хвастаться -- какие мы умные: институты кончили, людьми стали! Я свои стихи
дурацкие читал, а ты, помню, стал даже на руки и прошелся. И потом долго
колотил себя в грудь кулаком и доказывал: "Ты подумай: отцы-то наши кто
были?! Кто? А мы -- инженеры!" Еще выпили. И опять хвастались. Господи, как
хвастались! Очень уж нас распирало тогда, что мы первые из деревни высшее
образование получили. И плясали-то мы с тобой, и пели... А рядом рожь
несжатая стояла. А нам -- хоть бы что. Я даже в нее бутылку порожнюю
запустил и, помню, подумал: "Будут жать жаткой, она, голенькая, заблестит на
стерне. И кто-нибудь, тот же Минька, подумает: "Пил кто-то". Потом спали мы
с тобой. Проснулись, когда уже солнце садилось. Заграничная моя рубашка, как
в ж... побывала. Голова болела, и совестно было. Наорали чего-то,
натрепались. Я помню, ты мне в глаза не смотрел, и мне тоже не хотелось. Все
это я почему-то очень хорошо помню..."
-- Коля!
-- Ну?
-- Чего ты?
-- Так... Спи.
-- Я думала, ты ушел куда.
-- Нет, спи.
"...Жена проснулась. Сытая лежит, толстая, прости меня Господи,
грешного, и несет, как от парфюмерной фабрики. Вот такие-то дела, Ваня.
Грустно мне что-то сделалось. Может, зря мы тогда радовались-то? Вот прошло
уж... сколько теперь? Лет восемнадцать? А я их как-то и не заметил. Толстел
год от года. Жену упрекаю, а сам -- хоть поставь, хоть положь, в дверь не
пролезаю. Курорты, понимаешь, санатории... А жизни как-то не успел
порадоваться. Дети растут, но радости большой не доставляют, честно говоря.
Сильно уж они сейчас много знают, бойко так рассуждают про все. По-моему, мы
лучше были. Может, это старческое у меня, не знаю. Ты-то как? Написал бы
когда. А то так вот хватит инфаркт, и все. Съехаться бы как-нибудь, а? Хоть
вспомнили бы детство, понимаешь. Ведь есть что вспомнить! А то -- работа,
работа... Всю жизнь работаем, а оглянуться не на что. Напиши как-нибудь,
выбери время. Одиноко мне стало вдруг, никто не поймет, как ты. Да и тебе,
наверно, несладко? Ну -- главный инженер, ну... -- черт с рогами, а -- что
дальше? Ты понимаешь? Ну ресторан, музыка -- как гвозди в башку
заколачивают, -- а дальше-то что? Это называется: вышли в люди? Да... мать
твою так-то! Я вспомню, как мы картошку в ночном пекли, на душе потеплеет.
Вернуться бы опять туда, в степь: костерик, рассказы про чертей... Эх,
Ваня, Ваня... Не зря мы с дипломами-то прыгали? А? Как думаешь? Или -- все
нормально? Может, у меня уж тихая шизофрения началась? У тебя бывает так
или нет? Честно только. Куда летом-то ездишь? В Гагры вшивые? Я эти Гагры
уже не могу видеть. Но попробуй заикнись, что хочу, мол, в деревню к себе
поехать. Что ты! Истерика. Но я все-таки подниму нынче восстание -- будь что
будет. Поеду в деревню. Не могу больше. Поедем? Давай спишемся -- и махнем.
Черт с ними, пускай едут в Гагры, а нам надо в деревню съездить. А то грех
какой-то лежит на душе. Не исповедь это, а просто душа просит. В общем,
неважнецки я живу, Иван. Так вроде все нормально, на работе хорошо, а --
нет-нет -- засосет что-то, тоска обуяет, как сейчас вот, -- и все охота
послать к черту. Напиши, Иван, прошу. Адрес у меня теперь другой --
улучшение! Голой рукой не возьмешь. Жду.
Николай".

Николай Иваныч погасил свет, снял пижаму и подвалился к жаркой жене. И
долго еще не мог заснуть. Думал: "Письмо сгоряча накатал бестолковое. Надо
завтра на службе выбрать время, переписать. А то подумает, действительно...
первая стадия началась".

На службу, как всегда, Николай Иваныч пришел тютелька в тютельку: без
пяти десять. Выбритый, свежий, хотя в голове немного шумело: пришлось вчера
хватить снотворного. Шел по коридору, привычно здоровался, улыбался... Ему
тоже улыбались. Кого-то остановил, что-то спросил, кто-то его спросил, он
ответил. Ответил коротко, толково. Его уважали на работе. Миленькая
секретарша привстала, ослепительно улыбнулась. Мелькнуло в голове: "Красивая
женщина, черт возьми". Впрочем, эта мысль у него мелькала, кажется, каждое
утро.
-- Ну, что тут у нас?
-- Значит, первое: звонили...
Звонили, требовали, просили, умоляли, предупреждали... Понеслась душа в
рай! Одно чувство сменялось другим. То: "Послушайте! Я ведь с вами не буду в
казаки-разбойники играть! Я последний раз предупреждаю!" То: "Милый,
родной... что же я могу сделать? Ну подумай: что? Если бы от меня
зависело..." То: "Понимаю, все понимаю. Чтобы лишнего на себя не брать: к
двадцать восьмому. А? Железно! Железно, как у меня главный говорит. Приложим
все силы, не подведем". Но больше нравилось: "Послушайте! Мы ведь с вами не
в драмкружке -- не "Отелло" репетируем. Не клянитесь мне, я не верующий. Мне
нужен ма-те-ри-ал! Все!" Еще нравилось: "Ну?.. Так... А что делать? Я тоже
не знаю! Не знаю! Да что докладные? У меня столы ломятся от докладных. Я
что, вместо подшипников буду ваши докладные вставлять? Попробуйте, может, у
вас выйдет. Не знаю. Где хотите".
Деловой вихрь закрутил Николая Иваныча, он про ночное письмо забыл. А
утром, уезжая на работу, захватил его.
Сейчас было не до письма. Пришли корреспонденты из областной газеты.
-- Да ведь что, товарищи?.. Хвалиться особо пока нечем. План
выполняем... да, но... -- Четыре шага по мягкому ковру в одну сторону,
четыре -- в другую, остановка перед корреспондентами, улыбка, которая
помогала ему всю жизнь. Недоброжелатели говорили про его улыбку:
"Улыбочка-выручалочка". Обаятельная, простецкая -- весь человек тут как он
есть. -- План планом, а силенок хватит и на большее. Если не секретничать
перед вами, то в ближайшем будущем думаем слегка перевалить за сто десять
-- сто пятнадцать. Думаем тут "схимичить" кое-что: продлить линию, не
стопоря ее. Да. Расчеты есть, люди горячие, в бой рвутся -- одолеем.
Поснимался немного за столом, прошли в цех -- там поснимались. Только
там Николай Иваныч больше с рабочими и с мастерами говорил. Потом и совсем
"сбагрил" корреспондентов главному инженеру, пришел опять в кабинет.
-- Звонил Дмитрий Васильевич. Я сказала: в цехах.
-- Соедините.
Разговор с Дмитрием Васильевичем получился хороший. На душе совсем
повеселело.
Первый поток посетителей и звонков схлынул.
-- Верочка!
-- Да, Николай Иваныч?
-- Меня пока нет. В цехе.
-- Хорошо.
Николай Иваныч достал ночное письмо, повертел в руках, подумал... и
сунул обратно в карман. Стал писать другое.

"Иван Семеныч! Здорово, старик! Вспомнил вот, решил написать! Как
жив-здоров? Как работенка? Редко мы что-то пишем друг другу, ленимся, черти!
У меня все нормально. Кручусь, верчусь... То я голову кому-то мою, то мне --
так и идет. Скучать некогда. В общем, не унываю. Куда думаешь двинуть летом?
Напиши, может, скооперирумся! Была у меня мысль: поехать нам с тобой в
деревню нашу, да ведь... как говорят: не привязанный, а визжишь. Жены-то
бунт поднимут. А деревня частенько снится. Давай, слушай, махнем
куда-нибудь вместе? Только не в Гагры, ну их к черту. На Волгу куда-нибудь?
Ты прозондируй свою половину, я свою: соблазним их кострами, рыбалкой, еще
чем-нибудь. Остановимся где-нибудь в деревушке на берегу, снимем хатку...
А? Давай, старик? Ей-Богу, нескучно будет. Подумай. Настрой у меня боевой,
дела двигаются, дети растут. В общем, железно, как у меня главный говорит.
Не хандри, дыши носом!
Пиши на завод -- лучше.
Обнимаю. Твой Николай".

-- Верочка!
-- Да, Николай Иваныч!
-- Я у себя.
-- Хорошо.
И опять пошло: "Я не разрешаю!.." "Пожалуйста! Приветствую, только
приветствую!" "А вот тут надо подумать. Тут с кондачка не решишь.
Посоветуемся".
...Вечером Николай Иваныч, пока готовился ужин, перечитал в своей
комнате оба письма. Перечитал и долго-долго сидел молча. Потом бросил оба
письма в стол и громко сказал:
-- А черт его знает -- как?
-- Что ты? -- спросила жена.
-- Да так... я с собой. Как ужин?
-- Сейчас будет готов. Ты ничем не расстроен?
-- Нет, все в порядке. Подай газеты, пожалуйста.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Двое на телеге

Дождь, дождь, дождь... Мелкий, назойливый, с легким шумом сеял день и
ночь. Избы, дома, деревья -- все намокло. Сквозь ровный шорох дождя
слышалось, только, как всплескивала, журчала и булькала вода. Порой
проглядывало солнышко, освещало падающую сетку дождя и опять закутывалось
в лохматые тучи.
...По грязной издавленной дороге двигалась одинокая повозка. Рослая
гнедая лошадь устала, глубоко проваливала боками, но время от времени еще
трусила рысью. Двое на телеге вымокли до основания и сидели, понурив
головы. Старик возница часто вытирал рукавом фуфайки волосатое лицо и
сердито ворчал:
-- Погодка, черт тебя надавал... Добрый хозяин собаку из дома не
выпустит...
За его спиной, укрывшись легким плащом, тряслась на охапке мокрой травы
маленькая девушка с большими серыми глазами. Охватив руками колени, она
безразлично смотрела на далекие скирды соломы.
Рано утром эта "сорока", как про себя назвал ее сердитый возница, шумно
влетела к нему в избу и подала записку:
"Семен Захарович, отвези, пожалуйста, нашего фельдшера в Березовку. Это
до крайности необходимо. А машина у нас на ремонте. Квасов". Захарыч
прочитал записку, вышел на крыльцо, постоял под дождиком и, войдя в избу,
бросил старухе:
-- Собери.
Ехать не хотелось, и, наверно, поэтому бойкая девушка не понравилась
Захарычу -- он сердито не замечал ее. Кроме того, злила хитрость
председателя с этим его "пожалуйста". Не будь записки и не будь там этого
слова, он ни за что не поехал бы в такую непогодь.
Захарыч долго возился, запрягая Гнедуху, толкал ее кулаком и, думая о
записке, громко ворчал:
-- Становись, пожалуйста, в оглобли, дура окаянная!
Когда выехали со двора, девушка пробовала заговорить с возницей:
спрашивала, не болит ли чего-нибудь у него, много ли снега бывает тут
зимой... Захарыч отвечал неохотно. Разговор явно не клеился, и девушка,
отвернувшись от него, начала негромко петь, но скоро замолчала и задумалась.
Захарыч, суетливо подергивая вожжи, тихо ругался про себя. Он всю жизнь
кого-нибудь ругал. Теперь доставалось председателю и этой "сороке", которой
приспичило именно теперь ехать в Березовку.
-- Ххе-е... жизнь... Когда уж только смерть придет. Нно-о, журавь!
Они с трудом выехали на гору. Дождь припустил еще сильнее. Телега
качалась, скользила, точно плыла по черной жирной реке.
-- Ну и погодушка, чтоб тебя черти... -- ругался Захарыч и уныло тянул:
-- Но-о-о, уснула-а-а...
Казалось, этому пути, дождю и ворчанию старика не будет конца. Но
вдруг Захарыч беспокойно заерзал и, полуобернувшись к спутнице, весело
прокричал:
-- Что, хирургия, небось замерзла?
-- Да, холодно, -- призналась она.
-- То-то. Сейчас бы чайку горячего, как думаешь?
-- А что, скоро Березовка?
-- Скоро Медоухино, -- лукаво ответил старик и, почему-то рассмеявшись,
погнал лошадь: -- Но-о, ядрена Матрена!
Телега свернула с дороги и покатилась под гору, прямо по целине,
тарахтя и подпрыгивая. Захарыч молодецки покрикивал, лихо крутил вожжами.
Скоро в логу, среди стройных березок, показалась одинокая старая избушка.
Над избушкой струился синий дымок, растягиваясь по березняку слоистым
голубым туманом. В маленьком окошке светился огонек. Все это очень походило
на сказку. Откуда-то выкатились два огромных пса, кинулись под ноги лошади.
Захарыч соскочил с телеги, отогнал бичом собак и повел лошадь во двор.
Девушка с любопытством осматривалась и, когда заметила в сторонке между
деревьями ряды ульев, догадалась, что это пасека.
-- Бежи отогревайся! -- крикнул Захарыч и стал распрягать лошадь.
Прыгнув с телеги, девушка тотчас присела от резкой боли в ногах.
-- Что? Отсидела?.. Пройдись маленько, они отойдут, -- посоветовал
Захарыч.
Он бросил Гнедухе охапку травы и первый потрусил в избушку, отряхивая
на ходу мокрую шапку.
В избушке пахло медом. Перед камельком стоял на коленях белоголовый
старик в черной сатиновой рубахе и подбрасывал дрова. В камельке весело
гудело и потрескивало. На полу затейливо трепетали пятна света. В переднем
углу мигала семилинейная лампа. В избушке было так тепло и уютно, что
девушке даже подумалось: не задремала ли она сидя в телеге, не снится ли ей
все это? Хозяин поднялся навстречу нежданным гостям -- он оказался очень
высоким и слегка сутулился, -- отряхнул колени и, прищурив глаза, сказал
глуховато:
-- Доброго здоровья, люди добрые.
-- Там добрые или нет -- не знаю, -- ответил Захарыч, пожимая руку
старому знакомому, -- а вот промокли мы изрядно.
Хозяин помог девушке раздеться, подбросил еще в камелек. Он двигался
по избушке не торопясь, делал все спокойно и уверенно.
Захарыч, устроившись у камелька, блаженно кряхтел и приговаривал:
-- Ну и благодать же у тебя, Семен. Прямо рай. И чего я пасечником не
сделался -- ума не приложу.
-- По какому же делу едете? -- спросил хозяин, поглядывая на девушку.
-- А вон с доктором в Березовку едем, -- объяснил Захарыч. -- Ну,
помочил он нас... Хоть выжимай, язви его совсем...
-- Доктор, значит, будете? -- спросил пасечник.
-- Фельдшер, -- поправила девушка.
-- А-а... Смотри-ка, молодая какая, а уже... Ну, согревайся,
согревайся. А мы тем делом сообразим чего-нибудь.
Девушке было так хорошо, что она невольно подумала: "Все-таки
правильно, что я сюда поехала. Вот где действительно... жизнь". Ей
захотелось сказать старикам что-нибудь приятное.
-- Дедушка, а вы весь год здесь живете? -- спросила она первое, что
пришло в голову.
-- Весь год, дочка.
-- Не скучаете?
-- Хе!.. Какая нам теперь скука. Мы свое спели.
-- Ты тут, наверно, всю жизнь насквозь продумал, один-то? Тебе бы
сейчас учителем работать, -- заметил Захарыч.
Пасечник достал из-под пола берестовый туесок с медовухой и налил всем
по кружке. Захарыч даже слюну глотнул, однако кружку принял не торопясь, с
достоинством. Девушка застыдилась, стала отказываться, но оба старика
настойчиво уговаривали, разъясняя, что "с устатку и с холода это --
первейшее дело". Она выпила полкружки.
Вскипел чайник. Сели пить чай с медом. Девушка раскраснелась, в голове
у нее приятно зашумело и на душе стало легко, как в праздник. Старики
вспоминали каких-то кумовьев. Пасечник раза два покосился на улыбающуюся
девушку и показал на нее глазами Захарычу.
-- Тебя, дочка, как звать-то? -- спросил он.
-- Наташей.
Захарыч отечески похлопал Наташу по плечу и сказал:
-- Ведь она, слушай, ни разу не пожаловалась даже, что холодно, мол,
дедушка. От другой бы слез не обобрался.
-- А вон у ней, видишь, -- указал пасечник на комсомольский значок и
добавил: -- Они молодцы!
Наташе вдруг захотелось рассказать что-нибудь особенное о себе.
-- Вы вот, дедушка, ругались давеча, а ведь это я сама попросилась
ехать в Березовку.
-- Да ну? -- изумился Захарыч. -- И охота тебе?
-- Нужно -- значит, охота, -- задорно ответила Наташа и покраснела. --
Лекарство одно в нашей аптеке кончилось, а оно очень необходимо.
-- Хэх ты!.. -- Захарыч крутнул головой и решительно заявил: -- Только
сегодня мы уж никуда не поедем.
Наташа перестала улыбаться. Старики снова принялись за свой разговор.
За окном было уже темно. Ветер горстями сыпал в стекло дождь, тоскливо
скрипела ставня. Девушка встала из-за стола и присела у печки. Ей вспомнился
врач -- толстый, угрюмый человек. Провожая ее, он говорил: "Смотрите,
Зиновьева... Погода-то больно того. Простудитесь еще. Может, нам кого-нибудь
другого послать?" Наташа представила, как доктор, узнав, что она пережидала
непогоду на пасеке, посмотрит на нее и подумает: "Я ведь и не ожидал от
тебя ничего такого. Молоды вы и слабоваты. Это извинительно", а вслух,
наверное, скажет: "Ничего, ничего, Зиновьева". Вспомнилось также, как
пасечник посмотрел на ее комсомольский значок... Она резко поднялась и
сказала:
-- Дедушка, мы все-таки поедем сегодня. -- И стала одеваться.
Захарыч обернулся и вопросительно уставился на нее.
-- В Березовку за лекарством поедем, -- упрямо повторила она. -- Вы
понимаете, товарищи, мы просто... мы не имеем права сидеть и ждать!.. Там
больные люди. Им нужна помощь!..
Старики изумленно смотрели на нее, а девушка, ничего не замечая,
продолжала убеждать их. Пальцы ее рук сжались в тугие, острые кулачки. Она
стояла перед ними маленькая, счастливая и с необыкновенной любовью и
смущением призывала больших, взрослых людей понять, что главное -- это не
жалеть себя!..
Старики все так же, с удивлением смотрели на нее и, кажется, ждали еще
чего-то. Счастливый блеск в глазах девушки постепенно сменился выражением
горькой обиды: они совсем не поняли ее! И старики показались ей вдруг не
такими уж умными и хорошими. Наташа выбежала из избушки, прислонилась к
косяку и заплакала... Было уже темно. По крыше уныло шуршал дождь. На
крыльцо с карниза дробно шлепались капли. Перед окном избушки лежал желтый
квадрат света. Жирная грязь блестела в этом квадрате, как масло. В углу
двора, невидимая, фыркала и хрустела травой лошадь. Наташа не заметила, как
на улицу вышел хозяин.
-- Где ты, дочка? -- негромко позвал он.
-- Здесь.
-- Ну-ка пошли в избу. -- Пасечник взял ее за руку и повел за собой.
Наташа покорно шла, вытирая на ходу слезы. Когда они появились в избушке,
Захарыч суетливо копошился в темном углу, отыскивая что-то.
-- Эка ты! Шапку куда-то забросил, язви ее, -- ворчал он.
А пасечник, подкладывая в печку, тоже несколько смущенно говорил:
-- На нас не надо обижаться, дочка. Нам лучше разъяснить лишний раз...
А это ты хорошо делаешь, что о людях заботишься так. Молодец.
Наконец Захарыч нашел шапку. На Наташу вместо пальто надели большой
полушубок и брезентовый плащ. Она стояла посреди избы неуклюжая и смешная,
поглядывая из-под башлыка мокрыми веселыми глазами и шмыгая носом. А вокруг
нее хлопотали виноватые старики, соображая, что бы еще надеть на нее...
Через некоторое время телега снова мягко катилась по дороге, и на ней
снова тряслись два человека.
По-прежнему ровно шумел дождь; обочь дороги, в канавках, тихонько
булькало и хлюпало.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Дядя Ермолай

Вспоминаю из детства один случай.
Была страда. Отмолотились в тот день рано, потому что заходил дождь.
Небо -- синим-сине, и уж дергал ветер. Мы, ребятишки, рады были дождю, рады
были отдохнуть, а дядя Ермолай, бригадир, недовольно поглядывал на тучу и не
спешил.
-- Не будет никакого дождя. Пронесет все с бурей, -- ему охота было
домолотить скирду. Но... все уж собирались, и он скрепя сердце тоже стал
собираться.
До бригадного дома километра полтора. Пока добрались, пустили коней и
поужинали, густая синева небесная наползла, но дождя не было. Налетел
сильный ветер, поднялась пыль... Во мгле трепетно вспыхивали молнии и гремел
гром. Ветер рвал, носил, а дождя не было.
-- Самая воровская ночь, -- сказал дядя Ермолай. -- Ну-ка, Гришка... --
дядя Ермолай поискал глазами, я попался ему, -- Гришка с Васькой, идите на
точок -- там ночуете. А то как бы в такую-то ночку не подъехал кто да не
нагреб зерна. Ночь-то... самая такая.
Мы с Гришкой пошли на ток.
Полтора километра, которые мы давеча проскакали мигом, теперь
показались нам долгими и опасными. Гроза разыгралась вовсю: вспыхивало и
гремело со всех сторон! Прилетали редкие капли, больно били по лицу. Пахло
пылью и чем-то вроде жженым -- резко, горько. Так пахнет, когда кресалом
бьют по кремнию, добывая огонь.
Когда вверху вспыхивало, все на земле -- скирды, деревья, снопы в
суслонах, неподвижные кони, -- все как будто на миг повисало в воздухе,
потом тьма проглатывала все; сверху гремело гулко, уступами, как будто
огромные камни срывались с горы в пропасть, сшибались и прыгали.
Мы наконец заблудились. Сбились с дороги и потеряли ту скирду, у какой
молотили. Их было много. Останавливались, ждали, когда осветит: опять все
вроде подскакивало, короткий миг висело в воздухе, в синем, резком свете, и
все опять исчезало, и в кромешной тьме грохотало.
-- Давай залезем в первую попавшую скирду и заночуем, -- предложил
Гришка.
-- Давай, конечно.
-- А утром скажем, что ночевали на точке, кто узнает?!
Залезли в обмолоченную скирду, в теплую пахучую солому. Поговорили
малость, наказали себе проснуться пораньше... И не заметили, как и заснули,
не слышали, как ночью шел дождь.
Утро раскинулось ясное, умытое, тихое. Мы проспали. Но так как ночью
хорошо промочило, наши молотить рано не поедут, мы знали. Мы пошли в дом.
-- Ну, караульщики, -- спросил дядя Ермолай, увидев нас, мне
показалось, что он смотрит пытливо. -- Как ночевали?
-- Хорошо.
-- Все там в порядке? На точке-то?
-- Все в порядке. А что?
-- Ничего. Спрашиваю... Я посылал, я и спрашиваю. "А что?", -- а сам
все смотрит.
Мне стало не по себе.
-- Зерно-то целое?
-- Целое, -- у Гришки круглые, ясные глаза; он смотрит не мигая. -- А
что?
-- Да вы были там?! На точке-то?
У меня заныл кончик позвоночника, копчик. Гришка тоже растерялся...
Хлоп-хлоп глазами.
-- Как это "были"?..
-- Ну да, были вы там?
-- Были. А где же мы были?
Эх, тут дядя Ермолай взвился:
-- Да не были вы там, сукины вы сыны! Вы где-то под суслоном ночевали,
а говорите -- на точке! Сгребу вот счас обоих да носом -- в точок-то, носом,
как котов пакостливых. Где ночевали?
-- От... Ты чо?
-- Где ночевали?!
-- На точке, -- Гришка, видно, решил стоять насмерть. Мне стало легче.
-- Васька, где ночевали?
-- На точке.
-- Да растудыт вашу туда-суда и в ребра!.. -- дядя Ермолай аж за
голову взялся и болезненно сморщился. -- Ты гляди, что они вытворяют-то! Да
не было вас на току, не было-о! Я ж был там! Ну?! Обормоты вы такие,
обормоты! Я ж следом за вами пошел туда -- думаю, дошли ли они хоть? Не
было вас там!
Это нас не смутило -- что он, оказывается, был на току.
-- Ну и что?
-- Что?
-- Ну и... мы тоже были. Мы, значит, маленько попозже... Мы блудили.
-- Где попозже?! -- взвизгнул дядя Ермолай. -- Где попозже-то?! Я там
весь дождь переждал! Я только к свету оттуда уехал. Не было вас там!
-- Были...
Дядя Ермолай ошалел... Может быть, мы -- в глазах его -- тоже на миг
подпрыгнули и повисли в воздухе, как вчерашние скирды и кони -- отчего-то у
него глаза сделались большие и удивленные.
-- Были?
-- Были.
Он схватил узду... Мы -- в разные стороны. Дядя Ермолай постоял с
уздой, бросил, сморщился болезненно и пошел прочь, вытирая ладошкой глаза.
Он был не очень здоровый.
-- Обормоты, -- говорил он на ходу. -- Не были же, не были -- и в глаза
врут стоят. Штыбы бы вам околеть, не доживая веку! Штыбы бы вам... жены
злые попались!.. Обормоты. В глаза врут стоят -- и хоть бы что! О!.. --
дядя Ермолай повернулся к нам. -- Да ты скажи честно: испужались, можеть,
не нашли -- нет, в глаза смотрют и врут. Обормоты... По пять трудодней
снимаю, раз вы такие.
Днем, когда молотили, дядя Ермолай еще раз подошел к нам.
-- Гришка, Васьк... сознайтесь: не были на точке? По пять трудодней не
сниму. Не были же?
-- Были.
Дядя Ермолай некоторое время смотрел на нас... Потом позвал с собой.
-- Идите суда... Идите, идите. Вот тут вот я от дождя прятался, --
показал. И посмотрел на нас с мольбой: -- А вы где же прятались?
-- А мы -- с той стороны.
-- С какой?
-- Ну, с той.
-- Да где же с той-то?! Где с той-то? -- он опять стал терять
терпение. -- Я же шумел вас, звал!.. Я ее кругом всю обошел, скирду-то. А
молонья такая резала, что тут не то что людей, иголку на земле найдешь. Где
были-то?
-- Тут.
Дядя Ермолай из последних сил крепился, чтоб опять не взвиться. Опять
сморщился...
-- Ну, ладно, ладно... Вы, можеть, боитесь, что я ругаться буду? Не
буду. Только честно скажите: где ночевали? Не скину по пять трудодней... Где
ночевали?
-- На току.
-- Да где на току-то!! -- сорвался дядя Ермолай. -- Где на току-то?!
Где, когда я... У-у, обормоты! -- он запекал глазами -- чем бы огреть нас.
Мы убежали.
Дядя Ермолай ушел за скирду... Опять, наверно, всплакнул. Он плакал,
когда ничего не мог больше.
Потом молотили. По пять трудодней он с нас не скинул.

Теперь, много-много лет спустя, когда я бываю дома и прихожу на
кладбище помянуть покойных родных, я вижу на одном кресте: "Емельянов
Ермолай ...вич".
Ермолай Григорьевич, дядя Ермолай. И его тоже поминаю -- стою над
могилой, думаю. И дума моя о нем -- простая: вечный был труженик, добрый,
честный человек. Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая дума.
Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книжками.
Например: что был в этом, в их жизни, какой-то большой смысл? В том именно,
как они ее прожили. Или -- не было никакого смысла, а была одна работа,
работа... Работали да детей рожали. Видел же я потом других людей... Вовсе
не лодырей, нет, но... свою жизнь они понимают иначе. Да сам я ее понимаю
теперь иначе! Но только когда смотрю на эти холмики, я не знаю: кто из нас
прав, кто умнее? Не так -- не кто умнее, а -- кто ближе к Истине. И уж
совсем мучительно -- до отчаяния и злости -- не могу понять: а в чем
Истина-то? Ведь это я только так -- грамоты ради и слегка из трусости --
величаю ее с заглавной буквы, а не знаю -- что она? Перед кем-то хочется
снять шляпу, но перед кем? Люблю этих, под холмиками. Уважаю. И жалко мне
их.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Гена Пройдисвет

Последнее время волосатый Генка работал массовиком-затейником в горном
санатории. Отдыхающие удивлялись на него. Удивляли Генкины песни и
шалопайство. Песни он сам сочинял и сам исполнял под гитару. Шалопайство...
Вообще, это не шалопайство у Генки, а полная его -- демонстративная --
свобода, раскованность. Будучи этак раскованным, он и шарахался по жизни,
как по загону сшибал столбики, ранился и злился.
Кто-то когда-то сказал Генке, что он самобытный композитор. Генка
уверовал в это, и когда его песни не нравились, он мучился и в отчаянии мог
выкинуть какую-нибудь шальную глупость.
Приехал в санаторий какой-то поэт; Генка, волнуясь, спел ему несколько
песен. Поэт удивился.
-- Ну и что? -- спросил он. -- О чем эти песни? Что вы хотите сказать
ими?
Генка выпил в буфете стакан водки и вышел к бассейну, где в это время
было много отдыхающих. И громко объявил:
-- Вы!.. Сейчас то же самое, но в оригинальном исполнении.
Пошел к вышке, откуда желающие смельчаки прыгают в бассейн. Остервенело
заколотил по струнам и запел:

Вот так номер,
Вот так так --
Это не по правилам:
Были,
Были, --
Напылили,
А потом -- пр-ропали!..

Не то это у него марш, не то под заборный жиганистый выверт -- не
поймешь сразу. Взошел Генка на вышку, стал на самый край доски и продолжал:

Я же помню этот бег --
Небо содрогалось,
Ваши гривы об зарю
Красную
Трепались.

"Сбацал" на краешке доски -- пощелкал каблучками-носочками -- и еще
раз:

Ох, ваши гривы об зарю
Красную
Трепались!

Все с интересом смотрели на массовика-затейника. А он кричал с вышки и
бил гитару:

Я же знаю
Мы хотели
Заарканить месяц.
Почему же он теперь,
Сволочь,
Светится?!

И Генка, в чем был, маханул с вышки в воду. Вынырнул, вылил из гитары
воду и докричал, лежа на спине и играя:

Значит, снова промахнулись...
Пропади ты пропадом!
Ну-ка, снова,
В три креста!
Кони-лошади!..

Генка откашлялся, отплевался и сообщил: -- "Навязчивый сон" называется!
Генку уволили.
Дома, в своей деревне, Генка появлялся обычно на короткое время --
отдышаться, поправить финансовые дела. И тут наваливались на парня всей
говорливой родней. Стыдили. Приводили примеры... Учили.
-- Я все понимаю, -- говорил Генка, -- но мы, художники, -- люди
особого склада. Я бы мог, конечно, освоить профессию, скажем, животновода,
но на мне тогда будет смертельный грех. Я людьми занимаюсь.
-- Занялся бы тобой бичина хороший -- вот было бы то, что требуется.
Вот это не грех был бы.
-- Тупо, неубедительно.
Пришел как-то дядя Генкин, дядя Гриша. Дядя Гриша недавно поверил в
бога и ходил теперь отрешенный, тихий, кротко и снисходительно смотрел на
житейские дела. Эта кротость обозлила Генку.
-- Ты вроде как даже гордишься, что такой смирный, -- сказал он.
-- Не горжусь, а суетню всякую понимаю, -- смиренно ответствовал
новообращенный. -- Все суета, Геннадий.
-- Ну, это уж вы как-то... совсем просто: "Все суета" -- и баста.
-- Все суета! -- убежденно твердил дядя Гриша.
-- Смерть -- суета? Любовь -- суета?
-- Мы здесь -- гости. Поживем -- и пойдем отчитываться за наши дела. Ты
задумайся, Геннадий, задумайся: за все придется отвечать. Безобразно живешь.
Вино пьешь неумеренно, куришь, с девками блудишь... А ведь все
учитывается! Мы, как киноаппараты: живем, а на кинопленку все снимается,
все снимается... Как поступил, как подумал, где проть совести пошел -- все
снимается. И вот ты умираешь, киноаппарат этот -- тело твое -- хоронют, а
пленку берут и проявляют: смотрют, как ты жил... Вот.
-- Хм... Ну-ка, еще что-нибудь, интересно. Поверить я, к сожалению, не
смогу, но вообще это интересно. Даже технику стали использовать, надо же.
-- Поверить вы, знамо, не сможете. Ну!.. -- дядя Гриша чего-то вдруг
сердито оживился. -- Вам же чудо нужно, чудо! Вот пускай небо раскроется,
пускай я увижу знамение какое-нибудь -- крест огненный, -- тогда я поверю!
Ах ты господи!.. -- где-то, видно, настойчиво требовали этих знамений, и
те, кто обращал дядю Гришу к вере, были, наверно, очень недовольны этим
тупым требованием, и это недовольство усвоил и дядя Гриша тоже. -- А чудо
-- на каждом шагу! Чудо -- вон в огороде: смотри, на одной сотке растет
морковь, огурцы, помидоры... Ведь это все -- деликатесы, а все -- из земли.
Ведь все из земли! Ты возьми ее в горсть да посмотри хорошенько -- что там?
Земля. А ты откуда? Из земли...
-- Привет!
-- Из земли, и в землю же обратишься. Сказано: ни один волос не упадет
с головы... Ты думаешь, если ты -- Гена Пройдисвет, то над тобой нет закона
божьего? Есть.
-- Погоди, ты что-то все в кучу: и землю, и закон... Ты объясни сперва:
ну и что, что ты стал такой смирный, кроткий? Что ты хвалишься-то этим?
Разве это хорошо?
-- Вы есть жуки навозные, вы думаете: вот наша навозная куча -- это и
весь мир. Воюете, деретесь, злитесь... А не знаете того, что вы все... все
люди -- под наблюдением.
-- Почему же я не знаю, что под наблюдением? У меня -- семнадцать
выговоров, у меня это наблюдение вот здесь сидит.
-- Не про то наблюдение я говорю. Это -- ваше наблюдение, вы сами и
разбирайтесь. Я говорю про высшее наблюдение, которое...
-- Знаешь что? -- перебил Генка, глядя в глаза дяде Грише, словно он
только что догадался, кто такой этот новообращенный, этот смиренный. --
Знаешь, что я тебе скажу: ни хрена ты не верующий. Понял? Если б ты
по-настоящему верил, ты бы молчал об этом. А ты, как сорока на колу, -- в
разные стороны: "Верю! Верю!" Не веришь, вот так.
Дядя Гриша кротко, смиренно посмеялся.
-- Эх, Гена... Гена ты и есть. Дружок анчуткин. Жук навозный. Ты меня
хочешь из равновесия вывесть, из покоя? Не выйдет.
-- С чего это ты вдруг в бога-то поверил? Шестьдесят лет прожил -- не
верил, вдруг -- на тебе...
-- Пошел я, иду, -- терпеливо сказал дядя Гриша. -- Иду с богом. А ты
колбаси дальше по дорогам -- где-нибудь голову сломишь.
Вопрос этот -- с чего дядя Гриша, нормальный мужик, вдруг уверовал в
бога, -- вопрос этот всерьез заинтересовал Генку, даже встревожил. Отец
Генки, умелый печник, хвастун, неутомимый бабник в прошлом, так объяснил
братнино обращение в веру:
-- Мужик, он ведь как: достиг возраста -- и смяк телом. А башка ишо
ясная -- какие-нибудь вопросы хочет решать. Вот и начинается: один на вино
напирает -- башку туманит, чтоб она ни в какие вопросы не тыкалась,
другой... Миколай вон Алфимов, знаешь ведь его? -- историю колхоза стал
писать. Кто куда, лишь бы голова не пустовала. А Григорий наш, вишь, в бога
ударился. Пускай, он никому вреда не приносит. С чего началось-то? А у нас
же тут верующие-то есть, много. Старухи-то. Он стал к им похаживать от
нечего делать, а те его сагитировали. Ты не досажай ему с этим, а то он
сердится. Не надо. Они безобидные люди.
Жена дяди Гриши померла лет семь назад, а жил он со средней дочерью,
тридцатилетней Анной. Анна, рослая, скуластая, добрая, любила играть на
гармошке. Играла, а играть толком не умела -- тянула туда-сюда, слушала и о
чем-то думала. Анна так сказала:
-- Не лезь, Генка, к отцу! Понял?
-- Чего замуж-то не выходишь? -- поинтересовался Генка.
-- За кого?
-- Нашла бы какого-нибудь...
-- Какого-нибудь мне не надо, одна проживу.
-- Это же ненормально...
-- Ничего. Нормально.
-- Похаживает кто-нибудь ночами? Да?
-- Не твое дело.
-- Какие ведь все уверенные, все-то они знают! -- обозлился Генка. --
Все понимают. А спросишь -- ответить толком не умеют. Не знаете, так хоть не
делайте вид, что знаете. Чего ради человек на седьмом десятке в религию
кинулся? Это же не просто так. Значит, было какое-то потрясение душевное.
Или -- опять ложь. Притворство.
-- Зачем ему притворяться-то?
-- А вот это я узнаю, не я буду, если не узнаю.
-- А ты чего такой нервный-то? А, Ген?.. -- спросила добрая Нюра. -- У
тебя же все хорошо, ты говоришь. Ты -- вольная птица, чего тебе?
Генка показал, что ему скучно разговаривать с Нюрой, ушел.
Но он не оставил мысли про дядю Гришу, нет. Мысль эта больше и больше
занимала его. Он и правда чего-то нервничал. Он чуял какой-то подвох с этой
верой дяди Гриши, и это не давало покоя. Память Генки держала вовсе другое
про дядю Гришу: когда тот пришел с войны, то много пил, гулял, хвастался
орденами... Играл на гармошке и пел про немцев похабные частушки. Вообще уж
никак не монах он по склонности души, не монах. Монахи, насколько понимал
Генка, жизнь не любят, а дядя Гриша валялся в ней, как сытый жеребец в
спелом овсе. У него и теперь, у кроткого, кулак-то -- гиря пудовая:
звезданет, неделю хворать будешь. И что, правда, такой уверовал в бога?
Разве так можно? Верующая душа, по мнению Генки, -- это такая душа,
которая обязательно живет в хилом теле, кроме того, человек верующий
должен быть немного глуп. И жить просто и одиноко. А дядя Гриша еще и
хитрый... Как же это совместить?
И вот один раз под вечерок Генка пошел к дяде Грише. Прихватил бутылку
водки, гитару...
-- Здорово, дядь Гриша!
-- Здорово, -- дядя Гриша прищурил наметанный глаз на оттопыренный
карман Генкиных брюк, ничего не сказал.
-- Зашел поговорить.
-- Ладно.
-- А Нюраха... в кино небось учесала? Вот дьявольская выдумка-то еще?
А? Ты теперь не ходишь?
-- Нет.
-- А чего ты такой мрачный?
-- А ты чего такой... развеселый?
-- Настрой хороший. Давай выпьем.
Дядя Гриша внутренне подсобрался, шевельнул желваками, насмешливо
посмотрел на Генку... А потом -- как-то вовсе беспомощно -- на календарик
под часами в углу: с календарика беззаботно пялилась красная цифирка --
воскресенье. Дядя Гриша искал защиты и спасения хоть где-нибудь, хоть в
чем-нибудь. Искуситель Генка невольно улыбнулся.
-- Давай. Сегодня можно. Ты не думай, дядь Гриша, я ведь не нахал... не
подонок. Я религию уважаю, но... Где у вас тут стаканы-то?
-- В шкапчике. Чего запнулся-то? Уважаешь, но?.. Договаривай.
-- Сейчас, сейчас... -- Генка добыл пару стаканов, поставил на стол.
-- Достань закусить чего-нибудь. Не будем торопиться, будем обстоятельно
ковырять души. Достань солонинки.
Дядя Гриша поднялся, грузный, открыл крышку в подпол.
-- Нырни, там в кадушке капуста и огурцы.
Генка взял из шкафчика тарелку, обтер ее полотенцем... Глянул весело на
дядю Гришу и полез в подполье. Он заметил, что суетится и волнуется: это
бывало с ним, когда предстояло петь свои песни или когда он хотел
понравиться какой-нибудь бабе, что, впрочем, тоже обозначало -- петь. Он
даже усмехнулся там, в темноте, подумал: "Чего это я?"
Генка положил в тарелку огурцов, капусты... Подал наверх дяде Грише.
Выскочил, закрыл подпол, отряхнул брюки, опять весело и значительно глянул
на дядю Гришу. Ему и впрямь было весело, и он правда волновался.
Налили по полстакашка.
-- Я, когда был в институте, -- вспомнил Генка и стал рассказывать,
поглаживая стакан и улыбаясь, -- мы после первого курса поехали на
практику... не на практику, а так -- подработать, жизнь повидать: в тайгу, с
геологической партией.
-- Ты чего институт-то бросил? -- спросил дядя Гриша.
-- Та-а... сложно это. Не сложно, а... Да ну ее к черту, в двух словах
не скажешь, а долго объяснять -- лень. Не показалось мне, что это ценность
великая -- диплом. А туда половина только из-за того и лезет -- из-за
диплома. Я посмотрел-посмотрел -- и сделал жест: не хочу, все. Может,
глупо,-- Генка помолчал, заметно посерьезнел. Тряхнул волосатой головой. --
А может, нет.
-- Дурак.
-- Может, дурак. Не сбивай меня с настроя. У меня какое-то сегодня...
-- Генка тоже глянул в угол на календарик. -- Тоже сегодня какое-то
красненькое настроение, -- он засмеялся, погладил бороду. -- Слушай. Шли по
тайге, я как-то отбился в сторону от всех, отстал маленько, побежал догонять
и оступился, ногу потянул. Не могу идти. Сел -- сижу. Даже весело стало.
Думаю: вернутся искать или нет? Шумихи же много про всякое это
братство-товарищество. Вернутся, думаю, или нет? Посидел так с полчаса,
слышу, вернулись -- кричат. У меня ружье, мог выстрелить -- услышали бы. Да
и крикнуть, тоже услышали бы. Нет, сижу! -- Генка сверкнул азартным глазом.
-- Бросят, думаю, искать или все же найдут? Вот же гадская натура! Вечно
надо до края дойти, так уж понять чего-нибудь, где и понять-то... может,
нельзя. Вот бросят, думаю, искать или будут искать? В общежитии же все
вылупалисъ про таежную романтику, про... Ну-ка, фраера, -- это же не песенку
спеть под гитару это ж -- человека найти! А уже солнышко садится, а до
лагеря еще далеко-о. А? -- Генка оскалился недобрым оскалом, уставился на
дядю Гришу светлыми, немного безумными глазами. -- Как вы насчет того, чтоб
заночевать тут из-за одного дурака? Под открытым небушком, может, под
дождем... А там, в зимовье, нары, одеяла, костер, спиртяга, две
институтские обаяшки, которые прямо млеют от самодельных лыцарей, а? Вот
задача-то? Ну-ка!..
-- Нашли? -- нетерпеливо и недовольно перебил дядя Гриша.
Генка, тоже недовольный, что сбили с подъема, неохотно досказал:
-- Нашли. Хотели отметелить, но у меня ружье было -- не получилось.
-- Надо было... Чтобы зря не пугал людей.
-- Да они не испугались! Это тоже пижонство: чтоб потом про них
говорили, что они -- мужики. Они молокососы. Все почти. Ну, давай.
Выпили, похрустели капустой.
-- Не уважают тебя, Генка, -- сказал дядя Гриша. Не то сказал, не то
спросил, не то подумал. -- Тебе ведь уж тридцать с лишним, пора это... к
делу какому-то прирастать.
Генка взял гитару, попробовал что-то такое подобрать, раздумал, кинул
ее на кровать, к подушкам, закурил. Настрой его, веселый и едкий,
скособочился.
-- Меня не уважают, да, -- сказал он. -- А что, обязательно, чтоб
уважали? Ты из-за этого в бога поверил? -- спросил. И сам ответил: -- Из-за
этого. Я тебя, кажется, понял. Между прочим, я бы тоже что-нибудь такое...
придумал себе, но мне безразлично чужое мнение, вот моя слабина. Я в этом
смысле какой-то нерусский, выродок какой-то. Но тебя я понимаю. Объясняю,
что с тобой происходит: ты зачуял смерть и забеспокоился -- тебе неохота
просто так уходить, тебе надо, чтоб о тебе потом говорили: он же верующий
был! Так?
-- Дурак, -- просто сказал дядя Гриша. Подумал и еще сказал: --
Волосатик.
-- Ты заметил, -- оживился Генка, -- что за то короткое время, пока мы
беседуем, ты раз пять уже сказал слово "дурак"?
-- Ты для чего пришел сюда?
-- Понять, почему ты... Разоблачить тебя. Я не верю, что ты правда
поверил в бога. Слушай, да кто же так в бога верит -- повесил икону и
заявил всем: я верующий! Ты что? Это же богохульство! Ты же ничего про бога
не знаешь. Я больше тебя знаю...
-- Сказал? -- дядя Гриша угрожающе нагнул голову. -- А теперь...
-- Стоп! -- воскликнул Генка. -- Не надо. Не надо... Давай мирно
беседовать, у нас же водки полно. Не надо наклонять голову, -- Генка
умоляюще прижал руки к груди. -- Я не нарочно, я не... это... Я поторопился,
не заинтриговал тебя своими познаниями про бога. Слушай!
Генка торопливо калил в стаканы. Дядя Гриша подозрительно следил за
ним.
-- Давай, дядя Гриша, духобор ты мой показушный. У нас с тобой близкие
натуры, но у меня совсем нет честолюбия, хоть я и поэт. Мне тоже охота,
понимаешь, знать что-нибудь такое, чтоб... Вот чтоб все бегали, суетились,
кричали, боялись, а я бы посреди всех спокойно шел, никуда бы не торопился,
не мельтешил, ничего бы не боялся, а только бы посмеивался. Но я не знаю,
что такое надо знать? А? На бога меня не хватит. То есть это как-то
неконкретно... Выпили! Счас решим.
Дядя Гриша, все еще не веря, что Генка не просто дурачится, опасливо
отпил только половину налитого, чтоб потом, при худом исходе этой
беседушки, не было разговоров, что они вместе сидели тут и пили водку.
-- Ты хоть не в секте какой-нибудь? -- спросил Генка, стараясь, чтоб
тон его был как можно более дружелюбный. -- А то по ошибке, может, затесался
куда-нибудь... Нет? Христос же везде -- Христос, бог, но по-разному
понимают, как в него верить. Ты православной веры-то? Или ты не знаешь?
Дядя Гриша собрал на скатерти пальцы в кулак и потянул кулак к себе...
-- Ишо, поганец такой, выговоришь эти слова, я тебя за столом прямо
пристукну, -- это было серьезно. Это было, пожалуй, страшно: лицо дяди
Гриши, обветренное, посерело, и щетина на щеках стала совсем белой. --
Твоими устами дерьмо жрать, а ты такие слова...
Генка испугался, но еще больше оскорбился, и злость тоже взяла. Он
теперь отчетливо знал: правда его, а ложь, лохматая, бессовестная, поднялась
и рычит. И вот -- бывали мгновения, когда Генка с радостным изумлением
убеждался, что плохо знает себя (он про себя думал, что безнадежно
трусоват), -- вот он, проглотив испуг, спокойно, смело посмотрел в глаза
крайне обозленного человека. Посмотрел и крепко, и насмешливо сказал:
-- Раб божий... да ты прямо как с цепи сорвался. Чего ты? Господь с
тобой, батюшка, опомнись. Что я такого сказал? Сказал, что бывают случаи,
когда баптисты, например, сбивают с толку... У них -- тоже Христос, -- и
слова Генкины наливались покоем, силой. Он чувствовал, как он убедителен и
правдив. И смелел больше, и пошел добирать всю правду, до дна. -- Но ведь
нет же ни баптизма, ни нормального христианства -- это же ложь, у тебя-то.
Ложь! Дядя Гриша, милый, ну зачем же ложь-то? Ведь ты же мужик, крестьянин,
труженик, ну зачем же ложь-то? -- Генка почувствовал, что к глазам его
подступают слезы. Но это не остановило его, а даже как-то придало силы и
совсем расковало на желанную, злую правду, на святую правду, на большую
правду. Даже дядя Гриша оторопел и слушал. Редкостное вырывалось из груди
Генкиной -- нечто дорогое, свободное, наболевшее. -- Как же жить-то, люди?!
-- Генка скривился, заплакал... Но он не злился на слезы, они только мешали
ему, он их торопливо смахивал ладошкой. -- Как же нам жить-то?! Когда --
раз, и соврал, ничего не стоит! А? -- Генка встал, потому что сидеть стало
тесно, душно. -- Ты меня упрекаешь... все упрекают: зачем институт бросил?
Не хочу врать! Раз я не чувствую, что мне это позарез нужно, что же я буду
притворяться-то? Мне без диплома тоже интересно жить. Но почему же... Эх!
Взял, выдумал: верю. В кого?! За-че-ем? Всю жизнь под конец опозорил
враньем... Да зачем тебе это надо-то? Убей, не пойму: зачем? И почему... Да
взял вон топор в руки -- и под Быстрянский мост: грабить. Лучше ведь.
Безгрешнее. Ты в бога поверил, говоришь... А что ты с ним сделал! В горшок
его глиняный превратил -- щей сварить. Ни себя не пощадил, ни... Вот
сидишь, хлопаешь глазами -- как про тебя думать? Как про всех про нас
думать? Врать умеем. Легко умеем врать. Я же уважать тебя не могу,
понимаешь? Ува-жать. Не могу -- с души воротит. А вся твоя жизнь достойна
уважения, а... Тьфу! Да кого же мне тогда уважать-то?! -- Генка устал.
Обессилел. Сел. -- Взять и под занавес все испортить. "Мы -- под
наблюдением", "каждый наш поступок..." Ведь ты же совсем не думаешь про это
про все, ты же чужие слова молотишь. Я же думал, ты не способен на ложь --
вообще, зачем это мужику? Мало на свете притворных людей? Куда же мне
теперь идти прикажете? К кому? Бесстыдники, вот так и даете пример... Ведь
так же все рухнуть может! Все -- в подпол вон, одна капуста и останется. На
закусь. Выпьем, раб божий, -- Генка налил в стаканы, качнул устало головой.
-- И ведь нашел же в душе такую способность! Наше-ол. Все думают, ее там
нет, а она есть. Раз -- и вот она: хоть стой, хоть падай.
Генка поднес стакан ко рту, и вмиг он у него вырвался из рук. Он даже
сперва не понял -- что это? Стакан рванулся и полетел вверх...
-- Хватит лакать, -- сказал дядя Гриша сдавленным злым голосом. --
Распился тут.
Генка хотел встать, но дядя Гриша загреб ногой его стул, и Генка упал.
И тотчас на него упал дядя Гриша, захватил его волосы и стал стукать головой
об пол.
-- Вот так ее... -- приговаривал он. -- Умную-то головушку. Вот так,
вот так...
Генка упруго изогнулся под дядиной тушей, подпустил ему под брюхо ноги
и двинул что было силы. Дядя взмахнул руками и грянулся затылком об стол.
Стол упал, со стола с веселым разговором полетели стаканы, бутылка,
тарелка... Генка понимал, что упускать инициативу нельзя, иначе массивный
дядя подомнет его и расколотит всю голову. Он, впрочем, не очень и думал.
Азарт схватки враз опалил его, подчинил своим законам: он действовал, как
всякий нормальный боец, -- вроде не соображая, но очень рассудочно и точно.
Раза два угодил дяде кулаком в лоб, чтоб тот не сумел подняться, а когда
дядя все же набычился и начал вставать, Генка ногой опять свалил его.
Злости не было, было сознание опасности, что дядя Гриша поднимется и сгоряча
схватит что-нибудь в руки, какой-нибудь предмет. И ломанет. Поэтому никак
нельзя было дать ему подняться.
Так они напрягались: один хотел встать, другой не давал.
...Когда пришла Нюра, бой был в разгаре, и на полу валялось все, что
могло упасть... А посередке молча возились дядя с племянником. Рубахи у
обоих изодраны, кровь видна... Нюра насилу отодрала их друг от друга. Генке
залепила пару оплеух, оттолкнула в угол, отца усадила на кровать.
-- Поганец, -- тяжело дыша, сказал дядя Гриша, вытирая драным рукавом
рубахи кровь с губы. -- Будет тут... слова разные потреблять... Разинул
рот-то. Шшенок.
-- Горько, горько, -- говорил Генка, сплевывая сукровицу. -- Ах, как
горько!.. Речь идет о Руси! А этот... деляга, притворяться пошел. Фраер.
Душу пошел насиловать... уважения захотел... Врать начал! Если я паясничаю
на дорогах, -- Генка постучал себе с силой в грудь, сверкнул мокрыми
глазами, -- то я знаю, что за мной -- Русь: я не пропаду, я еще буду
человеком. Мне есть к кому прийти! -- Генка закричал, как на базаре, как на
жадную, бессовестную торговку закричал, когда вокруг уже собрались люди и
уже все равно и не стыдно кричать. -- Мы же так опрокинемся!..
-- Я те опрокинусь, -- гудел негромко, с дрожью в голосе дядя Гриша,
все вытирая окровавленный рот. -- Я тя самого опрокину -- башкой лохматой в
помойное ведро вон. Шшенок.
Нюра налила в рукомойник воды, подвела сперва отца, вымыла ему лицо,
приговаривая в том духе, что -- бесстыдники, как дети малые, честное
слово... Сцепи-и-лись. Чего не поделили?
-- Россию! -- высокопарно заявил Генка.
-- Я вот те счас покажу Россию! -- повысила голос и Нюра. -- Трепач...
На старика-то -- с кулаками? Э-зх! А говоришь, книжки умные читаешь. Где же
это написано, чтоб... Я вот не погляжу счас, что я баба, надаю по
загривку-то, будешь знать.
-- От тебя приму. Ты духовно чистый человек... Ты не врешь.
-- А я што тебе?! -- пошел дядя Гриша к Генке с мокрым лицом, но Нюра
легко развернула его и сунула опять под рукомойник.
Потом дядя Гриша вытирался, а Генка мылся до пояса над шайкой, Нюра
поливала ему из ковша. Потом она дала им свежие рубахи из сундука и из
сундука же достала бутылку перцовки.
-- От простуды берегла... но уж нате. И не коситесь друг на друга. Вот
же глупые-то! Сказать кому, не поверят. Сцепились. Ты, Геночка, не
зачитался случаем? Шибко уж языкастый да кулакастый стал. Смотри, а то,
бывает, до дури зачитываются -- с ума сходят. Давайте, и я с вами пригублю
маленько. Миритесь.
Выпили втроем огневой славной перцовки... Посидели молча. Отошли.
-- Спеть? -- спросил Генка.
-- Спой, -- согласилась Нюра. -- Только понятную какую-нибудь. А то у
вас нынче не поймешь ни черта. Что за люди пошли! Живут непонятно, поют -- и
то непонятно.
-- Сказано, -- заговорил дядя Гриша, но заговорил как-то сипло, тонко.
Прокашлялся. -- Сказано: придет владыка мира... Сперва их четверо придут,
потом один троих подомнет под себя и станет единовластно владычить. Это и
будет -- антихрист шестьсот шестьдесят шесть, три шестерки. И будет он
владычить три с половиной года, но законы его будут действовать только три
года. Но перед тем как он придет, он разошлет по свету своих агентов: они
все тут перепутают. Вот Геночка наш преподобный и есть тот самый агент.
Генка начал было слушать про антихриста 666, но бросил и склонился к
гитаре.
-- Бледно, -- сказал он. -- Могли бы поярче что-нибудь выдумать. А
потому бледно, что нет истинной веры. Поэтому и примитив такой. Итак,
понятную! -- объявил он. И запел:

То, ох, не ве-етер ветку кло-онит,
Не, ох, не дубра-авушка-а шуми-ит...

Бросил, задумался, посасывая разбитую губу.
-- Чего ж бросил-то? Хорошо ведь начал, -- сказала Нюра.
-- А возможно, что это не притворство у вас, -- заговорил Генка из
своих дум. И посмотрел на дядю Гришу. -- Возможно, что тут налицо
элементарная самодеятельность, -- он долго и участливо смотрел на дядю. Тот
тоже глянул на него и обиженно отвернулся, поморщился даже от Генкиного
словоблудия.
-- Пой-ка лучше, правда.
Но Генка петь больше не стал, сидел, облокотившись на гитару, смотрел в
окно.
-- Корова-то!.. Матушка ты моя, давно уже ворота под-деет, стоит! --
спохватилась Нюра, увидев корову у ворот. И побежала впустить ее.
Генка и дядя Гриша безучастно следили, как она пробежала по двору,
открыла ворота и впустила большую комолую корову. И шла с ней по двору, и
что-то ей говорила.
-- Корова, -- задумчиво сказал Генка. Непонятно, к чему он это сказал.
Дядя Гриша все смотрел, как Нюра сняла с колышка выжаренный знойным
июльским солнышком подойник, ловким коротким движением подобрала край юбки
у сгиба колен сзади, села доить. В дно подойника звонко ударили первые,
невидимые отсюда струйки молока. И Генка мысленно, как въявь, увидел, как
бьют в дно теплые стремительные стрелки, как пузырится на дне, а новые
струйки попадают в пузырьки, они лопаются, и белые капельки-брызги летят
невысоко и обильно и стекают по бокам ведра тонюсенькими ручейками. И скоро
там все вспенится, и струйки уже не будут звенеть, а будут втыкаться в белую
шапку с мягким, ласковым, сдобным каким-то звуком. Сильная Нюра чуть
покачивалась сидя -- вправо-влево, вправо-влево -- в такт, как двигались
руки, и под белой кофточкой с цветочками шевелились ее широкие лопатки.
-- Корова... -- еще раз в раздумье сказал Генка. -- Этой ночью напишу
стихи. Если не затуманю голову. Давай по маленькой?
-- Хватит, -- сказал дядя Гриша. -- Не хочу больше.
-- Ну и я не буду, -- решил Генка и отодвинул перцовку подальше от
себя. -- Лучше стихи напишу. Про корову.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Генерал Малафейкин

Мишка Толстых, плотник СМУ-7, маленький, скуластый человек с длинными
руками, забайкальский москвич, возвращался из гостей восвояси. От
братца-ленинградца. Брат принял его плохо, сразу кинулся учить жизни...
Мишка обиделся, напился, нахамил жене брата и поехал домой в Москву.
К поезду пришел раньше других. Вошел в купе, забросил чемодан наверх,
попросил у проводницы простыни и одеяло. Ему сказали: "Поедем, тогда
получите простыни". Мишка снял ботинки и прилег пока на матрац на верхней
полке. И заснул.
Проснулся ночью. Под ним во тьме негромко разговаривали двое. Один
голос показался Мишке знакомым. И говорил больше как раз этот, знакомый
голос. Мишка прислушался.
-- Не скажите, не скажите, -- негромко говорил голос, -- не могу с вами
согласиться. У меня же бывает то и дело: вызываешь его, подлеца, в кабинет:
"Ну, что будем делать?" Молчит. "Что будем делать-то?!" Молчит, жмет
плечами. "Будем продолжать в том же духе?" Гробовое молчание.
-- Это они мастера -- отмолчаться, -- поддержал другой голос, усталый,
немолодой. -- Это они умеют.
-- Что вы! Молчит, как в рот воды набравши. "Ну, долго, -- спрашиваю,
-- будем в молчанку играть?"
Мишка вспомнил, чей голос напоминает этот голос внизу: Семена Иваныча
Малафейкина, московского соседа из 37-го дома, нелюдимого маляра-шабашника,
инвалидного пенсионера. С этим Семеном Иванычем Мишка один раз вместе
халтурил: отделывали квартиру какому-то большому начальнику. Недели полторы
работали, и за все это время Малафейкин сказал, может быть, десять слов. Он
даже не здоровался, когда приходил на работу. На вопрос, почему он молчит,
Малафейкин сказал: "У меня грудь болит с вами трепаться". Но этот, внизу
это, конечно, не Малафейкин... Но до чего похож голос. Поразительно.
-- "Ведь я же тебя, подлеца, из Москвы выселю! -- говоришь ему. --
Выведешь ведь из терпения -- выселю!" -- "Не надо", -- просит. "А-а, открыл
рот!.. Заговорил?"
-- Случается, выселяете?
-- Мало. Их же и жалко, подлецов. Что они там будут делать?
-- Господи!.. Да нам полно людей требуется!
-- А вы что там с ними будете делать? Самогон варить? Двое внизу
начальственно -- негромко, озабоченно -- посмеялись.
-- Да-а... У нас тоже хватает этого добра. А как вы боретесь с такими?
-- Да как... Профилактика плюс милиция. Мучаемся, а не боремся. Устаем.
Приедешь на дачу, затопишь камин, смотришь на огонь -- обожаю, между
прочим, на огонь смотреть, -- а из огня на тебя... какое-нибудь мурло
смотрит. "Господи, -- думаешь, -- да отстанете вы от меня когда-нибудь!"
-- Как это -- смотрит? -- не понял другой, усталый собеседник. --
Мысленно, что ли?
-- Ну, насмотришься на них за день-то... Они и кажутся где попало. У
вас дача каменная?
-- У меня нету. Я, как маленько посвободнее, еду в деревню к себе. У
меня деревня рядом. А у вас каменная?
-- Каменная, двухэтажная. Напрасно отказываетесь от дачи -- удобно.
Знаете, как ни устанешь за день, а приедешь, затопишь камин -- душа отходит.
-- Своя?
-- Дача-то?
-- Да.
-- Нет, конечно! Что вы! У меня два сменных водителя, так один уже
знает: без четверти пять звонит: "Домой, Семен Иваныч?" -- "Домой, Петя,
домой". Мы с ним дачу называем домом.
Мишка наверху даже заворочался -- рассказчика-то тоже Семеном Иванычем
зовут! Как Малафейкина. Что это?
А Семен Иваныч внизу продолжал рассказывать:
-- "Домой, -- говорю, -- Петька, домой. Ну ее к черту, эту Москву, эту
шумиху!" Приезжаем, накладываем дровец в камин...
-- А что, никого больше нет?
-- Прислуги-то? Полно! Я люблю сам! Сам накладываю дровец, поджигаю...
Славно! Знаете, иногда думаешь: "Дана кой черт мне все эти почести, ордена,
персоналки?.. Жил бы вот так вот в деревне, топил бы печку".
Усталый собеседник тихо, недоверчиво посмеялся.
-- Что, не верите? -- негромко воскликнул Семен Иванович, тоже,
наверно, улыбаясь. -- Я вам точно говорю: бросил бы, все бросил бы!
-- Что же не бросаете?
-- Ну... Все это не так просто, как кажется. А кто позволит?
-- То-то и оно, -- вздохнул собеседник. -- Я тоже, знаете...
-- Наоборот, предлагают повышение. Ну, думаю, нет: у меня от этих дел
голова кругом. Спасибо.
-- Сейчас, наверно, на этом совещании были, в связи с... Я что-то такое
краем уха...
-- Нет, я по другим делам. Там у нас хватает... А как же, и отдыхаете у
себя в деревне? И летом?
-- Почти всегда. Уезжаю к отцу -- рыбачим...
-- Нет, я в санаториях.
-- Где? В Кисловодске?
-- И в Кисловодске.
-- В основном корпусе?
-- Нет, у нас там свой корпус есть.
-- Где?
-- Не доезжая Кисловодска.
-- Где же? Я там все окрестности излазил.
Семен Иваныч посмеялся.
-- Нет, тот корпус вы не знаете. Его с дороги не видно.
Помолчали.
-- За забором, -- пояснил Семен Иваныч.
-- А-а... -- неопределенно как-то сказал усталый собеседник. И опять
замолчал.
Семена Иваныча это молчание как будто обеспокоило.
-- Скучновато только, честно говоря, -- продолжал он. -- Ну буфет:
шампанское, фрукты, пятое-десятое... Не в этом же дело! Надоедает же.
-- Конечно, -- опять очень неопределенно сказал усталый. -- Я ничего
не имею... Фильмы демонстрируют?
-- Ну!.. Но мы знаете, что делаем? Мы эти обычные манкируем, а
собираемся одни мужчины, заказываем какой-нибудь такой... с голяшками... Не
уважаете? -- Семен Иваныч неуверенно посмеялся. -- Интересно вообще-то!
Собеседник никак не откликнулся на это. Молчал.
-- А? -- спросил Семен Иванович встревоженно.
-- Что? -- сказал собеседник.
-- Не уважаете с голяшками?
-- Да я их... это... я их мало видел.
-- Ну что вы! Это, знаете, зрелище! Выйдет такая... черт ее... вот уж
она виляет, вот виляет, своим этим... Любопытно. Нет, это зрелище, чего ни
говорите.
-- Совсем голые?
-- Совсем!
-- А как же... разве у нас снимают такие фильмы?
Семен Иваныч без опаски, с удовольствием засмеялся.
-- Это ж не наши. Это оттуда.
-- А-а, -- сказал собеседник. -- Там -- да... Конечно.
-- Нет, умеют, умеют, черти. Ничего не скажешь. Но, знаете, что я вам
про все это скажу: красиво!
-- Я ничего! -- испуганно сказал собеседник.
-- Но в душе, наверно, осудили меня.
-- Я? Да почему!..
-- Осудили, осудили. Не осуждайте. Не торопитесь. Не завидуйте Семену
Иванычу... Вы же не видите, как Семен Иваныч потом за столом буквально
засыпает. Сидишь, изучаешь дело... С вами можно откровенно?
-- Да зачем? -- торопливо, без всякой усталости сказал собеседник. -- Я
прекрасно понимаю. Мне самому приходится...
-- О, разумеется! Разумеется, вам тоже приходится недосыпать,
недоедать... Ах мы, бедненькие! А потом отвернемся и пальцем покажем:
генерал, пузо отвесил. Вы видели у меня пузо?
-- Да нет, почему?! -- собеседник явно растерялся. -- Я как раз ничего
не имел... Дело же не в этом...
-- А в чем? -- жестко спросил Семен Иваныч.
-- Ну как?..
-- Как?
-- Не в том дело, кто генерал, кто не генерал. Все мы, в конце концов,
одно дело делаем.
-- Да что вы говорите! Смотрите-ка, я и не знал. Неужели все?
Собеседник молчал.
-- А? -- переспросил Семен Иваныч. Непонятно, почему он рассердился.
Собеседник молчал.
-- Что, молчим? Тоже молчим?
-- Слушайте!.. -- собеседник, чувствовалось, привстал. -- В чем,
собственно, дело? Что вы против меня имеете?
-- Да упаси боже! -- моментально искренне откликнулся Семен Иваныч. --
Ничегошеньки я не имею. Просто спросил. Я думал, что вы что-то против меня
имеете. Ничего?
-- Ничего, конечно. Вообще-то, пора спать. Сколько сейчас?
Приблизительно?
-- Приблизительно-то?.. Эх, оставил свои со светящимся циферблатом...
Приблизительно часа два.
-- Да, пожалуй. Надо, пожалуй, соснуть. Да?
-- Да, конечно. Я еще выпил сегодня малость... Прощались с товарищами.
Да, спим.
И сразу замолчали. И больше не говорили.
Мишка не знал, как подумать: кто внизу? Голос поразительно похож на
малафейкинский. И зовут Семеном Иванычем... Но как же тогда? Что это? Мишка
знал про Малафейкина почти все, что можно знать про соседа, даже не
интересуясь им специально. Когда-то Малафейкин упал с лесов, сильно
разбился... Был он тогда одинокий, и так одиноким остался. Тихий,
молчаливый. К нему в воскресные дни приезжала какая-то женщина старше его. С
девочкой. Кто они Малафейкину -- Мишка не знал. Видел во дворе, Малафейкин
гулял с девочкой: девочка возилась в песке, а Малафейкин читал газету.
Может, это была его сестра с дочкой, потому что как-то не похоже, чтобы тут
было что-то иное. Вот, в сущности, и весь Малафейкин. А генерал внизу...
Нет, это совпадение. Бывает же так!
Мишка осторожненько слез с полки, сходил в туалет, взобрался опять
наверх и закрыл глаза. В купе было тихо. Мишка заснул.
Утром Мишка проснулся позже других, перед самой Москвой. Открыл глаза,
глянул вниз, а внизу, у окошка, сидит... Семен Иваныч Малафейкин. И еще
какой-то человек тоже сидит у окна напротив, лет пятидесяти, румяный.
Сидят, смотрят в окно. Еще девушка какая-то в брюках -- книгу читает в
сторонке. Молчат.
Мишка заспал ночной разговор, хотел уж сказать сверху: "Здравствуй,
сосед!" И вспомнил... И даже отпрянул вглубь. Оторопел. Полежал,
повспоминал: может, приснился ему этот ночной разговор?
Пока он мучительно вспоминал, румяный человек, слышно, потянулся и
сказал, как говорят долго молчавшие люди:
-- Кажется, подъезжаем, -- пошуршал какой-то бумагой на столе --
газету, что ли, свернул, -- встал и вышел из купе.
Мишка свесил вниз голову... Девушка глянула на него, потом в окно и
опять уткнулась в книгу. Малафейкин, курносый, с маленькими глазками без
ресниц, в галстуке, причесанный на пробор, чуть пристукивал пальцами правой
руки по столику -- смотрел в окно.
-- Привет генералу! -- негромко сказал над ним Мишка.
Малафейкин резко вскинул голову... Встретились глазами. Маленькие
глазки Малафейкина округлились от удивления и даже, как показалось Мишке,
испугались.
-- О! -- сказал Малафейкин неодобрительно. -- Явились не запылились...
Откуда это?
Мишка молчал, смотрел на соседа -- старался насмешливо.
-- Чего это... разъезжаем-то? -- даже как-то зло спросил Малафейкин. И
быстро глянул на дверь.
Точно, это он ночью городил про каменные дачи и как он устал от наград
и почестей.
-- Чего эт ты ночью плел... -- начал было Мишка, но вошел румяный
человек, и Малафейкин быстро, испуганно повернулся к нему... И встал. И
заговорил:
-- Ну что, подъезжаем? -- суетливо сунулся к окну, пригладил пробор на
голове. -- Да, уже. Уже Яуза. Так, так...-- потоптался чего-то, направился
было из купе, но вернулся, склонился к чемодану.
"Во фраер-то!" -- изумился Мишка. Ему сверху было видно, как
покраснели уши Малафейкина. Он не стал больше приставать к маляру-шабашнику.
Только с большим любопытством наблюдал за ним сверху.
-- Вы не в сторону центра едете? -- спросил румяный пассажир. И
почтительно посмотрел на Малафейкина.
-- А? -- встрепенулся Малафейкин. -- Я? Нет, нет... Меня... Нет, в
другую сторону.
-- А то хотел присоединиться к вам.
-- Нет, нет... Мне в другую.
-- Нам в сторону Свиблово, -- громко сказал Мишка, потянулся и сел на
полке. Его разбирал смех.
-- О, попутчик наш проснулся? -- сказал румяный человек. -- Доброе
утро, молодой человек! Завидный у вас сон. А я в дороге плохо сплю. Ругаю
себя: да отсыпайся ты, есть же возможность -- нет, никак.
Мишка, улыбаясь, смотрел на Малафейкина.
-- Нет, мне бы еще столько, ничего бы...
-- Дело молодое.
Малафейкин застегнул свой скрипучий желтый чемодан, затянул ремни,
подхватил его, выставил в коридор... Из коридора же, не входя в купе, снял с
вешалки кожаное пальто, снял с полки шляпу и ушел одеваться в коридор,
подальше.
"Трусит -- разоблачу, -- понял Мишка. -- На кой ты мне черт нужен!"
Больше Малафейкин в купе не входил. Оделся, взял чемодан и ушел в
тамбур.
Однако на перроне Мишка скараулил его. Догнал, пошел рядом.
-- Что, хватил вчера лишнего, что ли? -- спросил миролюбиво. -- Чего
турусил-то ночью? Зачем?
-- Отвяжись! -- рявкнул вдруг Малафейкин. И покраснел, как свекла. --
Чего ты пристал?! Не похмелился? Иди похмелись! Чего ты пристал к человеку?!
На них оглянулись... Некоторые даже придержали шаг, ожидая скандала.
Мишка, опасаясь всяких этих штучек, связанных с объяснением,
приотстал. Но Малафейкина из вида не выпускал. Он обозлился на него.
Вместе сели в метро... Мишка все следил за Малафейкиным, не знал
только, как вывести на чистую воду этого прохвоста. Чуть чего, тот милицию
станет звать.
В вагоне Малафейкин осторожно огляделся... И напоролся на прямой,
уничтожающий Мишкин взгляд. Мишка подмигнул ему. Уши Малафейкина опять
зацвели маковым цветом. Жесткий воротник кожаного пальто подпирал сзади его
шляпу... Малафейкин больше не оглядывался.
На выходе из метро, на эскалаторе, Мишка опять приблизился к
Малафейкину... Заговорил на ухо ему:
-- Ты не ори только, не ори... Я один вопрос поставлю и больше не буду.
У меня брательник в Питере такой же... придурок: тоже строит из себя. Чего
вы из себя корежите-то? Чего вы добиваетесь этим? А? Я серьезно спрашиваю.
Малафейкин молчал. Смотрел вверх, вперед.
-- Вам что, легче, что ли, становится после этого?
Малафейкин молчал.
-- Зачем врал-то ночью мужику? А?
Как эскалатор изготовился столкнуть их -- вышел на прямую -- Малафейкин
стал искать глазами милиционера... Мишка обогнал его и, оглядываясь, пришел
раньше к автобусной остановке.
"Я тебя дома, во дворе, допеку", -- решил.
Около дома, когда сошли с автобуса, Мишка опять пошел было к
Малафейкину, но тот вдруг болезненно сморщился, затряс головой так, что
шляпа чуть не съехала с головы, затопал ногой и закричал:
-- Не подходи! Не подходи ко мне! Не подходи! -- прокричал так,
повернулся и скоро пошагал к дому. Почти побежал. Большой желтый чемодан с
ремнями колотил его по ноге. Кожаное пальто надламывалось и приятно шумело.
Шляпу Малафейкин поправил на ходу левой рукой... Не оглянулся ни разу.
Мишке чего-то вдруг стало жалко его.
-- Звонарь, -- сказал он негромко, сам себе. -- Дача у него, видите
ли. С камином, видите ли... Во звонарь-то! Они, видите ли, жить умеют...
Звонари.
И тоже пошел. В магазин. Сигарет купить. У него сигареты кончились.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Гринька Малюгин

Гринька, по общему мнению односельчан, был человек недоразвитый,
придурковатый.
Был он здоровенный парень с длинными руками, горбоносый, с вытянутым,
как у лошади, лицом. Ходил, раскачиваясь взад-вперед, медленно посматривал
вокруг бездумно и ласково. Девки любили его. Это было непонятно. Чья-то
умная голова додумалась: жалеют. Гриньке это очень понравилось.
-- Меня же все жалеют! -- говорил он, когда был подвыпивши, и стучал
огромным кулаком себе в грудь, и смотрел при этом так, будто он говорил: "У
меня же девять орденов!"
Работал Гринька хорошо, но тоже чудил. Его, например, ни за какие
деньги, никакими уговорами нельзя было заставить работать в воскресенье.
Хоть ты что делай, хоть гори все вокруг синим огнем -- он в воскресенье
наденет черные плисовые штаны, куртку с "молниями", намочит русый чуб,
уложит его на правый бочок аккуратненькой копной и пойдет по деревне --
просто так, "бурлачить".
-- Женился бы хоть, телеграф, -- советовала ему мать.
-- Стукнет тридцать -- женюсь, -- отвечал Гринька.
Гриньку очень любили как-нибудь называть: "земледав", "быча",
"телеграф", "морда"... И все как-то шло Гриньке.
Вот какая история приключилась однажды с Гринькой.
Поехал он в город за горючим для совхоза. Поехал еще затемно. В городе
заехал к знакомым, загнал машину в ограду, отоспался на диване, встал часов
в девять, плотно позавтракал и поехал на центральное бензохранилище -- это
километрах в семнадцати от города, за горой.
День был тусклый, теплый. Дороги раскисли после дождя, колеса то и
дело буксовали. Пока доехал до хранилища, порядком умаялся.
Бензохранилище -- целый городок, строгий, правильный, однообразный,
даже красивый в своем однообразии. На площади гектара в два аккуратными
рядами стоят огромные серебристо-белые цистерны -- цилиндрические, круглые,
квадратные.
Гринька пристроился в длинный ряд автомашин и стал потихоньку
двигаться.
Часа через три только ему закатили в кузов бочки с бензином.
Гринька подъехал к конторе, поставил машину рядом с другими и пошел
оформлять документы.
И тут -- никто потом не мог сказать, как это случилось, почему --
низенькую контору озарил вдруг яркий свет.
В конторе было человек шесть шоферов, две девушки за столами и толстый
мужчина в очках (тоже сидел за столом).
Он и оформлял бумаги.
Свет вспыхнул сразу. Все на мгновение ошалели. Стало тихо. Потом тишину
эту, как бичом, хлестнул чей-то вскрик на улице:
-- Пожар!
Шарахнули из конторы.
Горели бочки на одной из машин. Горели как-то зловеще, бесшумно, ярко.
Люди бежали от машин.
Гринька тоже побежал вместе со всеми. Только один толстый человек (тот,
который оформлял бумаги), отбежав немного, остановился.
-- Давайте брезент! Э-э! -- заорал он. -- Куда вы?! Успеем же!.. Э-э!..
-- Бежи, сейчас рванет! Бежи, дура толстая! -- крикнул кто-то из
шоферов.
Несколько человек остановились. Остановился и Гринька.
-- Сча-ас... Ох и будет! -- послышался сзади чей-то голос.
-- Добра пропадет сколько! -- ответил другой.
Кто-то заматерился. Все ждали.
-- Давайте брезент! -- непонятно кому кричал толстый мужчина, но сам не
двигался с места.
-- Уходи! -- опять крикнули ему -- Вот ишак... Что тут брезентом
сделаешь? Брезент...
Гриньку точно кто толкнул сзади. Он побежал к горящей машине. Ни о чем
не думал. В голове точно молотком били -- мягко и больно: "Скорей! Скорей!"
Видел, как впереди, над машиной, огромным винтом свивается белое пламя.
Не помнил Гринька, как добежал он до машины, как включил зажигание,
даванул стартер, воткнул скорость -- человеческий механизм сработал быстро
и точно. Машина рванулась и, набирая скорость, понеслась прочь от цистерн и
от других машин с горючим.
Река была в полукилометре от хранилища: Гринька правил туда, к реке.
Машина летела по целине, прыгала. Горящие бочки грохотали в кузове.
Гринька закусил до крови губы, почти лег на штурвал. Крутой, обрывистый
берег приближался угнетающе медленно. На косогорчике, на зеленой мокрой
травке, колеса забуксовали. Машина юзом поползла назад. Гринька вспотел.
Молниеносно перекинул скорость, дал левее руля, выехал. И опять выжал из
мотора всю его мощь.
До берега осталось метров двадцать. Гринька открыл дверцу, не снимая
правой ноги с газа, стал левой на подножку. В кузов не глядел -- там
колотились бочки и тихо шумел огонь. Спине было жарко.
Теперь обрыв надвигался быстро. Гринька что-то медлил, не прыгал.
Прыгнул, когда до берега осталось метров пять. Упал. Слышал, как с лязгом
грохотнули бочки. Взвыл мотор... Потом под обрывом сильно рвануло. И оттуда
вырос красивый стремительный столб огня. И стало тихо.
Гринька встал и тут же сел -- в сердце воткнулась такая каленая боль,
что в глазах потемнело.
-- Мм... ногу сломал, -- сказал Гринька самому себе.
К нему подбежали, засуетились. Подбежал толстый человек и заорал:
-- Какого черта не прыгал, когда отъехал уже?! Направил бы ее и прыгал!
Обязательно надо до инфаркта людей довести!
-- Ногу сломал, -- сказал Гринька.
-- В герои лезут! Молокососы!.. -- кричал толстый.
Один из шоферов ткнул его кулаком в пухлую грудь.
-- Ты что, спятил, что ли?
Толстый оттолкнул шофера. Снял очки, трубно высморкался. Сказал с
нервной дрожью в голосе:
-- Лежать теперь. Черти!
Гриньку подняли и понесли.
В палате, кроме Гриньки, было еще четверо мужчин.
Один ходил с "самолетом", остальные лежали, задрав кверху загипсованные
ноги. К ногам их были привязаны железяки.
Один здоровенный парень, белобрысый, с глуповатым лицом, просил того,
который ходил:
-- Слышь!.. Неужели у тя сердца нету?
-- Нету, -- спокойно отвечал ходячий.
-- Эх!..
-- Вот те и "эх". -- Ходячий остановился против койки белобрысого. -- Я
отвяжу, а кто потом отвечать будет?
-- Я.
-- Ты... Я же и отвечу. Нужно мне это. Терпи! Мне, ты думаешь, не
надоела тоже вот эта штука? Надоела.
-- Ты же ходишь!.. Сравнил.
-- И ты будешь.
-- А чего ты просишь-то? -- спросил Гринька белобрысого. (Гриньку
только что перевели в эту палату.)
-- Просит, чтоб я ему гири отвязал, -- пояснил ходячий. -- Дурней себя
ищет. Так -- ты полежишь и встанешь, а если я отвяжу, ты совсем не встанешь.
Как дите малое, честное слово.
-- Не могу я больше! -- заскулил белобрысый. -- Я психически заболею:
двадцать вторые сутки лежу как бревно. Я же не бревно, верно? Сейчас орать
буду...
-- Ори, -- спокойно сказал ходячий.
-- Ты что, тронулся, что ли? -- спросил Гринька парня.
-- Няня! -- заорал тот.
-- Как тебе не стыдно, Степан, -- сказал с укоризной один из лежачих.
-- Ты же не один здесь.
-- Я хочу книгу жалоб и предложений.
-- Зачем она тебе?
-- А чего они!.. Не могли умнее чего-нибудь придумать? Так, наверно,
еще при царе лечили. Подвесили, как борова...
-- Ты и есть боров, -- сказал ходячий.
-- Няня!
В палату вместо няни вошел толстый мужчина в очках (с бензохранилища,
из конторы).
-- Привет! -- воскликнул он, увидев Гриньку. -- А мне сказали сперва,
что ты в каком-то другом корпусе лежишь... Едва нашел. На, еды тебе
приволок. Фу-у! -- Мужчина сел на краешек Гринькиной кровати. Огляделся. --
Ну и житье у вас, ребята!.. Лежи себе, плюй в потолок.
-- Махнемся? -- предложил мрачно белобрысый.
-- Завтра махнемся.
-- А-а!.. Нечего тогда вякать. А то сильно умные все.
-- Ну как? -- спросил мужчина Гриньку -- Ничего?
-- Все в ажуре, -- сказал Гринька.
-- Ты скажи, почему ты не прыгал, когда уже близко до реки оставалось?
-- А сам не знаю.
-- Меня, понимаешь, чуть кондрашка не хватил: сердце стало
останавливаться, и все. Нервы у тебя крепкие, наверно.
-- Я ж танкистом в армии был, -- хвастливо сказал Гринька. -- Вот
попробуй пощекоти меня -- хоть бы что. Попробуй!
-- Хэх!.. Чудак! Ну, машину достали. Все, в общем, разворотило...
Сколько лежать придется?
-- Не знаю. Вон друг двадцать вторые сутки парится. С месяц, наверно.
-- Перелом бедренной кости? -- спросил белобрысый. -- А два месяца не
хочешь? "С месяц"... Быстрые все какие!
-- Ну, привет тебе от наших ребят, -- продолжал толстый. -- Хотели
прийти сюда -- не пускают. Меня как профорга и то еле пропустили. Журналов
вот тебе прислали... -- Мужчина достал из-за пазухи пачку журналов. -- Из
газеты приходили, расспрашивали про тебя... А мы и знать не знаем, кто ты
такой. Сказано в путевке, что Малюгин, из Суртайки... Сказали, что придут
сюда.
-- Это ничего, -- сказал Гринька самодовольно. -- Я им тут речь скажу.
-- Речь?.. Хэх!.. Ну ладно, поправляйся. Будем заходить к тебе в
приемные дни -- я специально людей буду выделять. Я бы посидел еще, но на
собрание тороплюсь. Тоже речь надо говорить. Не унывай!
-- Ничего.
Профорг пожал Гриньке руку, сказал всем "до свиданья" и ушел.
-- Ты что, герой, что ли? -- спросил Гриньку белобрысый, когда за
профоргом закрылась дверь. Гринька некоторое время молчал.
-- А вы разве ничего не слышали? -- спросил он серьезно. -- Должны же
были по радио передавать.
-- У меня наушники не работают. -- Детина щелкнул толстым пальцем по
наушникам, висевшим у его изголовья. Гринька еще немного помолчал. И ляпнул:
-- Меня же на Луну запускали.
У всех вытянулись лица, белобрысый даже рот приоткрыл.
-- Нет, серьезно?
-- Конечно. Кха! -- Гринька смотрел в потолок с таким видом, как будто
он на спор на виду у всех проглотил топор и ждал, когда он переварится, --
как будто он нисколько не сомневался в этом.
-- Врешь ведь? -- негромко сказал белобрысый.
-- Не веришь, не верь, -- сказал Гринька. -- Какой мне смысл врать?
-- Ну и как же ты?
-- Долетел до половины, и горючего не хватило. Я прыгнул. И ногу вот
сломал -- неточно приземлился.
Первым очнулся человек с "самолетом".
-- Вот это загнул! У меня ажник дыхание остановилось.
-- Трепло! -- сказал белобрысый разочарованно. -- Я думал, правда.
-- Завидки берут, да? -- спросил Гринька и стал смотреть журналы. --
Между прочим, состояние невесомости я перенес хорошо. Пульс нормальный всю
дорогу.
-- А как это ты на парашюте летел, если там воздуха нету? -- спросил
белобрысый.
-- Затяжным.
-- А кто это к тебе приходил сейчас? -- спросил человек с "самолетом".
-- Приходил-то? -- Гринька перелистнул страничку журнала. -- Генерал,
дважды Герой Советского Союза. Он только не в форме -- нельзя.
Человек с "самолетом" громко захохотал.
-- Генерал?! Ха-ха-ха!.. Я ж его знаю! Он же ж на бензохранилище
работает!
-- Да? -- спросил Гринька.
-- Да!
-- Так чего же ты тогда спрашиваешь, если знаешь?
Белобрысый раскатился громоподобным смехом. Глядя на него, Гринька тоже
засмеялся. Потом засмеялись все остальные. Лежали и смеялись.
-- Ой, мама родимая!.. Ой, кончаюсь!.. -- стонал белобрысый.
Гринька закрылся журналом и хохотал беззвучно. В палату вошел
встревоженный доктор.
-- В чем дело, больные?
-- О-о!.. О-о!.. -- Белобрысый только показывал на Гриньку -- не мог
произнести ничего членораздельно. -- Гене... ха-ха-ха! Гене... хо-хо-хо!..
Смешливый старичок доктор тоже хихикнул и поспешно вышел из палаты.
И тотчас в палату вошла девушка лет двадцати трех. В брюках,
накрашенная, с желтыми волосами -- красивая. Остановилась в дверях,
удивленно оглядела больных.
-- Здравствуйте, товарищи!
Смех потихоньку стал стихать.
-- Здрассте! -- сказал Гринька.
-- Кто будет товарищ Малюгин?
-- Я, -- ответил Гринька и попытался привстать.
-- Лежите, лежите, что вы! -- воскликнула девушка, подходя к
Гринькиной койке. -- Я вот здесь присяду. Можно?
-- Боже мой! -- сказал Гринька и опять попытался сдвинуться на койке.
Девушка села на краешек белой плоской койки.
-- Я из городской молодежной газеты. Хочу поговорить с вами.
Белобрысый перестал хохотать, смотрел то на Гриньку, то на девушку
-- Это можно, -- сказал Гринька и мельком глянул на белобрысого.
Детина начал теперь икать.
-- Как вы себя чувствуете? -- спросила девушка, раскладывая на коленях
большой блокнот.
-- Железно, -- сказал Гринька.
Девушка улыбнулась, внимательно посмотрела на Гриньку. Гринька тоже
улыбнулся и подмигнул ей. Девушка опустила глаза к блокноту.
-- Для начала... такие... формальные вопросы: откуда родом, сколько
лет, где учились...
-- Значит, так... -- начал Гринька, закуривая. -- А потом я речь скажу.
Ладно?
-- Речь?
-- Да.
-- Ну... хорошо... Я могу потом записать. В другой раз.
-- Значит, так: родом я из Суртайки -- семьдесят пять километров
отсюда. А вы сами откуда?
Девушка весело посмотрела на Гриньку, на других больных; все,
притихнув, смотрели на нее и на Гриньку, слушали. Белобрысый икал.
-- Я из Ленинграда. А что?
-- Видите ли, в чем дело, -- заговорил Гринька, -- я вам могу сказать
следующее...
Белобрысый неудержимо икал.
-- Выпей воды! -- обозлился Гринька.
-- Я только что пил -- не помогает, -- сказал белобрысый,
сконфузившись.
-- Значит, так... -- продолжал Гринька, затягиваясь папироской. -- О
чем мы с вами говорили?
-- Где вы учились?
-- Я волнуюсь, -- сказал Гринька (ему не хотелось говорить, что он
окончил только пять классов). -- Мне трудно говорить.
-- Вот уж никогда бы не подумала! -- воскликнула девушка. -- Неужели
вести горящую машину легче?
-- Видите ли... -- опять напыщенно заговорил Гринька, потом вдруг
поманил к себе девушку и негромко -- так, чтоб другие не слышали, доверчиво
спросил: -- Вообще-то в чем дело? Вы только это не пишите. Я что, на самом
деле подвиг совершил? Я боюсь: вы напишете, а мне стыдно будет потом перед
людями. "Вон, -- скажут, -- герой пошел!"
Девушка тихо засмеялась. А когда перестала смеяться, некоторое время с
интересом смотрела на Гриньку.
-- Нет, это ничего, можно.
Гринька приободрился.
-- Вы замужем? -- спросил он.
Девушка растерялась.
-- Нет... А, собственно, зачем?..
-- Можно, я вам письменно все опишу? А вы еще раз завтра придете, и я
вам отдам. Я не могу, когда рядом икают.
-- Что я, виноват, что ли? -- сказал белобрысый и опять икнул.
Девушку Гринькино предложение поставило в тупик.
-- Понимаете... я должна этот материал сдать сегодня. А завтра я
уезжаю. Просто не знаю, как нам быть. А вы коротко расскажите. Значит, вы
из Суртайки. Так?
-- Так. -- Гринька скис.
-- Вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, я ведь тоже на работе.
-- Я понимаю.
-- Где вы учились?
-- В школе.
-- Где, в Суртайке же?
-- Так точно.
-- Сколько классов кончили?
Гринька строго посмотрел на девушку
-- Пять, шестой коридор. Неженатый. Не судился еще. Все?
-- Родители...
-- Мать.
-- Чем она занимается?
-- На пенсии.
-- Служили?
-- Служил. В танковых войсках.
-- Что вас заставило броситься к горящей машине?
-- Дурость.
Девушка посмотрела на Гриньку
-- Конечно. Я же мог подорваться, -- пояснил тот.
Девушка задумалась.
-- Хорошо, я завтра приду к вам, -- сказала она. -- Только я не
знаю... завтра приемный день?
-- Приемный день в пятницу, -- подсказал белобрысый.
-- А мы сделаем! -- напористо заговорил Гринька. -- Тут доктор добрый
такой старик, я его попрошу, он сделает. А? Скажем, что ты захворала, он
бюллетень выпишет.
-- Приду. -- Девушка улыбнулась. -- Обязательно приду. Принести
чего-нибудь?
-- Ничего не надо!
-- Тут хорошо кормят, -- опять вставил белобрысый. -- Я уж на что --
вон какой, и то мне хватает.
-- Я какую-нибудь книжку интересную принесу.
-- Книжку -- это да, это можно. Желательно про любовь.
-- Хорошо. Итак, что же вас заставило броситься к машине?
Гринька мучительно задумался.
-- Не знаю, -- сказал он. И виновато посмотрел на девушку. -- Вы сами
напишите чего-нибудь, вы же умеете. Что-нибудь такое... -- Гринька покрутил
растопыренными пальцами.
-- Вы, очевидно, подумали, что если бочки взорвутся, то пожар
распространится дальше -- на цистерны. Да?
-- Конечно!
Девушка записала.
-- А ты же сказала, что уезжаешь завтра. Как же ты придешь? -- спросил
вдруг Гринька.
-- Я как-нибудь сделаю.
В палату вошел доктор.
-- Девушка милая, сколько вы обещали пробыть? -- спросил он.
-- Все, доктор, ухожу. Еще два вопроса... Вас зовут Григорий?
-- Малюгин Григорий Степаныч... -- Гринька взял руку девушки, посмотрел
ей прямо в глаза. -- Приди, а?
-- Приду. -- Девушка ободряюще улыбнулась. Оглянулась на доктора,
нагнулась к Гриньке и шепнула: -- Только бюллетень у доктора не надо
просить. Хорошо?
-- Хорошо. -- Гринька ласково смотрел на девушку.
-- До свиданья. Поправляйтесь. До свиданья, товарищи!
Девушку все проводили добрыми глазами.
Доктор подошел к Гриньке.
-- Как дела, герой?
-- Лучше всех.
-- Дай-ка твою ногу.
-- Доктор, пусть она придет завтра, -- попросил Гринька.
-- Кто? -- спросил доктор. -- Корреспондентка? Пусть приходит.
Влюбился, что ли?
-- Не я, а она в меня.
Смешливый доктор опять засмеялся:
-- Ну, ну... Пусть приходит, раз такое дело. Веселый ты парень, я
погляжу.
Он посмотрел Гринькину ногу и ушел в другую палату.
-- Думаешь, она придет? -- спросил белобрысый Гриньку.
-- Придет, -- уверенно сказал Гринька. -- За мной не такие бегали.
-- Знаю я этих корреспондентов. Им лишь бы расспросить. Я в прошлом
году сжал много, -- начал рассказывать белобрысый, -- так ко мне тоже
корреспондента подослали. Я ему три часа про свою жизнь рассказывал. Так он
мне даже пол-литра не поставил. "Я, -- говорит, -- непьющий", то-се, начал
вилять.
Гринька смотрел в потолок, не слушал белобрысого. Думал о чем-то. Потом
отвернулся к стене и закрыл глаза.
-- Слышь, друг! -- окликнул его белобрысый.
-- Спит, -- сказал человек с "самолетом". -- Не буди, не надо. Он на
самом деле что-то совершил.
-- Шебутной парень, -- похвалил белобрысый. -- В армии с такими
хорошо.
Гринька долго лежал, слушал разговоры про разные подвиги, потом
действительно заснул. И приснился ему такой сон.
Будто он в какой-то незнакомой избе -- нарядный, в хромовых сапогах, в
плисовых штанах -- вышел на круг, поднял руку и сказал: "Ритмический вальс".
Гринька, когда служил в армии, все три года учился танцевать
ритмический вальс и так и не научился -- не смог.
И вот будто пошел он по кругу, да так здорово пошел -- у самого сердце
радуется. И он знает, что на него смотрит девушка-корреспондентка. Он не
видел ее, а знал, чувствовал, что стоит она в толпе и смотрит на него.
Проснулся он оттого, что кто-то негромко позвал его:
-- Гриньк...
Гринька открыл глаза -- на кровати сидит мать, вытирает концом
полушалка слезы.
-- Ты как тут? -- удивился Гринька.
-- Сказали мне... в сельсовете. Как же это получилось-то, сынок?
-- Ерунда, не плачь. Срастется.
-- И вечно тебя несет куда-то, дурака. Никто небось не побежал...
-- Ладно, -- негромко перебил Гринька. -- Начинается.
Мать полезла в мешочек, который стоял у ее ног.
-- Привезла тут тебе... Ешь хоть теперь больше. Господи, Господи, что
за наказание такое! Что-нибудь да не так. -- Потом мать посмотрела на других
больных, склонилась к сыну, спросила негромко: -- Деньжонок-то нисколько не
дали?
Гринька сморщился, тоже мельком глянул на товарищей и тоже негромко
сказал:
-- Ты чо? Ненормальная какая-то...
-- Лежи, лежи... нормальный! -- обиделась мать. И опять полезла в
торбочку и стала вынимать оттуда шанежки и пирожки. -- Изба-то завалится
скоро... Нормальный!..
-- Все, на эту тему больше не реагирую, -- отрезал Гринька.
На другой день Гриньке принесли газету, где была небольшая заметка о
нем. В ней рассказывалось, как он, Гринька, рискуя жизнью, спас
государственное имущество. Называлась заметка "Мужественный поступок".
Подпись: "А. Сильченко".
Гринька прочитал заметку и спрятал газету под подушку.
-- Не в этом же дело, -- проворчал он.
А. Сильченко не пришла. Гринька ждал ее два дня, потом понял: не
придет.
-- Не уважаю стиляг, -- сказал он белобрысому.
Тот поддакнул:
-- Я их вообще не перевариваю.
Гринька вынул из тумбочки лист бумаги и спросил детину:
-- Стихи любишь?
-- Нет, -- признался тот.
-- Надо любить, -- посоветовал Гринька, -- вот слушай:

Мечтал ли в жизни я когда
Стать стихотворцем и поэтом;
Двадцать пять лет из-под пера не шла строка,
А вот сейчас пишу куплеты.

Белобрысый слушал нахмурившись.
-- Ну как? -- спросил Гринька.
-- Ничего, -- похвалил детина. -- Это кому ты?
Гринька промолчал на это. Положил лист на тумбочку, взял карандаш и
стал смотреть в потолок.
-- Поэму буду сочинять, -- сказал он. -- Про свою жизнь. Все равно
делать нечего.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

И разыгрались же кони в поле

И разыгрались же кони в поле,
Поископытили всю зарю.
Что они делают?
Чью они долю
Мыкают по полю?
Уж не мою ль?

Тихо в поле.
Устали кони...
Тихо в поле --
Зови, не зови.
В сонном озере, как в иконе, --
Красный оклад зари.

Минька учился в Москве на артиста. Было начало лета. Сдали экзамен по
мастерству. Минька шел в общежитие, перебирал в памяти сегодняшний день.
Показался он хорошо, даже отлично. На душе было легко. Мерещилась черт знает
какая судьба -- красивая. Силу он в себе чуял большую.
"Прочитаю за лето двадцать книг по искусству, -- думал он, -- измордую
классиков, напишу для себя пьесу из колхозной жизни -- вот тогда поглядим".
В общежитии его ждал отец, Кондрат Лютаев.
Кондрат ездил на курорт и по пути завернул к сыну. И теперь сидел на
его кровати -- большой, загоревший, в бостоновом костюме, -- ждал. От
нечего делать смотрел какой-то иностранный журнал с картинками. Слюнявил
губой толстый прокуренный палец и перелистывал гладкие тоненькие страницы.
Когда попадались голые женщины, он внимательно разглядывал их, поднимал
массивную голову и смотрел на одного из Минькиных товарищей, который лежал
на своей кровати и читал. Подолгу смотрел, пристально. Глаза у Кондрата
неожиданно голубые -- как будто не с этого лица. Он точно хотел спросить
что-то, но не спрашивал. Опять слюнявил палец и осторожно переворачивал
страницу.
Кондрат Лютаев лет семь уж был председателем большущего колхоза в
степном Алтае. Дело поставил крепко, его хвалили, чем Кондрат в душе сильно
гордился. В прошлом году, когда Минька, окончив десятилетку, ни с того ни с
сего заявил, что едет учиться на артиста, они поругались. Кондрат не понял
сына, хотя честно пытался понять. "Да ты спроси у меня-а! -- орал тогда
Кондрат и стучал себя в грудь огромным, как чайник, кулаком. -- Ты у меня
спроси: я их видел-перевидел, этих артистов! Они к нам на фронте каждую
неделю приезжали. Все -- алкоголики! Даже бабы. И трепачи". Минька уперся
на своем, и они разошлись. Минька удивился, увидев отца.
Кондрат криво усмехнулся, отложил в сторону журнал.
Поздоровались за руку. Обоим было малость неловко.
-- Ну, как ты здесь? -- спросил Кондрат.
-- Нормально.
Некоторое время молчали.
-- Тут у вас выпить-то хоть можно? -- спросил Кондрат, оглядываясь на
другого студента.
Тот понял это по-своему:
-- Сейчас займем где-нибудь... Завтра стипуха.
Кондрат даже покраснел.
-- Вы что, сдурели! Я ж не в том смысле! Я, мол, не попадет вам, если
мы тут малость выпьем?
-- Вообще-то не положено, -- сказал Минька и улыбнулся. Странно было
видеть отца растерянным и в новом шикарном костюме. -- В исключительных
случаях только...
-- Ну и пошли! -- Кондрат поднялся. -- Скажете потом, что был
исключительный случай.
Пошли в магазин.
Кондрат чего-то растрогался, начал брать все подряд: колбасу дорогую,
коньяк, шпроты... Рублей на сорок всего. Минька пытался остановить его, но
тот только говорил сердито: "Ладно, не твое дело".
А когда шли из магазина, разговорились. Неловкость помаленьку
проходила. Кондрат обрел обычный свой -- снисходительный -- тон.
-- Не забывай, когда знаменитым станешь, артист... Забудешь небось?
-- Что за глупости! Кого забуду?..
-- Брось... Не ты первый, не ты последний. Надо, правда, сперва
знаменитым стать... А?
-- Конечно.
Выпили вчетвером -- пришел еще один товарищ Миньки.
Кондрат раскраснелся, снял свой бостоновый пиджак и сразу как-то
раздался в ширину -- под тонкой рубашкой угадывалось крупное, могучее еще
тело.
-- Туго приходится? -- расспрашивал он ребят.
-- Ничего...
-- Вижу, как ничего... Выпить даже нельзя, когда захочешь. Тоскливо
небось так жить? Другой раз с девкой бы прошелся, а тут -- книжки читать
надо. А?
Ребята смеялись; им стало хорошо от коньяка. Минька радовался, что отец
пошел открыто на мировую. Может, кто ему втолковал на курорте, что не все
артисты алкоголики. И что не пустое это дело, как он думал.
-- А я считаю -- правильно! -- басил Кондрат. -- Раз приехали учиться,
учитесь. Девки от вас никуда не уйдут. И пить тоже еще рано -- сопли еще по
колена... Я на Миньку в прошлом году обиделся... Я снимаю свой упрек,
Митрий. Учитесь. А если, скажем, у вас после окончания не будет получаться
насчет работы, приезжайте ко мне, будете работать в клубе. Минька знает,
какой у меня клуб -- со столбами. Чем в Москве-то ошиваться...
-- Тять...
-- Не то говорю? Ну ладно, ладно... Вы же ученые, я забыл. А хозяйство
у меня!.. Вон Минька знает...
Потом Кондрат и Минька пошли на выставку -- ВДНХ. Минька вспомнил свой
экзамен, и ему стало вдвойне хорошо.
-- Вот ты, например, человек, -- заговорил он, слегка пошатываясь. --
И мне сказали, что тебя надо сыграть. Но ведь ты -- это же не я, верно?
Понимаешь?
-- Понимаю. -- Кондрат шел ровно, не шатался. -- Тут дурак поймет.
-- Значит, я должен тебя изучить: характер твой, повадки, походку...
Все выходки твои, как у нас говорят.
-- А то ты не знаешь?
-- Я к примеру говорю.
-- Ну-ка попробуй мою походку, -- заинтересовался Кондрат.
-- Господи! -- воскликнул Минька. -- Это ж пустяк! -- Он вышел вперед и
пошел, как отец, -- засунув руки в карманы брюк, чуть раскачиваясь,
неторопливо, крепко чувствуя под ногой землю.
Кондрат оглушительно захохотал.
-- Похоже! -- заорал он.
Прохожие оглянулись на них.
-- Похоже ведь! -- обратился к ним Кондрат, показывая на Миньку. --
Меня показывает -- как я хожу.
Миньке стало неудобно.
-- Молодец, -- серьезно похвалил Кондрат. -- Учись -- дело будет.
-- Да это что!.. Это не главное. -- Минька был счастлив. -- Главное:
донести твой характер, душу... А это, что я сейчас делал, -- это
обезьянничанье. За это нас долбают.
-- Пошто долбают?
-- Потому что это не искусство. Искусство в том, чтобы... Вот я тебя
играю, так?
-- Ну.
-- И надо, чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были
и я и ты. Понял? Тогда я -- художник...
-- Счас пойдем глянем одного жеребца, -- заговорил вдруг Кондрат
серьезно. -- Жеребец на выставке стоит образцовый!.. -- Он зло сплюнул,
покачал головой. -- Буяна помнишь?
-- Помню.
-- Приезжала нынче комиссия смотреть -- я его хотел на выставку.
Забраковали, паразиты! А седни прихожу на ВДНХ, смотрю: стоит образцовый
жеребец... Мне даже нехорошо сделалось. Какой же это образцовый жеребец,
мать бы их в душеньку! Это ж кролик против моего Буяна. Я б его кулаком с
одного раза на коленки уронил, такого образцового.
Минька представил Буяна, гордого вороного жеребца, и как-то тревожно,
тихонько, сладко заныло сердце. Увидел он, как далеко-далеко, в степи,
растрепав по ветру косматую гриву, носится в косяке полудикий красавец конь.
А заря на западе -- в полнеба, как догорающий соломенный пожар, и чертят ее
-- кругами, кругами -- черные стремительные тени, и не слышно топота коней
-- тихо.
-- Буяна помню, как же, -- негромко сказал Минька. -- Хороший конь.
Кондрат долго молчал. Сощурил синие глаза и смотрел вперед нехорошо --
зло.
-- Я его последнее время сам выхаживал, -- заговорил он. -- Фикус ему в
конюшню поставил -- у него там как у невесты в горнице стало. Как дите
родное изучил его. Заржет черт-те где, а я уж слышу. Забраковали!.. --
Кондрат замолчал. Ему было горько.
Минька тоже молчал. Расхотелось говорить об искусстве, не думалось о
славной, нарядной судьбе артиста... Охота стало домой. Захотелось хлебнуть
грудью степного полынного ветра... Притихнуть бы на теплом косогоре и
задуматься. А в глазах опять встала картина: несется в степи вольный табун
лошадей, и впереди, гордо выгнув тонкую шею, летит Буян. Но удивительно тихо
в степи.
-- Да, -- сказал он.
-- Со всего края приезжали смотреть...
-- Да ладно, чего уж теперь.
Образцовый жеребец стоял в образцовой конюшне, за невысокой оградкой.
Косил на людей большим нежно-фиолетовым глазом, настороженно вскидывал
маленькую голову, стриг ухом.
Остановились около него.
-- Этот?
-- Но. -- Кондрат смотрел на жеребца, как на недоброго человека,
ехидные повадки которого хорошо изучил. -- Он самый.
-- Орловский.
-- По блату выставили.
-- Красивый.
-- "Красивый", -- передразнил сына Кондрат. -- Ты уж... лучше походки
изучай, раз не понимаешь.
-- Чего ты? -- обиделся Минька.
-- Ты сядь на него да пробежи верст пятьдесят -- тогда посмотри, что от
этой красоты останется.
-- Но нельзя же сказать, что он некрасивый!
-- Вот за эту красоту он и попал сюда. У нас ведь все так... Конечно,
полюбоваться можно, особенно кто не понимает ни шиша. А ты глянь! -- Кондрат
перешагнул оградку и пошел к жеребцу. Тот обеспокоился, засучил ногами. --
Трр, той! -- прикрикнул Кондрат. -- Гляди сюда -- это грудь? Это воробьиное
колено, а не грудь. Он на двадцатой версте захрипит...
Тут к ним подошел служитель в синем комбинезоне.
-- Гражданин, вы зачем зашли туда?
-- На коняку вашего любуюсь.
-- Смотреть отсюда можно. Выйдите.
-- А если я хочу ближе?
-- Я же вам русским языком сказал: выйдите. Нельзя туда.
Кондрат выразительно посмотрел на сына, вышел из оградки.
-- Понял? Издаля только можно. Потому что знающие люди враз раскусят.
Чистая работа!
Служитель не понимал, о чем идет речь.
Кондрат хотел уже уйти, но вдруг повернулся к служителю и спросил
совершенно серьезно:
-- Вопрос можно задать?
-- Пожалуйста. -- Служитель важно склонил голову набок.
-- Этот конь -- он кто: жеребец или кобыла?
Служитель взялся за живот... Он хохотал от души, как, наверно, не
хохотал давно.
Кондрат внимательно, с грустью смотрел на него, ждал.
-- Так ты, значит... Ха-ха-ха!.. Ой, мама родная! Так ты за этим и
ходил туда? Узнать? Ха-ха-ха!..
-- Смотри не надсадись, -- сказал Кондрат.
Служитель вытер глаза.
-- Жеребец, жеребец это, дорогой товарищ.
-- Но?
-- Что "но"?
-- Неужели жеребец?
-- Конечно, жеребец.
-- Значит, я Василиса Прекрасная.
-- При чем тут Василиса?
-- При том, что это не жеребец. Это -- ишак.
Служитель рассердился.
-- Заложил, наверно, вчера крепко? Иди похмелись.
-- Иди сам похмелись! А не то -- съезди вон на своем жеребце. На нем
только в кабак и ездить.
Служитель нашел это замечание чрезвычайно оскорбительным.
-- Выйдите отсюда! Давайте, давайте... А то сейчас милицию позову. --
Он тронул Кондрата за руку.
Кондрат зашагал от конюшни. Минька -- за ним.
-- Видел жеребца? -- Кондрат закурил, несколько раз глубоко затянулся.
-- Приеду, пойду к той комиссии... Я им скажу пару ласковых. Ты тут спиши
все данные про этого жеребца и пришли мне в письме. Я на них высплюсь там,
на этих членах комиссии... Черти.
Минька тоже закурил.
-- Куда сейчас?
-- На вокзал. В девять пятнадцать поезд.
У Миньки защемило сердце. Он только сейчас осознал, как легко ему с
отцом, как радостно и легко.
-- Как вы там? -- спросил он.
-- Ничего, живы-здоровы. Мать без тебя тоскует. Соскочила один раз
ночью -- вроде ее кто-то в окно позвал. Я вышел -- никого нету. Тоскует,
вот и кажется.
Минька нахмурился.
-- Чего она?..
-- Так ить наше дело теперь не молодое... "Чего"!
-- А в деревне как?
-- Что в деревне?
-- Ничего не изменилось?
-- Все так же. Отсеялись нынче рано. Ту луговину за солонцом помнишь?
Гречиху вечно сеяли...
-- Но.
-- Всю ее под сады пустил. Не знаю, что получится. Старики говорят,
зря.
Минька не знал, что еще спрашивать. Не спросишь же: "А что, по вечерам
гуляют с гармошками?" Несерьезно. Да и спрашивать нечего -- гуляют. Как все
это далеко! Туда поедет отец. Там -- мать, ребята-дружки...
-- Через трое суток дома будешь.
-- Ты-то не приедешь летом?
-- Не знаю. Кружок тут один веду... Не знаю, может, приеду.
-- На будущий год он здесь будет, -- твердо сказал Кондрат. -- Я своего
добьюсь.
-- Кто?
-- Буян. Я уж спланировал, как его по железной дороге везти. Не на того
нарвались, я их сам забракую.
-- А хорошо там у нас сейчас, да? Ночами хорошо?..
-- Тоскуешь здесь?
-- Да нет, что ты! Тут тоже хорошо. Пойдешь, например, в Парк культуры
Горького -- там весело.
-- Москва, -- раздумчиво сказал Кондрат. -- На то она и столица. Мы как
сейчас поедем-то?
-- Можно на метро, можно на троллейбусе. Лучше, конечно, на метро --
одна пересадка, и все.
Кондрат посмотрел на сына.
-- Ты уж освоился тут.
-- Не совсем, но...
-- Москва, -- еще раз сказал Кондрат. -- Я в войну бывал тут. Но тогда
она, конечно, не такая была.
На вокзале Миньку охватило сильное чувство, похожее на боль. Тяжело
вдруг стало.
Отец взял чемоданы из камеры хранения. Пошли в вагон. Пока шли через
зал и по перрону, молчали. Вошли в вагон. Отец долго устраивал чемоданы на
верхнюю полку, потом присел к столику напротив сына. И опять молчали,
глядели в окно.
По перрону шли и шли люди. Одни торопились, другие, много ездившие, шли
спокойно.
"И все они сейчас поедут", -- думал Минька.
В купе пахло чем-то свежим -- не то краской, не то кожей.
Потом по радио объявили, чтобы провожающие вышли из вагонов и чтобы они
не забыли передать билеты отъезжающим.
Минька вышел из вагона и подошел к окну, за которым сидел отец.
Смотрели друг на друга. Кондрат смотрел внимательно и серьезно.
"Что он так? Как в последний раз", -- подумал Минька.
Поезд все не трогался.
Наконец тронулся.
Минька долго шел рядом с окном, смотрел на отца. Он тоже смотрел на
него. Он сидел, навалившись на маленький столик, не шевелился. Был он седой,
хмурый и смотрел все так же -- внимательно и строго.
Минька остановился. В последний раз увидел, как отец привстал и
прислонился к стеклу... И все. Поезд прогудел густым басом и стал набирать
ходу.
Минька пошел домой.
Шел до самого общежития пешком. Шел бездумно, нарочно сворачивал в
какие-то переулки -- чтоб устать и прийти и сразу уснуть.
В комнате никого не было. На столе осталась всевозможная закуска и
стояла недопитая бутылка дорогого коньяка.
Минька разобрал постель... Долго сидел, не раздеваясь. Потом разделся и
лег.
Взошла луна. В комнате стало светло. Минька представил, как грохочет
сейчас по степи поезд, в котором отец... Отец смотрит, наверно, в окно. А по
земле идет светлая ночь, расстилает по косогорам белые простыни...
Минька перевернулся на живот, уткнулся в подушку. И опять, в который
раз, увидел: степь и табун лошадей несется по степи...
С этим и заснул Минька. И слышал, как в соседней комнате играет
радиола. И ему снилось, что тот самый служитель с выставки стоит над ним и
хохочет -- громко и глупо.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Игнаха приехал

В начале августа в погожий день к Байкаловым приехал сын Игнатий.
Большой, красивый, в черном костюме из польского крепа. Пинком распахнул
ворота -- в руках по чемодану, -- остановился, оглядел родительский двор и
гаркнул весело:
-- Здорово, родня!
Молодая яркая женщина, стоявшая за ним, сказала с упреком:
-- Неужели нельзя потише?.. Что за манера!
-- Ничего-о, -- загудел Игнатий, -- сейчас увидишь, как обрадуются.
Из дому вышел квадратный старик с огромными руками. Тихо засмеялся и
вытер рукавом глаза.
-- Игнашка!.. -- сказал он и пошел навстречу Игнатию. Игнатий бросил
чемоданы. Облапали друг друга, трижды -- крест-накрест -- поцеловались.
Старик опять вытер глаза.
-- Как надумал-то?
-- Надумал.
-- Сколько уж не был? Лет пять, однако. Мать у нас захворала,
знаешь... В спину что-то вступило...
Отец и сын глядели друг на друга, не могли наглядеться. О женщине
совсем забыли. Она улыбалась и с интересом рассматривала старика.
-- А это жена, что ли? -- спросил наконец старик.
-- Жена, -- спохватился Игнатий. -- Познакомься.
Женщина подала старику руку. Тот осторожно пожал ее.
-- Люся.
-- Ничего, -- сказал старик, окинув оценивающим взглядом Люсю.
-- А?! -- с дурашливой гордостью воскликнул Игнатий.
-- Пошли в дом, чего мы стоим тут! -- Старик первым двинулся к дому.
-- Как мне называть его? -- тихо спросила Люся мужа.
Игнатий захохотал.
-- Слышь, тять!.. Не знает, как называть тебя!
Старик тоже засмеялся.
-- Отцом вроде довожусь... -- Он молодо взошел на крыльцо, заорал в
сенях: -- Мать, кто к нам приехал-то!
В избе на кровати лежала горбоносая старуха, загорелая и жилистая.
Увидела Игнатия -- заплакала.
-- Игнаша, сынок... приехал...
Сын наскоро поцеловал мать и полез в чемоданы. Гулкий сильный голос его
сразу заполнил всю избу.
-- Шаль тебе привез... пуховую. А тебе, тять, сапоги. А Маруське --
во!.. А это Ваське... Все тут живы-здоровы?
Отец с матерью, для приличия снисходительно улыбаясь, с интересом
наблюдали за движениями сына -- он все доставал и доставал из чемоданов.
-- Все здоровы. Мать вон только... -- Отец протянул длинную руку к
сапогам, бережно взял один и стал щупать, мять, поглаживать добротный хром.
-- Ничего товар... Васька износит. Мне уж теперь ни к чему такие.
-- Сам будешь носить. Вот Маруське еще на платье. -- Игнатий выложил
все, присел на табурет. Табурет жалобно скрипнул под ним. -- Ну,
рассказывайте, как живете? Соскучился без вас.
-- Соскучился, так раньше бы приехал.
-- Дела, тятя.
-- Дела... -- Отец почему-то недовольно посмотрел на молодую жену сына.
-- Какие уж там дела-то!..
-- Ладно тебе, отец, -- сказала мать. -- Приехал -- и-то слава Богу.
Игнатию не терпелось рассказать о себе, и он воспользовался случаем
возразить отцу, который, судя по всему, не очень высоко ставил его городские
дела. Игнатий был борцом в цирке. В городе у него была хорошая квартира,
были друзья, деньги, красивая жена...
-- Ты говоришь: "Какие там дела!" -- заговорил Игнатий, положив ногу на
ногу и ласково глядя на отца. -- Как тебе объяснить? Вот мы, русские,
крепкий ведь народишка! Посмотришь на другого -- черт его знает!.. --
Игнатий встал, прошелся по комнате. -- В плечах сажень, грудь как у жеребца
породистого, -- силен! Но чтобы научиться владеть этой силой, освоить
технику, выступить где-то на соревнованиях -- это Боже упаси! Он будет
лучше в одиночку на медведя ходить. Дикости еще много в нашем народе. О
культуре тела никакого представления. Физкультуры боится как черт ладана. Я
же помню, как мы в школе профанировали ее. -- С последними словами Игнатий
обратился к жене.
Как-то однажды Игнатий набрел на эту мысль -- о преступном нежелании
русского народа заниматься физкультурой, кому-то высказал ее, его
поддержали. С тех пор он так часто распространялся об этом, что, когда
сейчас заговорил и все о том же, жена его заскучала и стала смотреть в окно.
-- ... Поэтому, тятя, как ты хошь думай, но дело у меня важное. Может,
поважнее Васькиного.
-- Ладно, -- согласился отец. Он слушал невнимательно. -- Мать, где
там у нас?.. В лавку пойду.
-- Погоди, -- остановил его Игнатий. -- Зачем в лавку?
Вкусив от сладостного плода поучений, он хотел было еще поговорить о
том, что надо и эту привычку бросать русским людям: чуть что -- сразу в
лавку. Зачем, спрашивается? Но отец так глянул на него, что он сразу
отступился, махнул рукой, вытащил из кармана толстый бумажник, шлепнул на
стол:
-- На деньга!
Отец обиженно приподнял косматые брови.
-- Ты брось тут, Игнаха!.. Приехал в гости -- значит, сиди помалкивай.
Что, у нас своих денег нету?
Игнатий засмеялся.
-- Ладно, понял. Ты все такой же, отец.
Сидели за столом, выпивали.
Старик Байкалов размяк, облапал узловатыми ладонями голову, запел было:

Зачем сидишь до полуночи
У растворенного окна,
Ох, зачем сидишь...

Но замолчал. Некоторое время сидел, опустив на руки голову. Потом
сказал с неподдельной грустью:
-- Кончается моя жизнь, Игнаха. Кончается! -- Он ругнулся.
Жена Игнатия покраснела и отвернулась к окну. Игнатий сказал с укором:
-- Тятя!
-- А ты, Игнат, другой стал, -- продолжал отец, не обратив никакого
внимания на упрек сына. -- Ты, конечно, не замечаешь этого, а мне сразу
видно.
Игнатий смотрел трезвыми глазами на отца, внимательно слушал его
странные речи.
-- Ты давеча вытащил мне сапоги... Спасибо, сынок! Хорошие сапоги...
-- Не то говоришь, отец, -- сказал Игнатий. -- При чем тут сапоги?
-- Не обессудь, если не так сказал, -- я старый человек. Ладно, ничего.
Васька скоро придет, брат твой... Здоровый он стал! Он тебя враз сомнет,
хоть ты и про физкультуру толкуешь. Ты жидковат против Васьки. Куда там!..
Игнатий засмеялся; к нему вернулась его необидная веселая
снисходительность.
-- Посмотрим, посмотрим, тятя.
-- Давай еще по маленькой? -- предложил отец.
-- Нет, -- твердо сказал Игнатий.
-- А! Вот муж какой у тебя! -- не без гордости заметил старик,
обращаясь к жене Игнатия. -- Наша порода -- Байкаловы. Сказал "нет" --
значит все. Гроб! Я такой же был. Вот еще Васька придет. А еще у нас
Маруська есть. Та покрасивше тебя будет, хотя она, конечно, не
расфуфыренная...
-- Ты, отец, разговорился что-то, -- урезонила жена старика. -- Совсем
уж из ума стал выживать. Черт-те чего мелет. Не слушайте вы его, брехуна.
-- Ты лежи, мать, -- беззлобно огрызнулся старик. -- Лежи себе,
хворай. Я тут с людьми разговариваю, а ты нас перебиваешь.
Люся поднялась из-за стола, подошла к комоду и стала разглядывать
патефонные пластинки. Ей, видно, было неловко.
Игнатий тоже встал. Завели патефон. Поставили "Грушицу".
Молчали. Слушали.
Старший Байкалов смотрел в окно, о чем-то невесело думал.
Вечерело. Горели розовым нежарким огнем стекла домов. По улице,
поднимая пыль, с ревом прошло стадо. Корова Байкаловых подошла к воротам,
попробовала поддеть их рогом -- не получилось. Она стояла и мычала. Старик
смотрел на нее и не двигался. Праздника почему-то не получилось. А он
давненько поджидал этого дня -- думал, будет большой праздник. А сейчас
сидел и не понимал: почему же не вышло праздника? Сын приехал какой-то не
такой. В чем не такой? Сын как сын, подарки привез. И все-таки что-то не то.
Пришла Марья -- рослая девушка, очень похожая на Игнатия. Увидев
брата, просияла радостной сдержанной улыбкой.
-- Ну здравствуй, здравствуй, красавица! -- забасил Игнатий, несколько
бесцеремонно разглядывая взрослую сестру. -- Ведь ты же невеста уже!
-- Будет тебе, -- степенно сказала Марья и пошла знакомиться с Люсей.
Старик Байкалов смотрел на все это, грустно сощурившись.
-- Сейчас Васька придет, -- сказал он. Он ждал Ваську. Зачем ему нужно
было, чтобы скорей пришел его младший сын, он не знал.
Молодые ушли в горницу и унесли с собой патефон. Игнатий прихватил
туда же бутылку красного вина и закуску.
-- Выпью с сестренкой, была не была!
-- Давай, сынок, это ничего. Это полезно, -- миролюбиво сказал отец.
Начали приходить бывшие друзья и товарищи Игнатия. Тут-то бы и начаться
празднику, а праздник все не наступал. Приходили, здоровались со стариком и
проходили в горницу, заранее улыбаясь. Скоро там стало шумно. Гудел могучий
бас Игнатия, смеялись женщины, дребезжал патефон. Двое дружков Игнатия
сбегали в лавку и вернулись с бутылками и кульками.
"Сейчас Васька придет", -- ждал старик. Не было у него на душе
праздника -- и все тут.
Пришел наконец Васька -- огромный парень с открытым крепким лицом,
загорелый, грязный. Васька походил на отца, смотрел так же -- вроде угрюмо,
а глаза добрые.
-- Игнашка приехал, -- встретил его отец.
-- Я уж слышал, -- сказал Васька, улыбнулся и тряхнул русыми спутанными
волосами. Сложил в угол какие-то железяки, выпрямился.
Старик поднялся из-за стола, хотел идти в горницу, но сын остановил
его:
-- Погоди, тять, дай я хоть маленько ополоснусь. А то неудобно даже.
-- Ну, давай, -- согласился отец. -- А то верно -- он нарядный весь,
как этот... как артист.
И тут из горницы вышел Игнатий с женой.
-- Брательник! -- заревел Игнатий, растопырив руки. -- Васька! -- И
пошел на него.
Васька покраснел, как девица, засмеялся, переступил с ноги на ногу.
Игнатий обнял его.
-- Замараю, слушай. -- Васька пытался высвободиться из объятий брата,
но тот не отпускал.
-- Ничего-о!.. Это трудовая грязь, братка. Дай поцелую тебя, окаянная
душа! Соскучился без вас.
Братья поцеловались.
Отец смотрел на сыновей, и по щекам его катились слезы. Он вытер их и
громко высморкался.
-- Он тебе подарки привез, Васька, -- громко сказал отец, направляясь к
чемоданам.
-- Брось, тятя, какие подарки! Ну давай, что ты должен делать-то?
Умываться? Умывайся скорей. Выпьем сейчас с тобой. Вот! Видела Байкаловых?
-- Игнатий легонько подтолкнул жену к брату. -- Знакомьтесь.
Васька покраснел пуще прежнего -- не знал: подавать яркой женщине
грязную руку или нет. Люся сама взяла его руку и крепко пожала.
-- Он у нас стеснительный, -- пояснил отец.
Васька осторожно кашлянул в кулак, негромко, коротко засмеялся; он
готов был провалиться сквозь землю от таких объяснений отца.
-- Тятя... скажет тоже.
-- Иди умывайся, -- сказал отец.
-- Да, пойду маленько... того...
Васька пошел в сени.
Игнатий двинулся за ним.
-- Пойдем, полью тебе по старой памяти!
Отец тоже вышел на улицу.
Умываться решили идти на Катунь -- она протекала под боком, за
огородами.
-- Искупаемся? -- предложил Игнатий и похлопал себя ладонями по могучей
груди.
Шли огородами по извилистой, едва приметной тропке в буйной
картофельной ботве.
-- Ну как живете-то? -- басил Игнатий, шагая вразвалку между отцом и
братом.
Васька опять коротко засмеялся. Он как-то странно смеялся: не то
смеялся, не то покашливал смущенно. Он был очень рад брату.
-- Ничего.
-- Хорошо живем! -- воскликнул отец. -- Не хуже городских.
-- Ну и слава Богу! -- с чувством сказал Игнатий. -- Василий, ты,
говорят, нагулял тут силенку?
Василий опять засмеялся.
-- Какая силенка!.. Скажешь тоже. Как ты-то живешь?
-- Я хорошо, братцы! Я совсем хорошо. Как жена моя вам? Тять?
-- Ничего. Я в них не шибко понимаю, сынок. Вроде ничего.
-- Хорошая баба, -- похвалил Игнатий. -- Человек хороший.
-- Шибко нарядная только. Зачем так?
Игнатий оглушительно захохотал.
-- Обыкновенно одета! По-городскому, конечно. Поотстали вы в этом
смысле.
-- Чего-то ты много хохочешь, Игнат, -- заметил старик. -- Как дурак
какой.
-- Рад, поэтому смеюсь.
-- Рад... Мы тоже рады, да не ржем, как ты. Васька вон не рад, что ли?
-- Ты когда жениться-то будешь, Васька? -- спросил Игнатий.
-- Он сперва в армию сходит, -- сказал отец.
-- Ты это... когда пойдешь в армию, сразу записывайся в секцию, --
посоветовал старший брат. -- Я же так начал. Тренер толковый попадется --
можешь вылезти.
Васька слушал, неопределенно улыбался.
Пришли к реке.
Игнатий первый скинул одежду, обнажив свое красивое тренированное тело,
попробовал ногой воду, тихонько охнул.
-- Мать честная! Вот это водичка.
-- Что? -- Васька тоже разделся. -- Холодная?
-- Ну-ка, ну-ка? -- заинтересовался Игнатий. Подошел к Ваське и стал
его похлопывать и осматривать со всех сторон, как жеребца.
Васька терпеливо стоял, смотрел в сторону, беспрерывно поправляя трусы,
посмеивался.
-- Есть, -- заключил Игнатий. -- Давай попробуем?
-- Да ну! -- Васька недовольно тряхнул волосами.
-- А чего, Васька? Поборись! -- Отец с упреком смотрел на младшего.
-- Бросьте вы, на самом деле, -- упрямо и серьезно сказал Васька. --
Чего ради сгребемся тут? На смех людям?
-- Тьфу! -- рассердился отец. -- Ты втолкуй ему, Игнат, ради Христа! Он
какой-то телок у нас -- всего стесняется.
-- А чего тут стесняться-то? Если бы мы какие-нибудь дохлые были, тогда
действительно стыдно.
-- Объясни вот ему!
Васька нахмурился и пошел к воде. Сразу окунулся и поплыл, сильно
загребая огромными руками; вода вскипала под ним.
-- Силен! -- с восхищением сказал Игнатий.
-- Я ж тебе говорю!
Помолчали, глядя на Ваську
-- Он бы тебя уложил.
-- Не знаю, -- не сразу ответил Игнатий. -- Силы у него больше -- это
ясно.
Отец сердито высморкался на песок. Игнатий постоял еще немного и тоже
полез в воду. А отец пошел ниже по реке, куда выплывал Васька. Когда Васька
вышел на берег, они о чем-то негромко и горячо заговорили. Отец доказывал
свое, даже прижимал к груди руки, Васька бубнил свое. Когда Игнатий доплыл к
ним, они замолчали.
Игнатий вылез из воды и задумчиво стал смотреть на далекие синие горы,
на многочисленные острова.
-- Катунь-матушка, -- негромко сказал он.
Васька и отец тоже посмотрели на реку.
На той стороне, на берегу, сидела на корточках баба с высоко задранной
юбкой, колотила вальком по белью, ослепительно белели ее тупые круглые
коленки.
-- Юбку-то спусти маленько, эй! -- крикнул старик.
Баба подняла голову, посмотрела на Байкаловых и продолжала колотить
вальком по белью.
-- Вот халда! -- с восхищением сказал старик. -- Хоть бы хны ей.
Братья стали одеваться.
Хмель у Игнатия прошел. Ему что-то грустно стало.
-- Чего ты такой? -- спросил Васька, у которого, наоборот, было очень
хорошее настроение.
-- Не знаю. Так просто.
-- Не допил, поэтому, -- пояснил старик. -- Ни два, ни полтора
получилось.
-- Черт его знает! Не обращайте внимания. Давайте посидим, покурим...
Сели на теплые камни. Долго молчали, глядя на быстротекущие волны. Они
лопотали у берега что-то свое, торопились.
Солнце село на той стороне, за островами. Было тихо. Только
всплескивали волны, кипела река да удары валька по мокрому белью -- гулкие,
смачные -- разносились над рекой.
Трое смотрели на родную реку, думали каждый свое.
Игнатий присмирел. Перестал хохотать, не басил.
-- Что, Вася? -- негромко спросил он.
-- Ничего. -- Васька бросил камешек в воду.
-- Все пашешь?
-- Пашем.
Игнатий тоже бросил в воду камень. Помолчали.
-- Жена у тебя хорошая, -- сказал Васька. -- Красивая.
-- Да? -- Игнатий оживился, с любопытством, весело посмотрел на брата.
Сказал неопределенно: -- Ничего. Тяте вон не нравится.
-- Я не сказал, что не нравится, чего ты зря? -- Старик неодобрительно
посмотрел на Игнатия. -- Хорошая женщина. Только, я считаю, шибко фартовая.
Игнатий захохотал.
-- А ты знаешь, что такое фартовая-то?
Отец отвернулся к реке, долго молчал -- обиделся. Потом повернулся к
Ваське и сказал сердито:
-- Зря ты не поборолся с ним.
-- Вот привязался! -- удивился Васька. -- Ты что?
-- Заело что-то тятю, -- сказал Игнатий, -- что-то не нравится ему.
-- Что мне не нравится? -- повернулся к нему отец.
-- Не знаю. На душе у тебя что-то не так, я же вижу.
-- Ну и видь! Ты шибко умный стал, прямо спасу нет. Все ты видишь, все
понимаешь!
-- Будет вам! -- сказал Васька. -- Чего взялись? Нашли время.
-- Да ну его! -- Отец засморкался и полез за кисетом. -- Приехал,
расхвастался тут, подарков навез... подумаешь!
-- Тять, да ты что в самом деле?!
Игнатий даже привстал от удивления. Васька незаметно толкнул его в бок
-- не лезь. Игнатий сел и вопросительно посмотрел на Ваську. Тот поднялся,
отряхнул песок со штанов, посмотрел на отца.
-- Пошли? Тять...
-- У тебя деньги есть? -- спросил тот.
-- Есть. Пошли...
Старик поднялся и, не оглядываясь, пошел первым по тропе, ведущей к
огородам.
-- Чего он? -- Игнатия не на шутку встревожило настроение отца.
-- Так... Ждал тебя долго. Сейчас пройдет. Песню спой с ним
какую-нибудь. -- Васька улыбнулся.
-- Какую песню? Я их перезабыл все. А ты поешь с ним песни?
-- Да я ж шутейно. Я сам не знаю, чего он... Пройдет.
Опять шли по огородам друг за другом, молчали. Игнатий шел за отцом,
смотрел на его сутулую спину и думал почему-то о том, что правое плечо у
отца ниже левого, -- раньше он не замечал этого.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Из детских лет Ивана Попова

Первое знакомство с городом

Перед самой войной повез нас отчим в город Б. Это -- ближайший от нас,
весь почти деревянный, бывший купеческий, ровный и грязный.
Как горько мне было уезжать! Я невзлюбил отчима и, хоть не помнил
родного отца, думал: будь он с нами, тятя-то, никуда бы мы не засобирались
ехать. Назло отчиму (теперь знаю: это был человек редкого сердца -- добрый,
любящий... Будучи холостым парнем, он взял маму с двумя детьми), так вот
назло отчиму, папке назло -- чтобы он разозлился и пришел в отчаяние, -- я
свернул огромную папиросу, зашел в уборную и стал "смолить" -- курить. Из
уборной из всех щелей повалил дым. Папка увидел... Он никогда не бил меня,
но всегда грозился, что "вольет". Он распахнул дверь уборной и,
подбоченившись, стал молча смотреть на меня. Он был очень красивый человек,
смуглый, крепкий, с карими умными глазами... Я бросил папироску и тоже стал
смотреть на него.
-- Ну? -- сказал он.
-- Курил... -- Хоть бы он ударил меня, хоть бы щелкнул разок по лбу, я
бы тут же разорался, схватился бы за голову, испугал бы маму. Может, они бы
поругались и, может, мама заявила бы ему, что никуда она не поедет, раз он
такой -- бьет детей.
-- Я вижу, что курил. Дурак ты, дурак, Ванька... Кому хуже-то делаешь?
Мне, что ли? Пойду сейчас и скажу матери...
Это не входило в мои планы, и это могло мне выйти боком -- мама-то как
раз и отстегала бы меня. Я догнал папку...
-- Папка, не надо, не ходи!
-- Зачем ты куришь, дурачок, с таких лет? Ведь это ж сколько никотину
скопится за целую жизнь! Ты только подумай, голова садовая. Скажи, что
больше не будешь, -- не пойду к матери.
-- Не буду. Истинный мой Бог, не буду.
-- Ну смотри.
... И вот едем в город -- переезжаем. На телеге наше добро, мы с Талей
сидим на верхотуре, мама с папкой идут пешком. За телегой, привязанная, идет
наша корова Райка.
Таля, маленькая сестра моя, радуется, что мы едем, что нам еще
далеко-далеко ехать. Невдомек ей, что мы уезжаем из дома. Вообще-то мне тоже
нравится ехать. Вольно кругом, просторно... Степь. В травах стоит
несмолкаемая трескотня: тысячи маленьких неутомимых кузнецов бьют и бьют
крохотными молоточками в звонкие наковаленки, а сверху, из жаркой синевы,
льются витые серебряные ниточки... Наверно, эти-то тоненькие ниточки и куют
на своих наковаленках маленькие кузнецы и развешивают сверкающими
паутинками по траве. Рано утром, когда встает солнце, на ниточки эти,
протянутые от травинки к травинке, кто-то нанизывает изумрудный бисер --
зеленое платье степи блестит тогда дорогими нарядами.
Мы останавливаемся покормиться.
Папка выпрягает коня, пускает его по бережку. Райка тоже пошла с
удовольствием хрумтеть сочным разнотравьем. Мы раскладываем костерок --
варить пшенную кашу. Хорошо! Я даже забываю, что мы уезжаем из дома. Папка
напоминает:
-- Вот здесь наша река последний раз к дороге подходит. Дальше она на
запад поворачивает.
Мы все некоторое время молча смотрим на родимую реку. Я вырос на ней,
привык слышать днем и ночью ее ровный, глуховатый, мощный шум... Теперь не
сидеть мне на ее берегах с удочкой, не бывать на островах, где покойно и
прохладно, где кусты ломятся от всякой ягоды: смородины, малины, ежевики,
черемухи, облепихи, боярки, калины... Не заводиться с превеликим трудом --
так, что ноги в кровь и штаны на кустах оставишь -- бечевой далеко вверх и
никогда, может быть, не испытать теперь величайшее блаженство -- обратный
путь домой. Как нравилось мне, каким взрослым, несколько удрученным
заботами о семье мужиком я себя чувствовал, когда собирались вверх "с
ночевой". Надо было не забыть спички, соль, ножик, топор... В носу лодки
свалены сети, невод, фуфайки. Есть хлеб, картошка, котелок. Есть ружье и
тугой, тяжелый патронташ.
-- Ну все?
-- Все вроде...
-- Давайте, а то поздно уже. Надо еще с ночевкой устроиться. Берись!
Самый хитрый из нас, владелец ружья или лодки, отправляется на корму,
остальные, человека два-три, -- в бечеву. Впрочем, мне и нравилось больше в
бечеве, правда, там горсть смородины на ходу слупишь, там второпях к воде
припадешь горячими губами, там надо вброд через протоку -- по пояс... Да
еще сорвешься с осклизлого валуна да с головой ухнешь... Хорошо именно то,
что все это на ходу, не нарочно, не для удовольствия. А главное, ты, а не
тот, на корме, основное-то дело делаешь...
Эх, папка, папка! А вдруг да у него не так все хорошо пойдет в городе?
Ведь едем-то мы -- попробовать. Еще неизвестно, где он там работу найдет,
какую работу? У него ни грамоты большой, ни специальности. И вот надо же --
поперся в город и еще с собой трех человек потащил. А сам ничего не знает,
как там будет. Съездил только, договорился с квартирой, и все. И мама
тоже... Куда согласилась? Последнее время, я слышал, все шептались по
ночам: она вроде не соглашалась. Но ей хотелось выучиться на портниху, а в
городе есть курсы... Вот этими курсами-то он ее и донял. Согласилась.
Попробуем, говорит. Ничего, говорит, продавать не будем, лишнее, что не
надо, рассуем для хранения по родным и поедем, попробуем. А папке страсть
как охота куда-нибудь на фабрику или в мастерскую какую -- хочется ему стать
рабочим, и все тут. Ну, вот и едем.
... Приехали в город затемно. Я не видел его. Папка чудом находил
дорогу: сворачивали в темные переулки, громыхали колесами по булыжнику
улиц... Раза два он только спрашивал у встречных, встречные объясняли
что-то на тарабарском языке: надо еще до конца Осоавиахимовской, потом
свернуть к Казармам, потом будет Дегтярный... Папка возвращался к нам и
говорил, что все правильно -- верно едем. Мы с Талей и мама притихли. Только
папка один храбрился, громко говорил... Наверно, чтоб подбодрить нас.
По бокам темных улиц и переулков стояли за заборами большие дома. В
окнах яркий свет.
-- Господи, да когда же приедем-то? -- не выдержала мама. Это же самое
удивляло и меня: казалось, что мы, пока едем по городу, проехали пять таких
деревень, как наша. Вот он, город-то!
-- Скоро, скоро, -- бодрится папка. -- Еще свернем на одну улицу, потом
в переулок -- и дома.
Дома!.. Смелый он человек, папка. Я его уважаю. Но затею его с городом
все-таки не могу принять. Страшно здесь, все чужое, можно легко заблудиться.
Не заблудились. Подъехали к большому дому, папка остановил коня.
-- Здесь. Счас скажу, что приехали...
-- Скорей там, -- велит мама.
-- Да скоро! Скажу только...
В переулке темно. Я чувствую, мама боится, и сам тоже начинаю бояться.
Одной Тале -- хоть бы хны.
-- Мам, мы тут жить станем?
-- Тут, доченька... Заехали!
-- Уговори ты его назад, домой, -- советую я.
-- Да теперь уж... Вот дура-то я, дура!
Папки, как на грех, долго нету. В доме горит свет, но забор высокий,
ничего в окнах не видать.
Наконец появился папка... С ним какой-то мужик.
-- Здравствуйте, -- не очень приветливо говорит мужик. -- Заезжай, я
покажу, куда ставить. Барахла-то много?
-- Откуда!.. Одежонка кой-какая да постелишка.
-- Ну, заезжайте.
Пока перетаскивают наши манатки, мы сидим с Талей в большой, ярко
освещенной комнате на сундуке в углу. В комнату вошел долговязый
парнишка... с самолетом. Я прирос к сундуку.
-- Хочешь подержать? -- спросил парнишка.
Самолет был легкий, как пушинка, с тонкими размашистыми крыльями, с
винтиком впереди... Таля тоже потянулась к самолету, но долговязый не дал.
-- Ты изломаешь.
Таля захныкала и все тянулась к самолету -- тоже подержать. Долговязый
был неумолим. И во мне вдруг пробудилось чудовищное подхалимство, и я
сказал строго:
-- Ну чего ты? Изломаешь, тогда что?! -- Мне хотелось еще разок
подержать самолет, а чтоб долговязый дал, надо, чтоб Таля не тянулась и
нечаянно не выхватила бы его у меня.
Тут вошли взрослые. Отец долговязого сказал сыну:
-- Иди спать, Славка, не путайся под ногами.
Когда остались мы одни, я вдруг обнаружил, что свет-то -- с потолка!..
Под потолком висела на шнуре стеклянная лампочка, похожая на огурец, а
внутри лампочки -- светлая паутинка. Я даже вскрикнул:
-- Гляньте-ка!..
-- Ну что? Электричество. Ты, Ванька, поменьше теперь ори -- не дома.
Тут вступилась мама:
-- Парнишке теперь и слова нельзя сказать?
-- Да говори он сколько влезет -- потихоньку. Чего заполошничать-то.
Они еще поговорили в таком духе -- частенько так разговаривали.
-- Завез, да еще недовольный...
-- Ну и давай теперь на каждом шагу: "Гляди-ка! Смотри-ка!" Смеяться
ведь начнут.
-- Ну и не одергивай каждый раз парнишку!
-- Погоди, сядет он тебе на шею, если так будешь...
А как, интересно? Самого отец чуть не до смерти зашиб на покосе за то,
что он, мальчишкой, побоялся распутать и обратать шкодливую кобылу --
лягалась... Сам же нет-нет да вспомнит про это и обижается на своего отца.
Его тогда, маленького-то, насилу откачала мать, бабушка наша неродная. А на
шею я никому не сяду, не надо этого бояться.
Мы легли спать.
Долго мне не спалось. Худо было на душе. За стеной громко, с
присвистом храпел хозяин, чуждо гудели под окнами провода, проходили по
улице -- группами -- молодые парни и девки, громко разговаривали, смеялись.
Почему-то вспомнилось, как родной наш дедушка, когда выпьет медовухи,
всякий раз спрашивает меня:
-- Ванька, какое самое длинное слово на свете?
Я давно знаю, какое, а чтоб еще раз услышать, как он выговаривает это
слово, хитрю:
-- Не знаю, деда.
-- А-а!.. -- И начинает: -- Интре... интренацал... -- И потом только
одолевает: -- Ин-тер-на-ци-о-нал! Мы покатываемся со смеху -- мама, я и
Таля.
-- Эх вы!.. Смешно? -- обижается дедушка. -- Ну, валяйте, смейтесь.
Можно бы сейчас написать, что в ту ночь мне снились большие дома,
самолет, лампочка... Можно бы написать, но не помню, снилось ли. Может,
снилось.
Утром я проснулся оттого, что прямо под окном громко сморкался хозяин и
приговаривал:
-- Ты гляди што!.. Прямо круги в глазах.
Мамы и папки не было. Таля спала. Я стал думать: как теперь пойдет
жизнь? Дружков не будет -- они, говорят, все тут хулиганистые, еще надают
одному-то. Речки тоже нету. Она есть, сказывал папка, но будет далеко от
нас. Лес, говорит, рядом, там, говорит, корову будем пасти. Но лес не
нашенский, не острова -- бор, -- это страшновато. Да и что там, в бору-то?
-- грузди только.
Тут вдруг в хозяйской половине забегали, закричали... Я понял из
криков, что Славка засадил в ухо горошину. Всем семейством они побежали в
больницу. Я встал и пошел в их комнату -- посмотреть, какие в городе печки.
Говорили, какие-то чудные. Открыл дверь... и не печку увидел, а аккуратную
белую булочку на столе. Потом я узнал, что их зовут -- сайки. Никого в
комнате не было. Я подошел к столу взял сайку и пошел к Тале. Она как раз
проснулась.
-- Ой! -- сказала она. -- Дай-ка мне.
-- Всю, что ли?
-- Да зачем?.. Смеряй ниточкой да отломи половинку. Это мама купила?
-- Дали. Славка дал.
Разломили саечку и стали есть, сидя на кровати. Никогда не ел такого
вкусного хлеба. До чего же душистый, мягкий, чуть солоноватый, даже есть
жалко; я все поглядывал, сколько осталось. Мы не услышали, как открылась
дверь... Услышали:
-- Уже пакостить начали? -- С порога на нас глядела хозяйка. У меня
все оборвалось внутри.
-- Зачем ты взял сайку?
И -- вот истинный Бог, не вру -- я сказал:
-- Я думал, она чужая.
-- Чужая... Нехорошо так делать. Это -- воровство называется. Я вот
скажу отцу с матерью...
Что-то я вконец растерялся... Вдруг спросил:
-- Горошину-то вытащили?
-- О какой! -- удивилась хозяйка. -- Хитрит еще. -- И ушла.
Мне стало совсем невмоготу.
-- Пойдем домой? -- предложил я Тале.
-- Счас, давай только доедим, -- легко согласилась она. Она твердо
помнила наказ мамы: не есть на ходу, а -- сядь, съешь, чего у тебя там есть,
тогда уж ходи или бегай.
Я увидел в окно, что хозяйка пошла в сарай, и заторопил Талю. Она было
заупрямилась, но все же пошла.
Я помнил, что мы к воротам подъехали слева, если стоять к ним лицом,
значит, теперь надо -- вправо. Пошли вправо. Дошли до перекрестка... Я не
знал, как дальше. Спросил какого-то дяденьку:
-- Как бы нам до Ч-ского тракта дойти?
-- А зачем? -- спросил дяденька.
-- Нам мама сказала туда идти. Она нас там поджидает. -- Раньше всего
другого, что значительно облегчает эту жизнь, я научился врать. И когда врал
и мне не верили, я чуть не плакал от обиды. Дяденька внимательно посмотрел
на меня, на Талю... И показал:
-- Вот так прямо -- до перекрестка, потом улица налево пойдет -- по
ней, а там, как дойдешь до водонапорной башни, большая такая, там спроси
снова.
От водонапорной башни дорогу дальше показала тетенька и даже прошла с
нами немного.
Долго ли, коротко ли мы шли, а к Ч-скому тракту вышли. Там мы сели на
взгорок и стали ждать, кто бы нас подвез до нашей деревни. Там, на взгорке,
к вечеру уже, нашли нас мама с папкой. Таля плакала -- хотела есть, мной
потихоньку овладевало отчаяние...
-- Таленька!.. Доченька ты моя-а!..
Я думал, мне крепко влетит. Нет, ничего.
Скоро началась война. Мы вернулись в деревню...
Папку взяли на войну.
В 1942 году его убили.

Гоголь и Райка

В войну, с самого ее начала, больше всего стали терзать нас, ребятишек,
две беды: голод и холод. Обе сразу наваливались, как подступала бесконечная
наша сибирская зима со своими буранами и злыми морозами. Летом -- другое
дело. Летом пошел поставил на ночь перемета три-четыре, глядишь, утром --
пара налимов есть. (До сего времени сладостно вздрагивает сердце, как
вспомнишь живой, трепетный дерг бечевы в руках, чириканье ее по воде, когда
он начинает там "водить".) Или пошел назорил в околках сорочьих яиц, испек в
золе -- сыт. Да мало ли! Будь попроворней да имей башку на плечах -- можно и
самому прокормиться, и домой принести. Но зима!.. Будь она трижды проклята,
эта зимушка-зима!.. И воет и воет над крышей, хлопает плахами... Все тепло,
какое было с утра в избе, все к вечеру высвистит, сколько ни наваливай на
порог, под дверь, тряпья, как ни старайся утеплить окна. Или наладятся такие
морозы, что в сенцах трескотня стоит и, кажется, вот-вот, еще маленько
поддаст, и полопаются стекла в окнах. Выскочишь на минуту в ограду, в пригон
-- тебя точно в сугроб голенького, и рот ледяной ладошкой запечатают. А в
притоне -- корова... Вот горе-то: сена в обрез, ей жевать и жевать в такую
стужу, а где возьмешь, зиме еще конца не видно. Сделаешь свое малое дело и
пулей опять в избу -- от холода жгучего, в нестерпимой боли за корову: чтоб
уж хоть не видеть ее, понурую, всю в инее, с печальными глазами. И в избе
нет покоя: тут -- худо-бедно -- согреешься, а она там стоит... И только на
ночь дадим ей охапку сена, и все. И так и видишь все время бесконечно
печальные коровьи глаза -- прямо в душу глядят. Она ведь кормилица. Она по
весне принесет молоко и теленка -- это такая суматошная радость в эти дни,
когда наша Райка (корова) вот-вот отелится. Тут весна, теплеет уже, а тут
скоро заскользит по полу нежными копытцами, может, Бог даст, телочка. (Мы в
прошлом году сдали телочку в колхоз. Нам дали муки, много жмыха и чайник
меда. Долго, конечно, такого праздника ждать -- лето, зиму и еще лето, но
тем он и дороже, праздник-то. Да и есть, что ждать.) В такие дни, весной, у
нас в избе идет такой тарарам, что душа заходится от ликующего, делового
чувства. Я то и дело выскакиваю смотреть Райку, щупаю ее теплое брюхо, хоть
ни шиша не смыслю в этом. Таля тоже бегает со мной, тоже щупает Райкино
брюхо... Райка, повернув голову, смотрит на нас дымчато-влажными глазами,
нежными глазами -- она тоже ждет теленка, она, наверно, понимает наше
суетливое беспокойство.
-- Вань, скоро?
-- Ночью, наверно, опростается.
Всю ночь у нас горит свет; мама ходит к Райке, тоже щупает ее брюхо...
Приходит и говорит:
-- Прямо близко уже... Слышно: толкается ногами-то, толкается, а все
никак. Уж не беда ли с ней? Матушка -- царица небесная, не допусти до
смерти голодной. Куда мы тогда денемся?
Тревожная, страшная ночь.
И рано поутру наш дедушка смотрит Райку и говорит нам всем:
-- Чего заполошничаете-то? Сегодня к ночи только... Детей пужаешь,
дуреха! -- Это он на маму, потому что к утру мы с Талей бываем зареванными.
Сколько счастья приносил нам дедушка!
А теперь -- еще зима. Я на стенке начертил в ряд несколько палочек,
сколько осталось дней до марта. Вычеркиваю вечерами по одной, но их еще так
много!
Но бывала у меня одна радость -- неповторимая, большая -- и зимой: в
долгие зимние вечера я читал на печке маме и Тале книги.
С книгами у меня целая история. Я каким-то образом научился читать до
школы: учил меня дядя Павел (тот сам читать страсть как любил и даже
пытался сочинять стихи и, говорит, когда он был на войне, то некоторые его
стихи печатали во фронтовой газете. Наверно, неправду говорит, он
прихвастнуть любит: когда мне теперь попалась тетрадка его стихов, они
поразили меня своей бестолковщиной)... Словом, как только я еще и в школе
поднаторел и стал читать достаточно хорошо, я впился в книги. Я их читал
без разбора, подряд, какие давала библиотекарша. Она удивлялась и не верила:
-- Уже прочитал?
-- Прочитал.
-- Неправда. Надо, мальчик, до конца читать, если берешь книга. Вот
возьми и дочитай.
Что с ней было делать? Брал книжку обратно, терпел дня два и шел опять.
Потом я наловчился воровать книги из школьного книжного шкафа. Он стоял в
коридоре, шкаф, и когда летом школу ремонтировали, в коридор -- вечерком,
попозже -- можно было легко проникнуть. Дальше -- еще легче: шкаф
двустворчатый, два колечка на краях створок, замок с дужкой... Приоткроешь
створки -- щель достаточна, чтоб пролезла рука: выбирай любую! Грех
говорить, я это делал с восторгом. Я потом приворовывал еще кое-что по
мелочи, в чужие огороды лазил, но никогда такого упоения, такой зудящей
страсти не испытывал, как с этими книгами.
Маме нравилось, что я много читаю. Но вот выяснилось, что учусь я в
школе на редкость плохо. Это пришла и рассказала учительница. Они с мамой
тут же установили причину такого страшного отставания -- книги. (Парень-то я
был не такой уж совсем дремучий.) А тут еще какая-то дура сказала маме, что
нельзя, чтобы парнишка так много читал, что бывает -- зачитываются. Мама
начала немилосердно бороться с моими книгами. Из библиотеки меня выписали,
дружкам моим запретили давать мне книги, которые они берут на свое имя. Они,
конечно, давали. Мама выследила меня дома, книжки отняла, меня выпорола... Я
стал потихоньку снимать, с чердака книги, украденные раньше в школьном
шкафу. (Эта лавочка со школьными книгами к тому времени для меня кончилась:
обнаружили пропажу, переделали запор. В краже книг обвинили плотников: зачем
они на свои самокрутки достают и дерут книги, которые так нужны школе. Для
этого есть старые газеты. Плотники клялись, что они ни сном ни духом не
ведают, куда девались книги -- они не брали.) Я снимал книги с чердака и
перечитывал уже читанное. Я делал это так: вкладывал книгу в обложку
задачника и спокойно читал. Мама видела, что у меня в руках задачник, и
оставляла меня в покое и еще радовалась, наверно, что я сел наконец за
уроки. Подумай она нечаянно, что нельзя же так подолгу, с таким упоением
читать задачник -- подумай она так, мне опять была бы выволочка.
На мое счастье, об этой возне с книгами узнала одна молодая учительница
из эвакуированных ленинградцев (к стыду своему, забыл теперь ее имя), пришла
к нам домой и стала беседовать со мной и с мамой. (Наши женщины, все жители
села очень уважали ленинградцев.) Ленинградская учительница узнала, как я
читаю, и разъяснила, что это действительно вредно. А главное, совершенно без
всякой пользы: я почти ничего не помнил из прочитанной уймы книг, a значит,
зря угробил время и отстал в школе. Но она убедила и маму, что читать надо,
но с толком. Сказала, что она нам поможет: составит список, и я по этому
списку стану брать книги в библиотеке. (Читал я действительно черт знает
что: вплоть до трудов академика Лысенко -- это из ворованных. Обожал также
брошюры -- нравилось, что они такие тоненькие, опрятные, отчесал за один
присест и в сторону ее.)
С тех пор стал я читать хорошие книжки. Реже, правда, но всегда это был
истинный праздник. А тут еще мама, а вслед за ней и Таля тоже проявили
интерес к книгам. Мы залезали вечером все трое на обширную печь и брали
туда с собой лампу. И я начинал... Господи, какое жгучее наслаждение я
испытывал! Точно я прожил большую-большую жизнь, как старик, и сел
рассказывать разные истории моим родным, крайне заинтересованным
благородным людям. Точно не книгу я держу поближе к лампе, а сам все это
знаю. Когда мама удивлялась: "Ах ты, Господи! Гляди-ка! Вот ведь что на
свете бывает!" -- я чуть не стонал от счастья и торопливо и несколько
раздраженно говорил: "Да ты погоди, ты послушай, что дальше будет!"
-- А что дальше, Вань? -- вылетала со своим языком курносая Таля. Я
шипел на нее, обзывая "дурой", мама строго говорила, что так не надо.
-- А чего она!..
-- Ну раз мы не понимаем, мы и спрашиваем. А ты не сердись, а
рассказывай -- ты же знаешь. Тебя разве учительница обзывает дураком?
-- Дак можно же сообразить, что я еще сам пока не знаю, что будет
дальше!
-- Она маленькая. Читай-ка дальше.
Ах, какие это были праздники! (Я тут частенько восклицаю: счастье,
радость! праздники!.. Но это -- правда, так было. Может, оттого, что --
детство. А еще, я теперь догадываюсь, что в трудную, горькую пору нашей
жизни радость -- пусть малая, редкая -- переживается острее, чище.) Это были
праздники, которые я берегу -- они сами сберегаются -- всю жизнь потом.
Лучшего пока не было.
Вот что только омрачало праздники: мама, а вслед за ней Галя скоро
засыпали. Только разохотишься, только наладишься читать всю ночь, глядь, уж
мама украдкой зевает. А вслед за ней и ее копия тоже ладошечкой рот
прикрывает -- подражает маме. Я чуть не со слезами смотрю на них.
-- Читай, читай! Что, уж зевнуть нельзя?
-- Да ведь поснете сейчас!
-- Не поснем. Читай знай.
Но я знаю -- поснут. Читаю дальше... Мама борется со сном, глаза ее
закрываются, она слабеет. Эх!.. Еще минута-две, и мои слушательницы крепко
спят. Сижу, горько обиженный... Невдомек было дураку: мама наработалась за
целый день, намерзлась. А этой, маленькой, ей эти мои книжки -- до фонаря:
она хочет быть похожей на маму, и все. Пробую читать один -- не то. Да и в
сон тоже начинает клонить... И еще одно, что тревожило праздники: мысль о
Райке. Вот она скоро доест, свою охапку сена и будет стоять мерзнуть до
утра. От этой мысли самому холодно и горько, и совестно становится на теплых
кирпичах. И маму тоже больно тревожила эта же мысль, и она нет-нет да
вздохнет, когда я читаю.
Я знаю, о чем она. Но что делать, что делать! Где его возьмешь, сена?
В один такой вечер мы читали "Вия". Я, сам замирая от страха, читал:
-- "Он дико взглянул и протер глаза. Но она, точно, уже не лежит, а
сидит в своем гробу. Он отвел глаза свои и опять с ужасом обратил их на
гроб. Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно
расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь.
Она идет прямо к нему..."
Первой не выдержала мама.
-- Хватит, сынок, не надо больше. Завтра дочитаем.
-- Давай, мам...
-- Не надо, ну их... Вот завтра дедушку позовем ночевать, и ты нам
опять ее всю прочитаешь. Как заглавие-то?
-- Гоголь. Но тут разные, а эта -- "Вий".
-- Господи, Господи... Не надо больше.
Мы долго лежали со светом. Таля уже спала, а мы с мамой не могли
заснуть. По правде говоря, я бы и сам не смог читать дальше. Вот так книга!
Учительница отметила на листочке, какие читать в сборнике, а эту не
отметила. А я почему-то (запретный плод, что ли?) начал именно с "Вия". И
вот, пожалуйста: сразу непостижимый, душу сосущий, захватывающий ужас. И
сил нет оторваться, и жутко. Хоть бы завтра дедушка не хворал, хоть бы он
пришел, курил бы, лежал на лавке, накрывшись тулупом (он не мог спать на
кровати под одеялом), хоть бы он... Мы бы... я бы снова стал читать этого
"Вия" и дочитал бы до конца.
-- Ты не бойся, сынок, спи. Книжка она и есть книжка, выдумано все. Кто
он такой, Вий?
-- Главный черт. Я давеча в школе маленько с конца урвал.
-- Да нету никаких Виев! Выдумывают, окаянные, -- ребятишек пужать. Я
никогда не слыхала ни про какого Вия. А то у нас старики не знали бы!..
-- Так это же давно было! Может, он помер давно.
-- Все равно старики все знают. Они от своих отцов слыхали, от
дедушек... Тебе же дедушка рассказывает разные истории? -- рассказывает.
Так и ты будешь своим детишкам, а потом, может, внукам...
Мне смешно от такой необычайной мысли. Мама тоже смеется.
-- Вот чего, -- говорит она, -- побудьте маленько одни, я схожу сено
подберу. Давеча везла да в переулке у старухи Сосниной сбросила навильник.
Она подымается рано -- увидит, подберет. А жалко -- добрый навильник-то.
Посидишь, ничего?
-- Посижу, конечно,
-- Посиди, я скоренько. Огонь не гаси. С печки не слазь.
Мама торопливо собралась, еще сказала, чтоб я никого не боялся, и ушла.
Я стал думать, что я опять не отдал должок (семнадцать бабок) Кольке
Быстрову -- чтоб не думать про Вия. Тоже невеселая дума (неделю уже не могу
отдать), но уж лучше про это, чем... Но мысли мои упрямо возвращаются к Вию;
возникает неодолимое желание посмотреть вниз, в темный угол. Я начинаю
отчаянно бороться с этим желанием, отвернулся к Тале, внушаю себе знакомое:
на печке никакая нечистая сила не страшна, на печку они не могут залезть, им
не дано, они могут сколько им влезет звать, беситься, стращать внизу, но на
печку не полезут, это проверено. Покрутятся до первых петухов и исчезнут.
Лежу и стараюсь повеселей думать об этом. Но точно кто за волосы тянет --
затылок сводит от желания посмотреть вниз, в угол. Сил моих нет бороться. И
уж думаю: ну, загляну! Пусть они попробуют на печку залезть. Пусть они
только попробуют... И тут я слышу в сенях торопливые шаги. Я цепенею от
ужаса... Кто там? Мама еще до старухи Сосниной не дошла... Вот уж за скобку
взялись... Я дернул одеяло на себя, укрылся с головой -- чтоб только не
видеть... Господи, Господи!.. Учиться хорошо буду, маму слушаться... Дверь
открылась, и я слышу мамин голос, потревоженный скорой ходьбой:
-- Спишь, сынок?
С сердца схлынул мглистый, цепкий холодок жути.
-- Ты, мам? Ты чего скоро-то?
-- Да я подумала: чего же я одна-то пошла, мне же одной-то не донести
-- навильник-то добрый... Пойдем-ка возьмем веревки, навяжем две вязанки да
принесем. Жалко бросать-то. Таля-то спит?
Я мигом слетаю с печки.
-- Спит. Я счас... Она сроду не проснется!
И вот мы идем темной улицей близко друг к другу... Молчим. Поспешаем.
Я считаю, сколько еще домов осталось до старухи Сосниной. Пять. Вот --
переулочек. Тут -- четыре избы и длинный огород этой самой старухи.
-- Сено-то доброе! Прямо пух... Жалко оставлять-то. Давечь никого в
переулке-то не было, я и сбросила с воза. Чего им, колхозным-то? Им-то до
весны с лишком хватит...
-- Если хороший навильник -- раза на три хватит дать.
-- Там на четыре хватит. Я ишо там, когда накладывались, подумала:
может, запоздаем в деревню-то -- стемнеет, поедем переулком, я и сброшу. Да
и положила поверх бастырка здоро-о-вый навильник.
-- А если б в переулке кто-нибудь бы оказался?
-- Ну, тогда что ж... отвезла бы в бригаду. Тут уж ничего не сделаешь.
-- Ух, она же и поест у нас сейчас! Свеженького-то... Сразу согреется.
Сразу ей дадим?
-- Знамо, сразу! Дармовое...
Ну вот она, старухина изба. У нее там -- между избой и баней -- есть
такой закоулок... Летом там крапива растет в рост человеческий, а зимой
сохлые стеблины торчат из снега, чернеют -- вечером и то никакого сена не
разглядишь, не то что ночью.
Мы скоро навязываем две большие вязанки... Сено пахучее, шуршит в
руках, колется. Так и вижу нашу Райку -- как она уткнет свою морду в это
добро.
Идем назад. И тут -- черт ее вынес, проклятую, -- собака Чуевых:
подбежала, невидная, неслышная, да как гавкнет. Я подскочил, но вязанки не
выронил... А мама выронила свою и села на нее. Едва оправилась от страха,
пошли. Мама ругается:
-- Вот гадина!.. У меня чуть разрыв сердца не случился. Ты-то как,
сынок?
-- Да ничего. Ноги маленько ослабли сперва, а сейчас ничего.
Некоторое время еще идем.
-- Может, подбежим, сынок? Оно скорей дело-то будет. А то Таля бы там
не проснулась...
-- Давай.
И вот мы трусим по улице. Мне смешно, как вязка -- точно большой темный
горб -- подскакивает на маминой спине.
Райка мыкнула, услышав нас... Я распустил свою вязанку и бухнул ей в
ноги большую охапку. Райка мотнула головой и захрумтела вкуснейшим сенцом.
-- Ешь, милая, ешь, -- говорит мама. -- Ешь, родимая. -- И чего-то
всплакнула и тут же вытерла слезы и сказала: -- Ну, пошли, Вань, а то Талюха
там... Дело сделали!
Таля спит! Даже не пошевельнулась, пока мы шумно и весело раздевались и
залезали на печку.
"Здорово, Вий!" -- сказал я про себя и посмотрел вниз, в дальний темный
угол.

Весны-то мы кое-как дождались, а вот Райки у нас не стало... У меня и
теперь не хватает духу рассказать все подробно. У нас уж в избе
раскорячился теленочек -- телочка! -- цедил на соломенную подстилку
тоненькую бесконечную струйку Мы ели картошку и запивали молочком.
Сена, конечно, не хватило. А уж вот-вот две недели -- и выгонять
пастись. Только бы эти две недели как-нибудь... Мама выпрашивала у
кого-нибудь по малой вязанке, но чего там! Райке теперь много надо: у ней
теперь молоко. И мы ее выпускали за ворота, чтобы она подбирала по улице:
может, где клочок старого вытает или повезут возы на колхозную ферму и
оставят на плетнях... Иногда оставляют на кольях по доброй горсти. Так она у
нас и ходила. А где-то, видно, забрела в чужой двор, пристроилась к
стожку... Стожки еще у многих стояли: у кого мужики в доме, или кто по блату
достал воз, или кто купил, или... Бог их там знает. Поздно вечером Райка
пришла к воротам, а у ней кишки из брюха висят, тащатся за ней: прокололи
вилами.
Вот... Значит, надо ждать телочку, пока она вырастет. Назвали ее тоже
Рая.

Жатва

Год, наверное, 1942-й. (Мне, стало быть, 13 лет.) Лето, страда. Жара
несусветная. И нет никакой возможности спрятаться куда-нибудь от этой жары.
Рубаха на спине накалилась и, повернешься, обжигает.
Мы жнем с Сашкой Кречетовым. Сашка старше, ему лет 15-16, он сидит "на
машине" -- на жнейке (у нас говорили -- жатка). Я -- гусевым. Гусевым --
это вот что: в жнейку впрягалась тройка, пара коней по бокам дышла (водила
или водилины), а один, на длинной постромке, впереди, и на нем-то в седле
сидел обычно парнишка моих лет, направляя пару тягловых -- и, стало быть,
машину -- точно по срезу жнивья.
Оглушительно, с лязгом, звонко стрекочет машина, машет добела
отполированными крыльями (когда смотришь на жнейку издали, кажется, кто-то
заблудился в высокой ржи и зовет руками к себе); сзади стоячей полосой
остается висеть золотисто-серая пыль. Едешь, и на тебя все время наплывает
сухой, горячий запах спелого зерна, соломы, нагретой травы и пыли -- прошлый
след, хоть давешняя золотистая полоса и осела, и сзади поднимается и
остается неподвижно висеть новая.
Жара жарой, но еще смертельно хочется спать: встали чуть свет, а время
к обеду. Я то и дело засыпаю в седле, и тогда не приученный к этой работе
мерин сворачивает в хлеб -- сбивает стеблями ржи паутов с ног. Сашка орет:
-- Ванька, огрею!
Бичина у него длинный -- может достать. Я потихоньку матерюсь,
выравниваю коня... Но сон, чудовищный, желанный сон опять гнет меня к
конской гриве, и сил моих не хватает бороться с ним.
-- Ванька!.. -- Сашка тоже матерится. -- Я сам с сиденья валюсь! У меня
у самого счас кровоизлияние мозга будет! Потерпи!
-- Давай хоть пять минут поспим?! -- предлагаю я.
-- Еще три круга -- и выпрягаем.
Три огромных круга!.. А машина стрекочет и стрекочет, и размерно шагает
конь, и дергает повод, и фыркает, и на голову точно масленый блин положили,
и горячее масло струйками стекает под рубаху, в штаны... Там, где сидишь в
седле, мокро, все остальное раскалилось, тлеет.
-- А, Сань?! А то упаду под жатку, вот увидишь!
Сашку допекло тоже; он еще немного хорохорится, поет песни, потом
натягивает вожжи.
-- Тр-р! Пять минут, Ванька! А то застукают.
Господи, да больше и не надо! Это и так вечность. Падаю с коня, на
карачках отползаю подальше в рожь -- на тот случай, если кони сами тронут,
то чтоб не переехало машиной -- успеваю еще подумать про это... Потом
горячая, пахучая земля приникла к лицу, прижалась; в ушах еще звон жнейки,
но он скоро слабеет, над головой тихо прошуршали литые, медные колоски -- и
все. Мир звуков сомкнулся, я отбыл в мягкую, зыбучую тишину. Еще некоторое
время все тело вроде слегка покачивается, как в седле, приятно гудит кровь,
потом я бестелесно куда-то плыву и испытываю блаженство. Странно, я
чувствую, как я сплю -- сознательно, сладко сплю. Земля стремительно мчит
меня на своей груди, а я -- сплю, я знал это. Никогда больше в своей жизни я
так не спал -- так вот -- целиком, вволю, через край.
Сколько мы спали, не знаю, только проснулся я вдруг, с ощущением
близкой опасности; сразу как-то, как от толчка, всплыл из глубины небытия на
поверхность... Кто-то кричал... Я вскочил. Нас все же застукали: сам
председатель колхоза Иван Алексеич бегал по стерне за Сашкой, но так как
одна нога у председателя деревянная, то догнать Сашку, конечно, он не мог,
и только издали грозил плетью и ругался. Увидев меня, председатель кинулся
было за мной, но я так дернул с места, что он сразу остановился.
-- Контры! Вы мне ответите!.. Садитесь жать счас же!
-- Отойди от жатки, тогда сядем. -- Сашке, видно, попало разок
председательской плетью -- он почесывал спину.
-- Счас же у меня садитесь! Вы што, под статью меня подвести хочете?!
-- Отойди от жатки...
Председатель, ругаясь, пошел к своему легкому коробку, который стоял в
стороне.
Опять заскрипела, заскрежетала жнейка, опять наладилось жечь солнце,
но теперь на душе куда легче, даже весело: малость урвали.
Председатель еще постоял немного, посмотрел на нас и уехал.
Странный он был человек, Иван Алексеич, председатель. Эта нога его --
это ему давно еще, молотилкой: хотел потуже вогнать сноп под барабан, и
вместе со снопом туда задернуло ногу. Пока успели скинуть со шкива приводной
ремень, ногу всю изодрало зубьями барабана, потом ее отняли выше колена. Мы
его нисколько не боялись, нашего председателя, хоть он страшно ругался и
иногда успевал жогнуть плетью. Мы не догадывались тогда, что народ мы еще
довольно зеленый, вовсю ругались по-мужичьи, и с председателем -- тоже. С
нами было нелегко. Как я теперь понимаю, это был человек добродушный,
большого терпения и совестливости. Он жил с нами на пашне, сам починял
веревочную сбрую, длинно матерился при этом... Иногда с силой бросал
чиненую-перечиненую шлею, топтал ее здоровой ногой и плакал от злости.
В тот день председатель здорово насмешил нас.
Съехались мы поздно вечером к бригадному дому, расселись кто где
хлебать затируху (мелкие кусочки теста, крошки, сваренные в воде). Потом
должно было быть собрание: у председателя много накопилось фактов нашего
безобразного поведения: кто-то еще, кроме нас с Сашкой, спал на полосе,
кто-то накануне, вечером, самовольно бегал домой в баню, кто-то, дожав клин,
гонялся с бичом за перепелками -- терял драгоценное время...
Председатель, пока мы ужинали, застелил красным сукном длинный стол
под навесом, сидел один за столом, строго поглядывал в нашу сторону -- ждал:
предстояла "накачка".
Мы ополоснули чашки, закурили и приготовились слушать.
-- Сегодня четыре оглоеда, -- начал председатель, -- спали на полосе.
Это: Санька Кречетов, Илюха Чумазый, Ванька Попов и Васька-безотцовщина. Вы
што, соображаете?! А этот верзила... Колька, я про тебя! -- в баньку ему,
вишь, захотелось!
(Колька, Моисеев внук, поймал у меня вчера на рубахе вшу и подговаривал
вместе бежать вечером в деревню в баню, а к свету вернуться. Я отказался.)
-- Попариться ему, вишь, захотелось, жеребцу! Дубина такая... Ты всю
ночь-то пробегаешь туда-сюда, а днем -- спать на полосе!
-- Я не спал.
-- Я посплю вам! Я вам посплю, дьяволы! Вы у меня ишо скирдовать в ночь
будете.
Далеко, за лесом, медленно опускается в синие дымы большое красное
солнце; хорошо на земле, задумчиво, покойно. Под председательским столом,
свернувшись калачиком, мирно спит Борзя, наш бесконечно добрый, шалавый
кобель.
Председатель никак не может разозлиться, вяло у него получается --
никакого интереса. Мы клюем носами.
-- Дальше: што это за моду взяли -- перепелок стегать?! Живодеры...
Первое: они всяких личинок уничтожают... Да время же теряете, черти! Пока ты
ее догонишь да угодишь бичом -- времени-то сколько уходит! Дальше:
Ленька-японец наехал, сукин сын, на пенек, порвал пилу. Оглазел?! Скину вот
трудодней пятнадцать, будешь вперед смотреть! Ехай счас прямо в кузню --
штоб завтра, как только дед Макар проснется, пилу мне склепали.
Ленька-японец радешенек: дома побудет. Везет недомерку! Не нарочно ли
на пень-то наехал? Но он хитрый, радости не показывает, а виновато хмурится.
-- Дальше: еслив ишо кого увижу...
Тут-то нанесло нежданного: на дороге, из-за взгорка, показались дрожки
уполномоченного -- мы хорошо знали его жеребца. К нам едет.
Эх, как вскочил тут наш председатель (он ужасно боялся
уполномоченного), да как застучал кулаком по столу, как закричал:
-- Я давно уж замечаю среди вас контр... контр...
А деревяшкой своей председатель наступил Борзе на хвост; Борзя взвыл
блажным голосом. Председателю надо перекричать собаку, он кричит:
-- Давно уж я замечаю среди вас контрреволюционные элементы!
Собака воет, крутится под столом; председатель почему-то не может сойти
с нее -- то ли от волнения, то ли... Бог его знает. Добрый Борзя начал
кусать деревяшку; мы корчимся от смеха: до того уморительная картина.
(Потом, когда мы вспоминали эту историю, Ленька-японец сознался, что у него
случилась тогда посикота -- написал в штаны от смеха.)
Уполномоченный подъехал. Глядит на нас, ничего не может понять.
Председатель быстро пошел навстречу ему. Ошалевший Борзя с визгом вылетел
из-под стола, кинулся бежать... Да прямо в ноги райкомовскому жеребцу.
Красавец жеребец дико всхрапнул, дал в дыбы -- чуть из хомута не вылез.
Уполномоченный выскочил из коробка; председатель поскакал было на деревяшке
за Борзей, потом вернулся, стал успокаивать жеребца.
Мы все лежали вповал. Мы тоже побаивались уполномоченного, но тут
ничего не могли с собой сделать -- умирали от смеха.
-- В чем дело?! -- строго спросил уполномоченный.
-- Это... собрание у нас -- насчет итогов, -- пояснил Иван Алексеич. --
С собакой маленько комедия вышла... -- И закричал на нас: -- Завтра же
убрать этого блохастого!..
-- Я вижу, что комедия, а не собрание. Может, рано веселиться-то?! --
спросил у нас уполномоченный. -- Может, наоборот, плакать надо?!
Мы постепенно затихли. Вот теперь, кажется, будет "накачка" настоящая.
Но уполномоченный почему-то отменил собрание. Неожиданно добрым голосом
сказал:
-- Ладно: поработали, посмеялись -- идите спать.
Спали мы в доме на нарах. Долго еще не могли успокоиться в тот вечер,
вспоминали Борзю, Ивана Алексеича, хохотали в подушки. Иван Алексеич
беседовал у огонька с уполномоченным... Раза два он входил к нам и сердито
шипел:
-- Вы будете спать? Опять завтра не добудишься!.. Оглоеды. Хоть бы
человека постеснялись.
Потом уполномоченный уехал.
Мы один за другим проваливаемся в сон...
Когда я -- позже других, последним, наверно, -- выхожу до ветра, уже
светит луна и где-то близко вскрикивает ночная птица.
Председатель сидит у костра, тихонько звякает ложкой об алюминиевую
чашку -- хлебает затируху. Протез его отстегнут, лежит рядом... Худая
култышка как-то неестественно белеет на траве. Иван Алексеевич часто
склоняется и дует на нее -- видно, до боли натрудил за день, теперь она,
горячая, отдыхает.
А вокруг тепло и ясно; кто-то высоко-высоко золотыми гвоздями пришил к
небу голубое полотно, и сквозь него сквозит, льется нескончаемым потоком
чистый, голубовато-белый легкий свет.
И все вскрикивает в согре какая-то ночная птица -- зовет, что ли,
кого?

Бык

Одно время работал я на табачной плантации, на табачке, у нас говорили.
Поливал табак.
Воду надо было возить из согры.
Как только солнце подымалось, мы запрягали в водовозки быков и весь
день возили воду.
Бык у меня был на редкость упрямый и ленивый. Сбруя -- веревочная, то и
дело рвется. Едешь на взвоз, бык поднатужится -- хомут пополам. А бык
шагает дальше. А я с бочкой посередь дороги стою. Догоняю быка, заворачиваю,
кое-как связываю хомут, запрягаю, и с грехом пополам выезжаем на взвоз.
Несколько раз он меня переворачивал с бочкой. Идет, идет по дороге, потом
ему почему-то захочется свернуть в сторону. Свернул -- бочка набок. Я бил
его чем попало. Бил и плакал от злости. Другие ребята по полтора трудодня в
день зашибали, я едва трудодень выколачивал с таким быком.
Я бил его, а он спокойно стоял и смотрел на меня большими глупыми
глазами. Мы ненавидели друг друга.
Один раз -- после обеда -- надо запрягать, моего быка нет. Бригадир
Петрунька Яриков, косой маленький мужик, орет на меня:
-- Куда же он у тебя девался-то, мать-перемать?! В землю, что ли,
провалился?
Я ополекал все закоулки, все укромные места -- нет быка. Ну, думаю,
только бы мне найти тебя, змей, я тебе покажу
Нашел в просе -- лежит, отдувается в холодке. Я прямо с разбегу сапогом
ему в морду. Как он мэкнет, как вскочит да как даст мне под зад! Я отлетел
метра на три и подумал, что я уже мертвый. А он раскорячил ноги, нагнул
голову и смотрит на меня. Я тоже смотрю на него. Мне показалось, что мы
долго так смотрели друг на друга. Я боялся пошевелиться. Думаю, как с
собакой: встанешь, он опять кинется. Потом все-таки потихоньку стал
подниматься... Бык стоит. Смотрит. Я поднялся и пошел от него задом.
Кое-как доковылял до бригады. Задница огнем горит... Хорошо, еще не рогом
попал (они у него широченные, лбом угодил), -- сидеть бы мне у него на
голове, как снопу на вилах.
Бригадир разозлился на быка, вырвал из телеги железный курок и побежал
в просо. Через пять минут видим, летит наш бригадир сломя голову, за ним
бык. Бежит бригадир и орет:
-- Стреляйте в него! Стреляйте, что вы стоите?! Спорет ведь он меня!..
Забыл с перепугу, что ружья ни у кого нет -- у нас их позабирали, как
началась война.
Ребятишки и бабы, увидев разъяренного быка, -- кто куда, врассыпную. Я
лежал на животе возле избушки. Бык протопал мимо -- не обратил внимания.
Видно, Петрунька с железным курком насолил ему здорово. Пробежал бык совсем
близко, аж земля задрожала. У меня сердце в пятки ушло.
Петрунька туда -- бык за ним, Петрунька сюда -- бык за ним, гоняет его
по ограде. Загнал в угол. Петрунька, как птица, взлетел на плетень -- и на
ту сторону. Бык, не останавливаясь, с ходу саданул рогами в плетень, вырвал
его с кольями, и пронес, и сбросил. Тогда только остановился. Ему накинули
волосяную петлю на шею, стянули, измучили, потом продели веревку в кольцо и
привязали к столбу.
По давней традиции (она, как ни странно, сохранялась и в войну) после
того, как табак уберут с плантации, высушат и свезут в город на табачную
фабрику, бригада гуляет. Валили какую-нибудь скотину, варили, жарили...
Привозили из деревни самогонку и -- начиналось.
На этот раз забили моего быка. Трое мужиков взяли его и повели на
чистую травку -- неподалеку от избушки. Бык покорно шел за ними. А они
несли кувалду, ножи, стираную холстину... Я убежал из бригады, чтобы не
услышать, как он заревет. И все-таки я услышал, как он взревел -- негромко,
глухо, коротко, как вроде сказал: "Ой!" К горлу мне подступил горький
комок; я вцепился руками в траву, стиснул зубы и зажмурился. Я видел его
глаза... В тот момент, когда он, раскорячив ноги, стоял и смотрел на меня,
повергнутого на землю, -- пожалел он меня тогда, пожалел.
Мяса я не ел -- не мог. И было обидно, что не могу как следует наесться
-- такой "рубон" нечасто бывает.

Самолет

Мы, четверо пацанов: Шуя, Жаренок, Ленька и я, шагаем с сундучками в
гору. Поступаем в автомобильный техникум. Через три с половиной года будем
техниками-механиками по ремонту и эксплуатации автотранспорта. Техникум -- в
городе, точнее, за городом, километрах в семи, в бывшем монастыре. Идти
надо обрывистым правым берегом широкой реки. Это мой второй приезд в этот
город. Душа потихоньку болит -- тревожно, охота домой. Однако надо выходить
в люди. Не знал я тогда, что навсегда ухожу из родного села. То есть буду
еще приезжать потом, но -- так, отдышаться... Вот уж не знал!
Городские ребята не любили нас, деревенских, смеялись над нами,
презирали. Называли "чертями" (кто черти, так это, по-моему, -- они) и
"рогалями". Что такое "рогаль", я по сей день не знаю и как-то лень
узнавать. Наверно, тот же черт -- рогатый. В четырнадцать лет презрение
очень больно и ясно сознаешь и уже чувствуешь в себе кое-какую силенку --
она порождает неодолимое желание мстить. Потом, когда освоились, мы обижать
себя не давали. Помню, Шуя, крепыш парень, подсадистый и хлесткий, закатал в
лоб одному городскому журавлю, и тот летел -- только что не курлыкал.
Жаренок в страшную минуту, когда надо было решиться, решился -- схватил
нож... Тот, кто стоял против него -- тоже с ножом, -- очень удивился. И
это-то -- что он только удивился -- толкнуло меня к нему с голыми кулаками.
Надо было защищаться -- мы защищались. Иногда -- так вот -- безрассудно,
иногда с изобретательностью поразительной.
Но это было потом. Тогда мы шли с сундучками в гору, и с нами вместе --
налегке -- городские. Они тоже шли поступать. Наши сундучки не давали им
покоя.
-- Чяво там, Ваня? Сальса шматок да мядку туясок?
-- Сейчас раскошелитесь, черти! Все вытряхнем!
-- Гроши-то куда запрятали?.. Куркули, в рот вам пароход!
Откуда она бралась, эта злость -- такая осмысленная, не
четырнадцатилетняя, обидная? Что, они не знали, что в деревне голодно? У
них тут хоть карточки какие-то, о них думают, там -- ничего, как хочешь,
так выживай. Мы молчали, изумленные, подавленные столь открытой
враждебностью. Проклятый сундучок, в котором не было ни "мядку", ни
"сальса", обжигал руку -- так бы пустил его вниз с горы.
А на горе, когда поднялись, на ровном открытом месте стоял... самолет.
Да так близко! Там был аэродром. И так он нежданно открылся, этот самолетик,
так близко стоял, и никого рядом не было -- можно подойти и потрогать...
Раньше нам приходилось -- редко -- видеть самолет в небе. Когда он летел над
селом, выскакивали из всех домов, шумели: "Где?! Где он?" Ах ты, Господи!..
Я так и ахнул. Да все мы слегка ошалели. И городские -- тоже. Что уж, так
каждый день видели они их, самолеты? Но они скоро взяли себя в руки,
притворяшки.
-- Кукурузник, сука.
-- Сидит... Горючего, наверно, нет.
И пошли, не глядя больше на самолет.
Мы пошли за ними и тоже старались не смотреть на самолет: нельзя было
показать, что мы -- действительно такая уж совсем непролазная "деревня". А
ничего же ведь не случилось бы, если бы мы маленько постояли, посмотрели.
Но мы шли и не оглядывались. Когда я не выдержал и все-таки оглянулся, меня
кто-то из наших крепко дернул за рукав.
Он мне, этот самолет, снился потом. Много раз после приходилось ходить
горой, мимо аэродрома, но самолета там не было -- он летал. И теперь он
стоит у меня в глазах -- большой, легкий, красивый... Двукрылый красавец из
далекой-далекой сказки.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Как Андрей Иванович Куринков, ювелир, получил 15 суток

Андрей Иванович -- это такой попрыгунчик, резиновый человек, хороший
ювелир, изобретатель... Правда, хороший ювелир и изобретатель, но он думает,
что он единственный в своем роде ювелир и изобретатель, неповторимый, везде
об этом трещит, но вечно ему чего-нибудь не хватает, чтобы сделать такое,
чтобы все ахнули. То материала нет подходящего, то инструмент не тот. Чаще
всего -- материал не тот.
-- Ты дай мне настоящий янтарь! -- говорит он с вызовом и значительно.
-- Дай мне кусок настоящего янтаря -- я тебе сделаю.
Может, он и сделает, если получит в руки "кусок настоящего янтаря", но
он ужасно много говорит об этом, раздражает всех, и тогда кто-нибудь
языкастый заявляет:
-- Тебе, как тому танцору, -- что-нибудь да мешает.
-- Нет, ты дай мне кусок настоящего янтаря! -- волнуется Андрей
Иванович. И начинает всех разить знаниями; говорит он складно, и если бы не
много, то, наверно, было бы даже интересно послушать его. Вся беда -- много
говорит. -- Сидела мушка на веточке много-много миллионов лет назад, на нее
капнула капля смолы, ее сшибло с веточки, дальше, на эту капельку упала
другая... Ну, и так далее.
-- Ты дай мне этот кусок, я уберу лишнее, сделаю тебе такую иголку к
галстуку -- все будут не на тебя смотреть, а на эту иголку с мушкой.
-- У нас один карат бриллианта -- это горошина со всеми накладными, со
всеми налогами -- тысяча рублей. Так? Но у нас -- тридцать шесть
характеристик бриллиантов, грубо говоря, тридцать шесть сортов. И вот ты
дай мне...
Это он в пивной разглагольствует, и на это "ты дай мне" ему часто
говорят: "На!"
Андрей Иванович очень не любил своего соседа по жилью, Трухалева Илью
Георгиевича, закройщика ателье номер какого-то. Этот Илья Георгиевич
откровенно называл Андрея Ивановича трепачом. Андрей Иванович на это
выпячивал нижнюю челюсть, зло смотрел на закройщика, некоторое время
молчал, потом начинал говорить:
-- Чем отличается граненый бриллиант от бриллианта, который не побывал
в руках мастера? Граненый играет. А тебя, когда делали, чуть-чуть только
тронули -- чтобы вес не потерять: ты дурак. Тяжелый, но дурак.
Опять, на беду свою, много, долго и одинаково -- про бриллианты,
гранения, игру... И дожидался, что Трухалев ему на все это кратко говорил:
-- Трепач. Барахло, -- и уходил.
И получалось, что это он говорил последние слова, слова тяжкие,
обидные, а Андрей Иванович оставался со множеством точных, образных слов --
не высказанных; он злился и на малейшие шумы, звуки в квартире Трухалева,
сладострастно, с ожесточением садил черенком половой щетки в потолок
(Трухалев жил над ним). Трухалев на это стукнет пару раз, точно скажет:
"трепач", "барахло" -- и жизнь в его квартире идет так же, как и шла: ходят,
постукивают, передвигают стулья.
За время, пока они жили так -- друг над другом, -- ювелир Куринков
накопил на закройщика много зла и обиды. Тот отвечал тем же, кроме того,
кажется, куда-то писал на ювелира, что он не дает соседям покоя: всем стучит
в стены щеткой. Если им случалось вместе ехать в лифте или зимой
выколачивать рядом ковры на снегу, они оскорбляли друг друга.
-- Опять вас продернули, -- начинал ювелир. -- Сшили пиджак, а рукава
-- вот по этих пор. Не видал по телевизору?
-- Мы такие специально для ювелиров шьем, чтобы бриллианты было видно.
А нормальным людям мы шьем нормально.
-- Но про ювелиров ни разу не было передачи, а про вас -- то и дело.
-- Делать-то нечего, вот и показывают. Если ты мне еще будешь стучать в
пол, я спущусь и надену тебе мусорное ведро на голову. И буду тоже стучать
по нему. Молотком.
-- Попробуй. Я те алмазным резцом вырежу на лбу: "Дурак".
-- От дурака слышу. Трепач. Барахло.
И закройщик уходил.
И вот как-то в воскресенье к ювелиру Куринкову заехал брат, военный.
Брат ехал в отпуск на юг, по пути завернул на сутки к брату. Домашних
Куринкова -- жены и дочери-студентки -- дома не было, братья взяли винца,
посидели, повспоминали немного, потом брат сказал, что очень устал, и
пошел соснуть. А ювелир остался один. Он задумался чего-то... Жизнь идет
себе, неопределенно, с тоской думал он. Идет себе и идет. И в душе ювелира
назревал какой-то тоже не вполне определенный протест, что жизнь -- идет и
идет. Тут, как на грех, над ним опять задвигали стульями, стали ходить...
Ювелир вполне определенно обозлился опять на закройщика, вспомнил все его
обидные слова... Взгляд его упал на военный мундир брата, мысль в голове
вспыхнула и ясно высветила картину: вот он, военный, входит к закройщику...
Дальше он даже додумывать не стал -- дальше как-то все было понятно.
Почему-то он враз сообразил, что делать дальше.
Закройщик с женой собрались как раз ужинать, когда в дверь к ним резко,
требовательно позвонили.
-- Кто это? -- удивился закройщик.
Жена пожала плечами:
-- Телеграмма?..
-- Ну, иди, -- велел закройщик.
Хозяйка открыла дверь... В квартиру стремительно вошел ювелир Куринков
в форме капитана.
-- Именем уголовного кодекса, -- сказал он. -- Собирайтесь.
У закройщика и у его жены вытянулись лица... Они ошалели.
-- А чего такое? -- нерешительно спросил закройщик. -- Как это?
-- Ста-ать! -- заорал ювелир.
Закройщик встал...
-- А чего такое-то? -- опять спросил он, во все глаза глядя на... на
кого? Кто это? Что это?
Ювелир меж тем прошелся по комнате, бегло оглядел ее всю... Четко
развернулся, подошел к закройщику, пронзительно и трезво глядя ему прямо в
глаза.
-- Мне надоели ваши шорохи, -- сказал ювелир. -- Что у вас за возня
каждую ночь?
-- Ты же ювелир, чего ты... -- начал было закройщик.
-- Молчать! -- приказал ювелир. Закройщик потом рассказывал, что он
потому так ошалел и растерялся, что ювелир очень все делал "натурально". --
Для ВАС я был ювелир... поэтому терпел все ваши шорохи. И оскорбления --
так надо было. Кстати, сколько вы на меня заявлений написали?
-- Да я... это...
-- Сколько?
-- Два.
Ювелир посмеялся:
-- Обои эти бумажки попали ко мне же -- я сходил с ними в одно место.
За каждое ваше заявление я получал благодарность -- что хорошо притворяюсь.
Ясно? Вы думали, с вами тут в бирюльки играют?
Ювелир стал опять раздражаться. Опять прошелся по комнате... Заглянул
мимоходом в книжный шкаф.
-- А чего я такое сделал? -- вдруг осмелел закройщик. -- Куда это
собираться-то?
Ювелир остановился перед закройщиком, заложив руки за спину, качнулся
несколько раз с носков на каблуки, с каблуков на носки, все это время в упор
глядя на него, заговорил тихо, четко, значительно:
-- Нам известно про всю вашу деятельность.
-- Какую дея...
-- Молчать! Сядьте! Сесть!
Закройщик сел.
-- Нам все известно, даже чего вам неизвестно.
Ювелир тоже сел. Но тотчас встал и стал снова ходить по комнате -- ему,
как видно, особенно нравилось ходить в форме. Он ходил долго. Он думал.
-- С арестом я, кажется, подожду, -- сказал он. -- Вы знаете армянина,
на углу тут сидит... чистильщик. Здоровый такой.
-- Знаю, -- сказал закройщик.
-- Каждое утро будете подходить к нему и спрашивать: "У вас продается
славянский шкаф из карельской березы?" Он будет ругаться и кричать -- не
обращайте внимания. Даже если полезет драться -- терпите. Нам его надо
расколоть.
-- Я с такими делами не связываюсь, -- решительно заявил закройщик. --
Я не умею.
-- Что значит "не умею"? Научим! Никто сперва не умеет -- научим. Я
терпел все ваши выходки -- это, думаете, легко? -- расчет у ювелира, надо
признать, был жестокий: вспыльчивый армянин показал бы такой "славянский
шкаф", что закройщик всю жизнь потом помнил бы эту таинственную игру в
разведчиков. -- Спрашивать надо каждый день, но об этом ни-ко-му. Ясно?
Пока ювелир инструктировал закройщика, тому вдруг бросилось в глаза вот
что: китель на ювелире явно не с его плеча. Профессиональный глаз портного
не подвел.
-- А попрошу документы! -- сказал он. И встал.
-- Молчать! -- заорал ювелир и стукнул ладонью об стол.
-- Нина, закрой дверь на ключ! -- крикнул закройщик.
Ювелир хотел уйти со словами:
-- Хорошо, мы потолкуем в другом месте, -- и пошел было, но большой
закройщик прыгнул на него, легко подмял под себя и заорал жене:
-- Звони в милицию!
Маленький ювелир отчаянно боролся с закройщиком, но все напрасно.
...Ночь Андрей Иванович провел в вытрезвителе. Утром еще кое-как
крепился, а когда их, человек двенадцать, повезли в закрытой машине в суд,
сильно затосковал. Другие -- хоть бы что, а он молчал. Особенно он боялся,
что нарисуют его на доске "Не проходите мимо", напишут фамилию, имя... А у
него дочь студентка. Хорошо ей будет смотреть на такого папашу?
Судили три женщины...
Кто был тут не первый раз, выходили из комнаты, где вершился суд,
изумленные.
На вопрос: "Сколько вломили?" -- только махали рукой:
-- Под завязку.
-- Что-то они сегодня... не в настроении, что ли, -- сидели,
толковали.
-- Они в понедельник всегда так, -- сказал один мрачный.
-- Куринков! -- вызвали.
-- Эгей? -- подскочил ювелир. -- Иду.
Он вошел в большую комнату и, слегка поклонившись, вежливо сказал:
-- Здравствуйте.
-- Садитесь, -- велели ему.
Куринков скромненько присел на краешек скамьи с высокой спинкой,
устремил взор на судей -- весь внимание.
-- Вчера, восемнадцатого июня, вы, будучи в нетрезвом состоянии, надели
не принадлежащую вам военную форму...
-- Пошутил! -- воскликнул ювелир. И хотел даже посмеяться, но у него
вышло коротко и ненатурально. -- Я вообще шутник большой. Бывает, соберемся
у нас в мастерской -- чего я только ни выделываю! Я в ювелирной мастерской
работаю. Я вот вижу у вас колечко... -- ювелир хотел встать и поближе
посмотреть кольцо на руке одной из женщин.
-- Сидеть, -- сказал ему старшина.
-- Господи, чего тут такого? -- негромко сказал ювелир. -- Просто
смотрю: неважно сделано...
-- Вы признаете факт шантажа и запугивания с вашей стороны?
-- Только не шантаж! -- вскочил ювелир и даже протянул руку к судье. --
Только не... это... не надо разных слов. Шутка -- да, юмореска...
-- Вы угрожали Трухалеву Илье Георгиевичу арестом?
-- Ну, шутка, шутка!.. -- ювелир прижал руку к сердцу: -- Ну, Трухалев
шуток не понимает, но вы-то!..
-- Сядьте, -- опять сказал ему старшина...
Ювелир сел... И вдруг ему стало противно, что он трусит, юлит и
суетится. Он как-то сразу устал и успокоился.
-- Угрожал, -- сказал он спокойно.
-- Вы сознаете, что это... неумно по крайней мере? Что за мысль вам
пришла -- пойти арестовывать? Почему?
-- Не знаю, -- сказал ювелир. -- Мне не нравится этот Трухалев. Вообще,
чего тут много говорить? Давайте мне пятнадцать суток... и разойдемся, как в
море корабли, -- ювелир смело посмотрел на старшину и даже подмигнул ему.
Что на него такое нашло, непонятно. -- Чего тут долго-то?
Женщина-судья серьезно смотрела на него.
-- Только не надо, -- сказал ювелир.
-- Что "не надо"?
-- Не надо меня пугать строгим взором. Прошу дать мне пятнадцать суток.
Я все понимаю, всю карикуляцию.
-- Почему вы решили, что именно пятнадцать?
-- Вы же всем сегодня по пятнадцать даете.
Женщины тут же, не сходя с места, негромко посовещались, и судья
объявила:
-- Пятнадцать суток.
-- О'кей! -- сказал ювелир. И вышел в коридор к другим.
-- Сколько вломили? -- спросили.
-- Пятнадцать, -- сказал ювелир.
В эту минуту ему было все равно, даже хорошо, что пятнадцать, а то
перед другими было бы неудобно. Он сел в пестрый рядок тех, кто уже получил
свои "сутки".
-- В понедельник к ним лучше не попадать, -- опять сказал мрачный
человек. Он тоже получил пятнадцать суток.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Как мужик переплавлял через реку волка, козу и капусту

Собрались три бледно-зеленые больничные пижамы решать вопрос: как
мужику в одной лодке переплавить через реку волка, козу и капусту? Решать
стали громко; скоро перешли на личности. Один, носатый, с губами, похожими
на два прокуренных крестьянских пальца, сложенных вместе, попер на
лобастого, терпеливого:
-- А ты думай! Думай! Он поплавит капусту, а волк здесь козу съест!
Думай!.. У тя ж голова на плечах, а не холодильник.
Лобастый медленно смеется.
Этот лобастый -- он какой-то загадочный. Иногда этот человек мне
кажется умным, глубоко, тихо умным, самостоятельным. Я учусь у него
спокойствию. Сидим, например, в курилке, курим. Молчим. Глухая ночь... Город
тяжело спит. В такой час, кажется, можно понять, кому и зачем надо было,
чтоб завертелась, закружилась, закричала от боли и радости эта огромная
махина -- Жизнь. Но только -- кажется. На самом деле сидишь, тупо смотришь в
паркетный пол и думаешь черт знает о чем. О том, что вот -- ладили этот
паркет рабочие, а о чем они тогда говорили? И вдруг в эту минуту, в эту
очень точную минуту из каких-то тайных своих глубин Лобастый произносит...
Спокойно, верно, обдуманно:
-- А денечки идут.
Пронзительная, грустная правда. Завидую ему. Я только могу запоздало
вздохнуть и поддакнуть:
-- Да. Не идут, а бегут, мать их!..
Но не я первый додумался, что они так вот -- неповторимо, безоглядно,
спокойно -- идут. Ведь надо прежде много наблюдать, думать, чтобы тремя
словами -- верно и вовремя сказанными -- поймать за руку Время. Вот же
черт!
Лобастый медленно (он как-то умеет -- медленно, то есть не кому-нибудь,
себе) смеется.
-- Эх, да не зря бы они бежали! А?
-- Да.
Только и всего.
Лобастый отломал две войны -- финскую и Отечественную. И, к примеру,
вся финская кампания, когда я попросил его рассказать, уложилась у него в
такой... компактный, так, что ли, рассказ:
-- Морозы стояли!.. Мы палатку натянули, чтоб для маскировки, а там у
нас была печурка самодельная. И мы от пушек бегали туда погреться --
каждому пять минут. Я пришел, пристроился сбочку, задремал. А у меня
шинелька -- только выдали, новенькая. Уголек отскочил, и у меня от это вот
место все выгорело. Она же -- сукно -- шает, я не учуял. Новенькая шинель.
-- Убивали же там!
-- Убивали. На то война. Тебе уколы делают?
-- Делают.
-- Какие-то слабенькие теперь уколы. Бывало, укол сделают, -- так три
дня до тебя не дотронься: все болит. А счас сделают -- в башке не гудит, и
по телу ничего не слышно.
...И вот Носатый прет на Лобастого:
-- Да их же нельзя вместе-то! Их же... Во дает! Во тункель-то!
-- Не ори, -- советует Лобастый. -- Криком ничего не возьмешь.
Носатый -- это не загадка, но тоже... ничего себе человечек. Все
знает. Решительно все. Везде и всем дает пояснения; и когда он кричит, что
волк съест козу, я как-то по-особенному отчетливо знаю, что волк это
сделает -- съест. Аккуратно съест, не будет рычать, но съест. И косточками
похрустит.
-- Трихопол?! -- кричит Носатый в столовой. -- Это -- для американского
нежного желудка, но не для нашего. При чем тут трихопол, если я воробья с
перьями могу переварить! -- и таков дар у этого человека -- я опять вижу и
слышу, как трепещется живой еще воробей и исчезает в железном его желудке.
Третья бледно-зеленая пижама -- это Курносый. Тот все вспоминает
сражения и обожает телевизор. Смотрит, приоткрыв рот. Смотрит с таким
азартом, с такой упорной непосредственностью, что все невольно его
слушаются, когда он, например, велит переключить на "Спокойной ночи,
малыши". Смеется от души, потому что все там понимает. С ним говорить, что
колено брить -- зачем?..
Вот эти-то трое схватились решать весьма сложную проблему. Шуму, как я
сказал, сразу получилось много.
Да, еще про Носатого... Его фамилия -- Суворов. Он крупно написал ее на
полоске плотной бумаги и прикнопил к своей клеточке в умывальнике. Мне это
показалось неуместным, и я подписал с краешку карандашом: "Не Александр
Васильевич". Возможно, я сострил не бог весть как, но неожиданно здорово
разозлил Суворова. Он шумел в умывальнике:
-- Кто это такой умный нашелся?!
-- А зачем вообще надо объявлять, что эта клеточка -- Суворова? Ни у
кого же нет. Вы что, полагаете... -- пустился было в длинные рассуждения
один вежливый очкарик, но Суворов скружил на него ястребом.
-- Тогда чего же мы жалуемся, что у нас в почтовом ящике газеты
поджигают?! Сегодня -- карандаш, завтра -- нож в руки!..
-- Ну, знаете, кто взял в руки карандаш, тот...
-- Пожалуйста, можно и без ножа по очкам дать. По-моему я догадываюсь,
кто это тут такой грамотный... Очкарик побледнел.
-- Кто?
-- Сказать? Может, носом ткнуть?
Мне стало больно за очкарика, и я, как частенько я, выступил блестящим
недомерком.
-- А чего вы озверели-то? Ну, пошутил кто-то, и из-за этого надо шум
поднимать.
-- За такие шутки надо... не шум поднимать! Не шум надо поднимать, а
тянуть куда следует.
Дурак он. Дурак и злой.
-- ... Как же ты туда повезешь волка, когда там коза?! -- кричит
Суворов. -- Он же ее съест!
-- Связать, -- предлагает Курносый.
-- Кого связать?
-- Волка.
-- Нельзя, тункель!
-- А чего ты обзываешься-то? Мы предлагаем, как выйти из положения, а
ты...
-- Как же тут не кричать, скажи на милость?! Если вы не понимаете
элементарных вещей...
Лобастый упорно думает.
-- Как все покричать любят! -- изумляется Курносый. -- Знаешь --
объясни. Чего кричать-то?
-- Полные тункели! -- удивляется в свою очередь Суворов. -- Какой же
тогда смысл в этой задаче? Ну -- объяснил я, и все? А самим-то можно
подумать?
-- Вот мы и думаем. И предлагаем разные варианты. А ты наберись
терпения.
-- Привыкли люди, чтоб за них думали! Сами -- в сторонку, а за них
думай!
-- Волк капусту не ест, -- размышляет вслух Лобастый. -- Значит его
можно здесь оставить...
-- Ну! ну! ну! -- подталкивает Суворов.
-- Не понужай, не запрег.
-- Давай дальше! Волк капусту не ест... Правильно начал!
Серые, глубокие глаза Лобастого тихо сияют.
-- Начать -- это начать, -- бормочет он. По-моему, он уже сообразил,
как надо делать. -- Говорят: помоги, господи, подняться, а ляжем сами.
Значит, козу отвезли. Так?
-- Ну!
-- Плывем назад, берем капусту...
-- Ее же там коза сожрет! -- волнуется Курносый.
-- Сожрет? -- спрашивает Лобастый, и в голосе его чувствуется мощь и
ирония. -- Тада мы ее назад оттуда, раз она такая прожорливая.
-- А тут волк!
-- А мы волка -- туда. Пусть он у нас капустки опробует...
Суворов радостно хлопает Лобастого но спине; и так как мне все время
что-нибудь кажется, когда Суворов что-нибудь делает, то на этот раз
почему-то кажется, что он хлопнул по лафету тяжелой пушки, и пушка на это
никак не вздрогнула.
-- А-а! -- догадывается Курносый. Ему тоже весело, и он смеется. -- А
потом уж мы туда -- козу, в последнюю очередь!
-- Дошло! -- орет Суворов. Он просто не может не орать. Все мы тут --
крепко устали, нервные, -- это тебе не высоту брать.
-- Сравнил телятину с... -- обиделся Курносый.
Лобастый долго, терпеливо, осторожно мнет в толстых пальцах каменную
"памирину", смотрит на нее... И я вдруг ужасаюсь его нечеловеческому
терпению, выносливости. И понимаю, что это -- не им одним нажито, такими
были его отец, дед... Это -- вековое.
Лобастый по привычке едва заметным движением тронул куртку, убедился,
что спички в кармане, встал, пошел в курилку. Я -- за ним. Посидеть с ним,
помолчать.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Как помирал старик

Старик с утра начал маяться. Мучительная слабость навалилась... Слаб
он был давно уж, с месяц, но сегодня какая-то особенная слабость -- такая
тоска под сердцем, так нехорошо, хоть плачь. Не то чтоб страшно сделалось,
а удивительно: такой слабости никогда не было. То казалось, что отнялись
ноги... Пошевелит пальцами -- нет, шевелятся. То начинала терпнуть левая
рука, шевелил ею -- вроде ничего. Но какая слабость, Господи!..
До полудня он терпел, ждал: может, отпустит, может, оживеет маленько
под сердцем -- может, покурить захочется или попить. Потом понял: это
смерть.
-- Мать... А мать! -- позвал он старуху свою. -- Это... помираю вить
я.
-- Господь с тобой! -- воскликнула старуха. -- Кого там выдумываешь-то
лежишь?
-- Сняла бы как-нибудь меня отсудова. Шибко тяжко. -- Старик лежал на
печке. -- Сними, ради Христа.
-- Одна-то я рази сниму. Сходить нешто за Егором?
-- Сходи. Он дома ли?
-- Даве крутился в ограде... Схожу.
Старуха оделась и вышла, впустив в избу белое морозное облако.
"Зимнее дело -- хлопотно помирать-то", -- подумал старик.
Пришел Егор, соседский мужик.
-- Мороз, язви ево! -- сказал он. -- Погоди, дядя Степан, маленько
обогреюсь, тогда уж полезу к тебе. А то застужу. Тебе чего, хуже стало?
-- Совсем плохо, Егор. Помираю.
-- Ну, что ты уж сразу так!.. Не паникуй особо-то.
-- Паникуй не паникуй -- все. Шибко морозно-то?
-- Градусов пятьдесят есть. -- Егор закурил. -- А снега на полях --
шиш. Сгребают тракторами, но кого там!
-- Может, подвалит ишо.
-- Теперь уж навряд ли. Ну, давай слезать будем...
Старуха взбила на кровати подушку, поправила перину. Егор встал на
припечек, подсунул руки под старика.
-- Держись мне за шею-то... Вот так! Легкий-то какой стал!
-- Выхворался...
-- Прям как ребенок. У меня Колька тяжельше.
Старика положили на кровать, накрыли тулупом.
-- Может, папироску свернуть? -- предложил Егор.
-- Нет, неохота. Ах ты, Господи, -- вздохнул старик, -- зимнее дело --
помирать-то...
-- Да брось ты! -- сказал Егор серьезно. -- Ты гони от себя эти мысли.
-- Он пододвинул табуретку к кровати, сел. -- Меня на фронте-то вон как
задело! Тоже думал -- каюк. А доктор говорит: захочешь жить -- будешь жить,
не захочешь -- не будешь. А я и говорить-то не мог. Лежу и думаю: "Кто же
жить не хочет, чудак-человек?" Так что лежи и думай: "Буду жить!"
Старик слабо усмехнулся.
-- Дай разок курну, -- попросил он.
Егор дал. Старик затянулся и закашлялся. Долго кашлял...
-- Прохудился весь... Дым-то, однако, в брюхо прошел.
Егор хохотнул коротко.
-- А где шибко-то болит? -- спросила старуха, глядя на старика
жалостливо и почему-то недовольно.
-- Везде... Весь. Такая слабость, вроде всю кровь выцедили.
Помолчали все трое.
-- Ну, пойду я, дядя Степан, -- сказал Егор. -- Скотинешку попоить да
корма ей задать...
-- Иди.
-- Вечерком ишо зайду попроведую.
-- Заходи.
Егор ушел.
-- Слабость-то, она от чего? Не ешь, вот и слабость, -- заметила
старуха. -- Может, зарубим курку -- сварю бульону? Он ить скусный
свеженькой-то... А?
Старик подумал.
-- Не надо. И поесть не поем, а курку решим.
-- Да Бог уж с ей, с куркой! Не жалко ба...
-- Не надо, -- еще раз сказал старик. -- Лучше дай мне полрюмки вина...
Может, хоть маленько кровь-то заиграет.
-- Не хуже ба...
-- Ничо. Может, она хоть маленько заиграет.
Старуха достала из шкафа четвертинку, аккуратно заткнутую пробкой. В
четвертинке было чуть больше половины.
-- Гляди, не хуже ба...
-- Да когда с водки хуже бывает, ты чо! -- Старика досада взяла. -- Всю
жизнь трясетесь над ей, а не понимаете: водка -- это первое лекарство.
Сундуки какие-то...
-- Хоть счас-то не ерепенься! -- тоже с досадой сказала старуха. --
"Сундуки"... Одной уж ногой там стоит, а ишо шебаршит кого-то. Не велел
доктор волноваться-то.
-- Доктор... Они вон и помирать не велят, доктора-то, а люди помирают.
Старуха налила полрюмочки водки, дала старику. Тот хлебнул -- и чуть не
захлебнулся. Все обратно вылилось. Он долго лежал без движения. Потом с
трудом сказал:
-- Нет, видно, пей, пока пьется.
Старуха смотрела на него горько и жалостливо. Смотрела, смотрела и
вдруг всхлипнула:
-- Старик... А, не приведи Господи, правда помрешь, чо же я одна-то
делать стану?
Старик долго молчал, строго смотрел в потолок. Ему трудно было
говорить. Но ему хотелось поговорить хорошо, обстоятельно.
-- Перво-наперво: подай на Мишку на алименты. Скажи: "Отец помирал,
велел тебе докормить мать до конца". Скажи. Если он, окаянный, не очухается,
подавай на алименты. Стыд стыдом, а дожить тоже надо. Пусть лучше ему будет
стыдно. Маньке напиши, штоб парнишку учила. Парнишка смышленый, весь
"Интернационал" назубок знает. Скажи: "Отец велел учить". -- Старик устал и
долго опять лежал и смотрел в потолок. Выражение его лица было
торжественным и строгим.
-- А Петьке чего сказать? -- спросила старуха, вытирая слезы; она тоже
настроилась говорить серьезно и без слез.
-- Петьке?.. Петьку не трогай -- он сам едва концы с концами сводит.
-- Может, сварить бульону-то? Егор зарубит...
-- Не надо.
-- А чего, хуже становится?
-- Так же. Дай отдохну маленько. -- Старик закрыл глаза и медленно,
тихо дышал. Он правда походил на мертвеца: какая-то отрешенность, нездешний
какой-то покой были на лице его.
-- Степан! -- позвала старуха.
-- Мм?
-- Ты не лежи так...
-- Как не лежи, дура? Один помирает, а она -- не лежи так. Как мне
лежать-то? На карачках?
-- Я позову Михеевну -- пособорует?
-- Пошли вы!.. Шибко он мне много добра исделал... Курку своей Михеевне
задарма сунешь... Лучше эту курку-то Егору отдай -- он мне могилку выдолбит.
А то кто долбить-то станет?
-- Найдутся небось...
-- "Найдутся". Будешь потом по деревне полоскать -- кому охота на таком
морозе долбать. Зимнее дело... Что бы летом-то!
-- Да ты чо уж, помираешь, что ли! Может, ишо оклемаисся.
-- Счас -- оклемался. Ноги вон стынут... Ох, Господи, Господи!.. --
Старик глубоко вздохнул. -- Господи... тяжко, прости меня, грешного.
-- Степан, ты покрепись маленько. Егор-то говорил: "Не думай всякие
думы".
-- Много он понимает! Он здоровый как бык. Ему скажи: не помирай -- он
не помрет.
-- Ну, тада прости меня, старик, если я в чем виноватая...
-- Бог простит, -- сказал старик часто слышанную фразу. Ему еще что-то
хотелось сказать, что-то очень нужное, но он как-то стал странно смотреть по
сторонам, как-то нехорошо забеспокоился...
-- Агнюша, -- с трудом сказал он, -- прости меня... я маленько
заполошный был... А хлеб-то -- рясный-рясный!.. А погляди-ко в углу-то кто?
Кто там?
-- Где, Степан?
-- Да вон!.. -- Старик приподнялся на локте, каким-то жутким взглядом
смотрел в угол избы -- в передний. -- Вон же она, -- сказал он, -- вон...
Сидит, гундосая.
Егор пришел вечером...
На кровати лежал старик, заострив кверху белый нос. Старуха тихо
плакала у его изголовья...
Егор снял шапку, подумал немного и перекрестился на икону.
-- Да, -- сказал он, -- чуял он ее.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Как зайка летал на воздушных шариках

Маленькая девочка, ее звали Верочка, тяжело заболела. Папа ее, Федор
Кузьмич, мужчина в годах, лишился сна и покоя. Это был его поздний ребенок,
последний теперь, он без памяти любил девочку. Такая была игрунья, все
играла с папой, с рук не слезала, когда он бывал дома, теребила его волосы,
хотела надеть на свой носик-кнопку папины очки... И вот -- заболела. Друзья
Федора Кузьмича -- у него были влиятельные друзья, -- видя его горе,
нагнали к нему домой докторов... Но там и один участковый все понимал:
воспаление легких, лечение одно -- уколы. И такую махонькую -- кололи и
кололи. Когда приходила медсестра, Федор Кузьмич уходил куда-нибудь из
квартиры, на лестничную площадку, да еще спускался этажа на два вниз по
лестнице, и там пережидал. Курил. Потом приходил, когда девочка уже не
плакала, лежала -- слабенькая, горячая... Смотрела на него. У Федора все
каменело в груди. Он бы и плакал, если б умел, если бы вышли слезы. Но они
стояли где-то в горле, не выходили. От беспомощности и горя он тяжело
обидел жену, мать девочки: упрекнул, что та недосмотрела за дитем. "Тряпками
больше занята, а не ребенком, -- сказал он ей на кухне, как камни-валуны на
стол бросил. -- Все шкафы свои набивают, торопятся". Жена -- в слезы... И
теперь, если и не ругались, -- нелегко было бы теперь ругаться, -- то и
помощи и утешения не искали друг у друга, страдали каждый в одиночку.
Врач приходил каждый день. И вот он сказал, что наступил тот самый
момент, когда... Ну, словом, все маленькие силы девочки восстали на болезнь,
и если бы как-нибудь ей еще и помочь, поднять бы как-нибудь ее дух,
устремить ее волю к какой-нибудь радостной цели впереди, она бы скорей
поправилась. Нет, она и так поправится, но еще лучше, если пусть
бессознательно, но очень-очень захочет сама скорей выздороветь. Федор
Кузьмич присел перед кроваткой дочери.
-- Доченька, чего бы ты вот так хотела бы?.. Ну-ка, подумай. Я все-все
сделаю. Сам не смогу, попрошу волшебника, у меня есть знакомый волшебник, он
все может. Хочешь, я наряжу тебе елочку? Помнишь, какая у нас была славная
елочка? С огоньками!..
Девочкина ручка шевельнулась на одеяле, она повернула ее ладошкой
кверху, горсткой, -- так она делала, когда справедливо возражала.
-- Еечка зе зимой бывает-то.
-- Да, да, -- поспешно закивал седеющей головой папа. -- Я забыл. А
хошь, сходим с тобой, когда ты поправишься, мульти-пульти посмотрим?
Много-много!..
-- Мне незя много, -- сказала умная Верочка. -- Папа, -- вдруг даже
приподнялась она на подушке, -- а дядя Игой казочку ясказывай -- п'о
зайку... Ох, хоесенькая!..
-- Так, так, -- радостно всполошился Федор Кузьмин. -- Дядя Егор тебе
сказочку рассказывал? Про зайку?
Верочка закивала головой, у нее даже глазки живо заблестели.
-- П'о зайку..
-- Тебе охота бы послушать?
-- Как он етай на сайках...
-- Как он летал на шариках? На каких шариках?
-- Ну, на сайках!.. Дядя Игой пиедет?
-- Дядя Егор? Да нет, дядя Егор далеко живет, в другом городе... Ну-ка,
давай, может, мы сами вспомним: на каких шариках зайка летал? На воздушных?
Катался?
-- Да, не-ет! -- у Верочки в глазах показались слезы. -- Вот
какой-то... Ветей подуй, он высоко-высоко поетей! Пусть дядя Игой пиедет.
-- Дядя Егор-то? Он далеко живет, доченька. Ему надо на поезде ехать...
На поезде: ту-ту-у! Или на самолете лететь...
-- А ты яскажи?
-- Про зайку-то? А ты мне маленько подскажи, я, может, вспомню, как он
летал на шариках. Он что, надул их и полетел?
Девочка в досаде большой сдвинула бровки, зажмурилась и отвернулась к
стене. Отец видел, как большая слеза выкатилась из уголка ее глаза, росинкой
ясной перекатилась через переносье и упала на подушку.
-- Доча, -- взмолился отец. -- Я счас узнаю, не плачь. Счас... мама,
наверно, помнит, как он летал на шариках. Счас, доченька... Ладно? Счас я
тебе расскажу.
Федор Кузьмич чуть не бегом побежал к жене на кухню. Когда вбежал туда,
такой, жена даже испугалась.
-- Что?
-- Да нет, ничего... Ты не помнишь, как зайка летал на воздушных
шариках?
-- На шариках? -- не поняла жена. -- Какой зайка?
Федор Кузьмич опять рассердился.
-- Француз-зайка, с рогами!.. Зайка! Сказку такую Егор ей рассказывал.
Не слышала?
Жена обиделась, заплакала. Федор Кузьмич опомнился, обнял жену, вытер
ладошкой ее слезы.
-- Ладно, ладно...
-- Прямо как преступница сижу здесь... -- выговаривала жена. -- Что ни
слово, то попрек. Один ты, что ли, переживаешь?
-- Ладно, ладно, -- говорил Федор. -- Ну, прости, не со зла... Голову
потерял -- ничего не могу придумать.
-- Какую сказку-то?
-- Про зайку какого-то... Как он летал на воздушных шариках. Егор
рассказывал... Э-э! -- вдруг спохватился Федор. -- А я счас позвоню Егору!
Пойду и позвоню с почты.
-- Да зачем с почты? Из дома можно.
-- Да из дома-то... пока их допросишься из дома-то... Счас я сбегаю.
И Федор Кузьмич пошел на почту. И пока шел, ему пришла в голову совсем
другая мысль -- вызвать Егора сюда. Приедет, расскажет ей кучу сказок, он
мастак на такие дела. Ясно, что он выдумал про этого зайку. И еще
навыдумывает всяких... Сегодня четверг, завтра крайний день, отпросится на
денек, а в воскресенье вечером улетит. Два с небольшим часа на самолете...
Еще так думал Федор: это будет для нее, для девочки, неожиданно и радостно,
когда приедет сам "дядя Игой" -- она его полюбила, полюбила его сказки,
замирала вся, когда слушала.
Не так сразу Федор Кузьмич дозвонился до брата, но все же дозвонился. К
счастью, Егор был дома -- пришел пообедать. Значит, не надо долго
рассказывать и объяснять его жене, что вот -- заболела дочка... и так
далее.
-- Егор! -- кричал в трубку Федор. -- Я тебя в воскресенье посажу в
самолет, и ты улетишь. Все будет в порядке! Ну, хошь, я потом напишу твоему
начальнику!..
-- Да нет! -- тоже кричал оттуда Егор. -- Не в этом дело! Мы тут на
дачу собрались...
-- Ну, Егор, ну отложи дачу, елки зеленые! Я прошу тебя... У нее как
раз переломный момент, понимаешь? Она аж заплакала давеча...
-- Да я-то рад душой... Слышишь меня?
-- Ну, ну.
-- Я-то рад бы душой, но... -- Егор что-то замялся там, замолчал.
-- Егор! Егор! -- кричал Федор.
-- Погоди, -- откликнулся Егор, -- решаем тут с женой... "Э-э! --
догадался Федор. -- Жена там поперек стала".
-- Егор! А Егор! -- дозвался он. -- Дай-ка трубку жене, я поговорю с
ней.
-- Здравствуйте, Федор Кузьмич! -- донесся далекий вежливый голосок. --
Что, у вас доченька заболела?
-- Заболела. Валентина... -- Федор забыл вдруг, как ее отчество. Знал,
и забыл. И переладился на ходу: -- Валя, отпусти, пожалуйста, мужа, пусть
приедет -- на два дня! Всего на два дня! Валенька, я в долгу не останусь,
я... -- Федор сгоряча не мог сразу придумать, что бы такое посулить. -- Я
тоже когда-нибудь выручу!
-- Да нет, я ничего... Мы, правда, на дачу собрались. Знаете, зиму
стояла без присмотра -- хотели там...
-- Валя, прошу тебя, милая! Долго счас объяснять, но очень нужно.
Очень! Валя! Валь!..
-- Да, Федор. Я это, -- отозвался Егор. -- Ладно. Слышь? Ладно, мол,
вылечу. Сегодня.
-- Ох, Егор... -- Федор помолчал. -- Ну, спасибо. Жду.
А у Егора, когда он положил трубку, произошел такой разговор с женой.
-- Господи! -- сказала жена Валя. -- Все бросай и вылетай девочке
сказку рассказывай.
-- Ну болеет ребенок...
-- А то дети не болеют! Как это -- чтобы ребенок вырос и не болел.
Егору и самому в диковинку было -- лететь чуть не за полторы тысячи
километров... рассказывать сказки. Но он вспомнил, какой жалкий был у брата
голос, у него слезы слышались в голосе -- нет, видно, надо. Может, больше
надо самому Федору, чем девочке.
-- Первый раз собрались съездить... -- капала жена Валя. -- Большаковы
вон ездили, говорят, у них крыша протекла. А у нас крыша-то хуже ихней...
-- Ну так бы и сказала ему! -- вскипел Егор. -- Чего ты ему так не
сказала?! Чего ты... Уже ж посулился, нет, давай душу теперь травить!
-- Ладно, не ори -- душу ему растравили. Что я, голоса лишенная, --
свое мнение высказать?
-- Да чего ты ему-то не высказала? Высказала бы ему. А то... туда же,
посочувствовала: "У вас доченька заболела?" -- не злой был человек Егор, но
передразнивать умел так до обидного похоже, так у него это талантливо
выходило, что люди нервничали и обижались. Тем и оборонялся Егор в жизни.
Потому, наверно, и сказки-то мастер был рассказывать: передразнивал всех
зверей, злых и добрых, а особенно смешно передразнивал вредную бабу-ягу.
-- Ехай, ехай! -- махнула рукой жена Валя. -- Ехай, ублажай там, если
больше делать нечего. Какие ведь господа живут!..
-- А случалось, что эти господа и тебе помогали! -- Егор с укоризной
посмотрел на жену. -- Забыла?
Жена Валя ушла в другую комнату, сердито хлопнув дверью. Нет, не
забыла! Федор Кузьмич устроил ее дочь в институт. Как тут забудешь! Но и
расстроилась она очень, и не показать этого она тоже не могла.
Егор также расстроился. Так сложились их отношения с женой, давно уж и
незаметно как-то сложились, что главными в доме были -- дела жены. Егор
покорился этому, ибо сам не умел ни достать ничего, ни устроить путевку в
дом отдыха, ни объясниться с учителями в школе... Умел только работать. Но
ведь... что же? Кони тоже умеют работать. От работы одной толку мало, это
Егор также давно понял и потому смирился. Иногда, правда, бунтовал, но
слабо и нерешительно: вскипит, посверкает глазом да досыта наматерится в
душе, и все. Так-то лучше -- не бунтовать вовсе, не протестовать, а то эти
протесты больше только разжигают хозяйскую похоть людей крепких.
Егор еще немного сердито поторчал в комнате, взял из комода сорок
рублей и ушел. "Хорошо, что не надо чемодан брать... Гостинцев бы захватить?
Но... ладно: раз уж так все -- с тормозами, какие уж тут гостинцы. Ладно,
хоть сам поехал", -- думал Егор. Маленькую Верочку стало вдруг очень жалко.
Сперва -- впопыхах -- не совсем понял, сколь нужна, важна эта поездка, а
теперь, когда поехал, понял до конца: глупо было и раздумывать. А вдруг
да... Но эту мысль Егор прогнал из головы, не стал даже додумывать.
Позвонил из автомата начальнику цеха (Егор был мастер-краснодеревщик, на
работе его ценили), и тот беспрекословно отпустил его: знал, что Егор
наверстает эти полтора рабочих дня, и даже больше.

В аэропорту, в кассе, Егору сказали, что билетов в Н-ск нету.
-- Ну, может, один как-нибудь... -- робко попросил он.
-- Что значит "один как-нибудь"? Нет билетов, -- повторили в окошечке
строго.
Егор постоял, посмотрел на женщину за стеклом... И еще раз сунулся к
ней:
-- Мне очень нужно, девушка... А? Там это... ребенок...
-- Гражданин, я же вам сказала: нет билетов. Неужели непонятно? Один
ему как-нибудь...
-- Да понятно-то понятно... -- Егору захотелось передразнить женщину в
окошечке, он бы сумел это сделать... "Э-э! -- вдруг вспомнил он. -- А
этот-то, кому стеллажи-то делал... он же говорил: что будет нужно,
обращайтесь ко мне". К счастью, Егор записал телефон того могучего
товарища. Поискал в книжечке... Нашел!
Долго, подробно мусолил в трубку про маленькую племянницу, про брата,
про сказки...
-- Куда билет-то нужен? -- вышел из терпения могучий товарищ.
-- В Н-ск.
-- Сразу и надо было сказать. На сегодня? Один?
-- Один. На сегодня. Я уже здесь... понимаете? Я здесь, в аэропорту, а
билетов, говорят, нету. Я думаю: да неужели так ни одного билета и нету? Не
может же быть, думаю, такого...
-- Перезвоните минут через десять, -- опять прервал уверенный басок.
Егор понял, что улетит сегодня.
Походил по вокзалу, подождал минут пятнадцать и позвонил.
-- Подойдите к кассе номер три и возьмите билет, -- сказал басок.
-- Вот спасибо-то! -- кинулся Егор с благодарностями. -- А то я уже
стал сомневаться... А брат чуть не со слезами просит. У него, понимаете,
это второй брак, ребеночек последний, он поэтому так переживает. Я ее тоже
люблю, девочку-то, такая смышленая, все сказками интересуется...
-- Ну, до свиданья, -- сказали на том конце. -- Счастливо долететь.
-- До свиданья, -- сказал Егор.
Касса номер три -- это не та, куда он подходил. Если бы была та, Егор
сказал бы той женщине, в окошечке... Сказал бы: "Значит, все же нашелся один
билет? Эх, вы... Как же так получается, уважаемая? А сидишь -- строгую из
себя изображаешь, справедливую. "Вам же сказали: нет билетов!". А один
звонок -- и билет, оказывается, есть. Значит, так надо и говорить: "Для вас
-- нету". А вид-то, вид-то -- не подступись! А такой же -- нуль, только в
пилотке". Ну, может, не так бы едко сказал... А может, и не сказал бы вовсе:
правда что -- нуль, чего и говорить.

...В Н-ск Егор прибыл под утро, часов в пять, а в шесть был уже у
брата.
Позвонил... Открыла хозяйка, Надежда Семеновна.
-- О-о! -- удивилась она. -- Так рано?
-- С билетом удачно вышло, -- радостно сказал Егор. -- Прямо сразу
улетел... Как Верочка-то?
-- Лучше. Она еще спит. Вы потише, пожалуйста...
-- Конечно! -- тихо воскликнул Егор. -- А Федор-то дома?
-- Дома.
-- Ну, мы на кухне пока посидим... Пусть он на кухню придет.
Федор пришел на кухню в халате и в шлепанцах. Сонный, большой и
нелепый в этом халате, Егору даже смешно стало.
-- Ты прямо как поп в ем, -- сказал он, здороваясь.
Брат Федор покривил в ухмылке губы.
-- Как долетел?
-- Хорошо!
-- А чего там жена-то? Возражала, что ли?
-- Да на дачу собрались... Да ну ее!
-- Что это она у тебя, командовать-то любит?
-- Та-а... Чего об этом? Как Верочка-то?
-- Перелом наступил. Поправится. Трухнул я тут...
-- Да я уж понял.
-- Давай чего-нибудь? Чаю? Или кофе? А может, что... с дороги-то?.. --
смешной Федор начал соваться по шкафам. -- Счас мы изобретем... Во, коньяк!
Будешь?
-- Давай, -- Егор с интересом наблюдал за старшим братом. Раза три
Федор был у Егора -- не то что в гостях -- проездом: всех поразил своей
деловитостью, этаким волевым напором, избытком сил. "Да, -- подумали в
провинции, -- эта птица может больно клюнуть". -- Давай, братка, давай.
Смешной ты какой-то, -- не удержался и сказал Егор. Нормальный человек...
никакой не деятель.
-- Ну! -- недовольно молвил Федор. -- Чего тут смешного-то? Халат, что
ли, никогда не видал? Удобная штука, кстати.
-- Да не халат... Ну, давай -- со встречей. И чтоб Верочка скорей
поправилась.
Братья выпили из маленьких, но каких-то очень тяжеленьких рюмочек...
Помолчали.
-- Как живешь-то? -- спросил Федор.
-- Да как... -- Егор потянулся к пепельнице и рукавом пиджака свалил
хрустальную рюмочку-патрон. Рюмочка пискнулась звонким краешком в гладкий
стол и раскололась. -- Ах ты, господи! -- испугался Егор. И глянул на
брата. Тот усмехнулся, прихватил осторожно пальцами рюмочку и отскочивший ее
краешек и бросил в мусорную корзинку.
-- Видно, с детства живет этот страх в человеке, -- сказал Федор. --
Вот, знаешь, Верочку же никто никогда не ругал за посуду, а один раз
выронила блюдце, да так испугалась!.. Я же ее и успокаивать кинулся:
ерунда, мол, чего ты так испугалась-то! Куклу уронит -- ничего, а посуду...
Есть, наверно, какой-то закон здесь. А?
-- Наверно. Рюмка-то дорогая, черт тя возьми, -- с сожалением сказал
Егор. -- Хрустальная.
-- Да брось! -- недовольно уже сказал Федор. -- Хрустальная... Все
равно это -- вещь, и должна служить человеку. Ну, и отслужила свой век, туда
ей и дорога.
Братья, пожалуй, смутно догадывались, что говорить им как-то не о чем.
В прошлый приезд другое дело: дочь Егора, Нина, сдавала вступительные
экзамены, начала сдавать сразу неважно, должен был вмещаться Федор... Все
разговоры крутились вокруг экзаменов, института. Егор жил у Федора, очень
переживал за дочь, но особенно не высовывался с советами, все надежды свалил
на брата и только со страхом ждал, когда наконец закончатся эти проклятые
вступительные экзамены. Тогда-то он и подружился с маленькой Верочкой и
вечерами выдумывал ей всякие сказки. Тогда все как-то проще было.
-- Как Нина-то? -- вспомнил и Федор про Нину, может, тоже подумал, что,
когда Нина устраивалась в институт, было хлопотно, но разговоры случались
сами собой, не надо было выдумывать, о чем говорить.
-- Работает в библиотеке. Я говорю: отдохни ты лучше, покупайся вон --
успеешь еще, наработаешься! Нет, лучше глянется работать. Практика, говорит,
мне будет.
-- Ну и пусть работает -- полезней. Накупаться тоже еще успеет. Сейчас
надо этот главный рубеж взять -- окончить институт.
-- Да ведь устают, поди, от учебы-то! Неуж не устают?
-- Да ничего страшного нет в учебе! -- напористо и поучительно сказал
Федор. -- Что за дикость -- учебы страшиться. Уж нашему ли народу не
учиться -- давно и давно пора. Нет, помню, бабка Фекла: "Федька, не
дочитывай до конца книгу -- спятишь!" Вот же понимание-то! Да почему? Черт
его в душу знает, откуда этот панический страх перед книгой? Нам-то как раз
и не хватает этой книги... И вот извольте: не дочитывай до конца, а то с
ума сойдешь.
-- А что, были же случаи...
-- Да от книг, что ли?
-- От книг! Парень вон у Гилевых... Игнаху-то Гилева помнишь? Вон сын
его, Витька, -- зачитался: тихое помешательство.
-- С чего вы решили, что от книг-то?
-- Читал день и ночь...
-- Ну и что?
-- Как же?.. Зачитался.
Федор хмыкнул с досадой, но пока не стал говорить, достал другой
хрустальный патрончик, плеснул в него коньяку. И себе тоже плеснул.
-- Давай. С ума они, видите ли, сходят от чтения... Ты много за свою
жизнь книг прочитал?
-- Я не пример.
-- А кто пример? Ну, я вот: прочитал уйму книг -- жив-здоров, чувствую,
что мало еще прочитал, надо бы раза в три больше.
-- Куда тебе больше-то? -- удивился Егор. -- Чего не хватает-то? Всего
же вдосталь...
-- Знаний не хватает! -- сердито сказал Федор, -- Вот чего. Вот они
приходят счас, молодые, на смену -- и поджимают. Да как поджимают!
Сколько-то еще подержимся, а дальше -- извини-подвинься: надо уступать. С
жизнью, брат, не поспоришь.
-- Не знаю... -- сказал Егор. -- Меня, например, никто не поджимает.
-- Да тебя-то! Твое дело... не обижайся, конечно, но дело твое каждый
сумеет делать. Ну, не каждый -- через одного. Есть вещи сложнее...
-- Ну, и надо уступать, -- тоже чего-то рассердился Егор, наверно, за
профессию свою обиделся. -- А то и правда-то: смотришь, сидит -- пень пнем,
только орать умеет.
-- Не торопи-ись, -- с дрожью в голосе протянул Федор. -- Больно
прыткие! Есть еще такие понятия, как -- опыт. Старшинство ума. Дачи увидели!
Машины увидели!.. А не видите, как ночами приходится ворочаться от... Ты в
субботу-то купаться пошел, а я сижу в кабинете, звонка жду: то ли он
позвонит, то ли не позвонит. А и позвонит, да что скажет? Это ведь легче
всего: в чужом кармане деньги считать. Их заработать труднее...
-- Я не считаю твои деньги. Что ты?
-- Я не про тебя. Есть... любители. Сам еще ночного горшка не выдумал,
сопляк, а уже с претензиями. Не-ет, подожди, пусть сперва материно молоко
на губах обсохнет, потом я выслушаю твои претензии. Свистуны. Мне что, на
блюдечке все это поднесли? -- Федор неопределенно покачал головой: то ли
он имел в виду эту большую богатую квартиру, то ли адресовался дальше --
дачу с машиной и с гаражом подразумевал, то ли, наконец, показал на
шифоньер, где висел его черный костюм с орденами. -- Тут уж я самому господу
богу могу прямо в глаза смотреть: все добыто трудом. Вот так. Сам от работы
никогда не бегал, но и другим... -- Федор чуть сжал хрустальную рюмочку, и
она вся спряталась в его огромном кулаке. Нет, крепок был еще Федор
Максимов, не скоро подвинется и даст место другому. -- Подняли страну на
дыбы? -- выходи вперед, не бегай по кустам, -- Федор, наверно, чуть-чуть
захмелел, а может, высказывал наболевшее, благо подвернулся брат родной --
должен понять. -- Вот так надергаешься за день-то, наорешься, как ты
говоришь, -- без этого, к сожалению, тоже не обойдешься, -- а ночью лежишь и
думаешь: "Да пошли вы все к чертям собачьим! Есть у меня Родина, вот перед
ней я и ответчик: так я живу или не так".
-- Кто тебе говорит, что ты не так живешь? -- сказал сочувственно
Егор. -- Что ты? Наоборот, я всегда рад за тебя, всегда думаю: "Молодец
Федор, хоть один из родни в большие люди выбился".
-- Дело не "в больших людях". Не такой уж я большой... Просто, делаю
свое дело, стараюсь хорошо делать. Но нет!.. -- пристукнул Федор ребром
ладони по столу и даже не спохватился, что шумит. -- Найдутся... некоторые,
будут совать свой нос в... Будут намекать, что крестьянский выходец не в
состоянии охватить разумом перспективу развития страны, что крестьянин
всегда будет мыслить своим наделом, пашней... Вот еще как рассуждают, Егор!
-- Федор посмотрел на брата, стараясь взглядом еще донести всю глупость и
горечь такого рода рассуждений. -- Вот еще с какой стороны приходится
отбиваться. А кто ее строил во веки веков? Не крестьянин?
-- У тебя неприятности, что ли? -- спросил Егор.
-- Неприятности... -- Федор вроде как вслушался в само это слово. Еще
раз сказал в раздумье: -- Неприятности, -- и вдруг спросил сам себя: -- А
были они, приятности-то? -- и сам же поспешно ответил: -- Были, конечно. Да
нет, ничего. Так я... Устал за эти дни, изнервничался. Есть, конечно, и
неприятности, без этого не проживешь. Ничего! Все хорошо.
А Егору чего-то вдруг так сделалось жалко брата, так жалко! И лицом, и
повадками Федор походил на отца. Тот тоже был труженик вечный и тоже так же
бодрился, когда приходилось худо. Вспомнил Егор, как в 33-м году в
голодуху, отец принес откуда-то пригоршни три пшеницы немолотой, шумно так
заявился: "Живем, ребятишки!" Мать сварила жито, а он есть отказался, да
тоже весело, бодро: "Вы ешьте, а я уж налупился дорогой -- сырой! Аж брюхо
пучит". А сам хотел, чтоб ребятишкам больше досталось. Так и Федор
теперь... Хорохорится, а самому худо чего-то, это видно. Но как его утешишь
-- сам все понимает, сам вон какой...
-- Да, -- сказал Егор. -- Ну, и ладно. Ничего, братка, ничего. Дыши
носом.
-- Что за сказку ты ей рассказывал? -- спросил Федор. -- Про
зайку-то... Как он летал на воздушных шариках.
Егор задумался. Долго вспоминал... Даже на лице его, крупном, добром,
отразилось, как он хочет вспомнить.
И вспомнил, аж просиял.
-- Про зайку-то?! А вот: пошел раз зайка на базар с отцом. И увидел
там воздушные шарики -- мно-ого! Да все разноцветные: красные, синие,
зеленые... -- Егор весело смотрел на брата, а рассказывал так, как если бы
он рассказывал самой Верочке -- не убавлял озорной сказочной тайны, а
всячески разукрашивал ее и отодвигал дальше. -- Вот. И привязался он к отцу,
зайка-то: купи да купи. Отец и купил. Ну, купил и сам же и держит их в руке.
А тут увидел: морковку продают! "На-ка, говорит, подержи шарики, я очередь
пока займу". Зайка-то, маленький-то, взял их... И надо же -- дунул как раз
ветер, и зайчишку нашего подняло. И понесло, и понесло! Выше облаков
залетел...
Федор с интересом слушал сказку, раза два даже носом шмыгнул в
забывчивости.
-- Как тут быть? -- спросил Егор брата.
Тот не понял.
-- Чего как быть?
-- Как выручать зайку-то?
-- Ну... спасай уж как-нибудь, -- усмехнулся Федор. -- На вертолете,
что ли?
-- На вертолете нельзя: от винтов струя сильная, все шары раскидает...
-- Ну а как?
-- Вот все смотрят вверх и думают: как? А зайка кричит там, бедный,
ножками болтает. Отец тут с ума сходит... И вдруг одна маленькая девочка,
Верочка, допустим, кричит: "Я удумала!" Это у меня Нина, когда маленькая
была, говорила: "Я удумала". Надо -- я придумала, а она: "Я удумала". Вот
Верочка и кричит: "Я удумала!" Побежала в лес, созвала всех пташек -- она
знала такое одно словечко: скажет, и все зверушки, все пташки ее слушаются
-- вот, значит, созвала она птичек и говорит: "Летите, говорит, к зайке и
проклевывайте клювиками его шарики, по одному. Все сразу не надо, он упадет.
По одному шарику прокалывайте, и зайка станет опускаться". Вот. Так и
выручили зайку из беды.
Федор качнул головой, усмехнулся, потянулся к сигаретам. А чтоб не
кокнуть еще одну дорогую рюмочку, прихватил другой рукой широкий рукав
халата.
-- Довольно это... современная сказочка. Я думал, ты про каких-нибудь
волшебников там, про серого волка...
-- Нет, я им нарочно такие -- чтоб заранее к жизни привыкали. Пускай
знают побольше. А то эти волшебники да царевны... Счас какая-то и жизнь-то
не такая. Тут такие есть волшебники, что...
-- Да, тут есть волшебники... Целые змеи-горынычи! -- засмеялся Федор.
-- Не говоря уж про бабу-ягу: что ни бабочка, то баба-яга. Мы твою-то
не разбудим? Громко-то...
-- Бабу-ягу-то? -- хохотнул опять Федор. -- Ничего. У меня, Егор, даже
не баба-яга, -- сбавил он в голосе, -- у меня нормальная тряпошница,
мещанка. Но так мне, седому дураку, и надо! Знаешь... -- Федор заикнулся
было про какую-то свою тайну тоже, но безнадежно махнул рукой и не стал
говорить. -- Ладно, чего там.
Егора опять поразило, как не похож этот Федор на того, напористого,
властного, каким он бывал на людях, на своих стройках...
-- Что-то все же томит тебя, братец, -- сказал Егор. -- Давай уж...
может, и помогу каким словом.
-- Да ничего, -- смутился Федор. И чтоб скрыть смущение, потянулся
опять к сигаретам. -- Я и так что-то сегодня... Размяк что-то с тобой. Все
нормально, Егорша. Все хорошо, -- помолчал, глядя в стол, потом тряхнул
сивой головой, с усталой улыбкой посмотрел на брата, еще раз сказал: -- Все
хорошо. Хорошо, что приехал... Правда. Я, знаешь, что-то часто стал
отца-покойника во сне видеть. То мы с ним косим, то будто на мельнице...
Старею, что ли. Старею, конечно, что же делаю. Коней еще часто вижу... Я
любил коней.
-- Стареем, -- согласился Егор.
-- Давай-ка... за память светлую наших родителей, -- Федор наполнил
два хрустальных патрончика коньяком. -- Мы ведь тоже уже... завершаем свой
круг... А? -- Федор, словно пораженный этой мыслью, такой простой, такой
понятной, так и остался сидеть некоторое время с рюмкой в руке -- смотрел
сперва на брата, потом опять в стол, в стол смотрел пристально, даже как
будто сердито. Очнулся, качнул рюмочку, приглашая брата, выпил. -- Да, --
сказал, -- разворотил ты мне душу... А чем, не пойму. Наверно, правда,
устал за эти дни. Думал, никакая меня беда не согнет, а вот... Ну, ничего.
Ничего вообще-то не жаль! -- встряхнулся он и сверкнул из-под нависших
бровей своим неломким прямым взглядом. -- Жалко дочь малую. Но...
подпояшемся потуже и будем жить. Так? -- спросил брата, спросил, как
спрашивал многих других днем, на работе, на стройках своих -- спросил, чтоб
не слушать ответа, ибо все ясно. -- Так, Егорша, так. Ложись-ка сосни
часок-другой, а там и Верунька проснется. А я посижу пока тут с
бумажками... покумекаю. Да, -- вспомнил он, -- подскажи мне, чего бы такое
жене твоей купить? Подарок какой-нибудь...
-- Брось! -- сердито воскликнул Егор.
-- Чего брось? Мне счас будет звонить один... волшебник один... --
Федор искренне, от души засмеялся. -- Вот волшебник так волшебник! Всем
волшебникам волшебник, у него там всего есть... Чего бы? Говори.
-- Да брось ты! -- еще раз с сердцем сказал Егор. -- Что за глупость
такая -- подарки какие-то! К чему?
Федор с улыбкой посмотрел на брата, кивнул согласно головой.
-- Ладно. Иди поспи. Там постель тебе приготовлена... Иди.
Егор тихонько прокрался в одну из комнат, разделся, присел на край
дивана, который был застелен свежими простынями... Посидел. Огляделся...
Посмотрел на окно -- форточка открыта. Достал из кармана папиросы, закурил.
Курил и стряхивал пепелок в ладошку. Спать не хотелось.
Вошел в комнату Федор.
-- Слушай, -- сказал он, -- у меня чего-то серьезно душа затревожилась
-- наговорил тут тебе всякой всячины... Подумаешь бог знает что. А? --
Федор улыбнулся. Присел рядом на диван. И даже по спине братца хлопнул
весело. -- У меня все хорошо. Все хорошо, я тебе говорю! Чего смотришь-то
так?
-- Как? Ничего... Я ничего не думаю. Что ты?
-- Да смотришь как-то... вроде жалеешь.
-- Ну, парень! -- воскликнул Егор. -- Ты что?
-- Ну, тогда ладно. Поспи, поспи маленько, а то ведь не спал небось в
самолете-то? Поспи.
-- Ладно, -- сказал Егор. -- Посплю. Покурю вот и лягу.
-- Мгм, -- Федор ушел.
Егор осторожненько стряхнул пепел в ладошку, склонился опять локтями
на колени и опять задумался. Спать не хотелось.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Капроновая елочка

Двое стояли на тракте, ждали попутную машину. А машин не было. Час
назад проехали две груженые -- не остановились. И больше не было. А через
восемь часов -- Новый год.
Двое, отвернувшись от ветра, топтались на месте, хлопали рукавицами...
Было морозно.
-- Кхах!.. Не могу больше, -- сказал один. -- Айда греться, ну ее к
черту все. Что теперь, подыхать, что ли?
Метрах в двухстах была чайная, туда они и направились.
Впереди, припадая на одну ногу, шагал тот, который предложил идти
греться. При своей хромоте он шел как-то очень аккуратно, ловко, ладно.
Следом, заложив руки за спину, вышагивал мужик метра в два с лишним.
Шагавший впереди то и дело оглядывался на тракт; второй сосредоточенно
смотрел себе под ноги. Оба были из одной деревни, из Буланова, оба утром
приехали в город по своим делам и договорились вместе уехать. Тот, что
пониже, работал кладовщиком в Булановской РТС, другой -- кузнецом в той же
РТС. Кладовщика звали Павлом. Большого мужика -- Федором.
-- Я думаю, их совсем седня не будет, -- сказал Павел. -- Под Новый год
ни один дурак никуда не поедет.
Федор промолчал.
В чайной было тепло и пусто.
Павел прошел к стойке. Федор для приличия обмахнул рукавицей валенки и
тоже прошел к стойке.
-- Налей по сто пятьдесят, -- сказал Павел.
-- Все еще не уехали? -- без всякого интереса спросила буфетчица. (Они
уже разок приходили греться.)
-- Не уехали. Новый год с тобой встречать будем. Согласная? --
поинтересовался Павел.
Молодая толстая буфетчица налила два по сто пятьдесят, отрезала два
куска хлеба и только после этого ответила:
-- Много таких желающих найдется.
Павел сдвинул шапку на затылок, весело посмотрел на буфетчицу, сказал
неопределенно:
-- Да-а...
Выпили. Присели к столику, молча ели хлеб, макая его в солонку.
Вошел еще один посетитель, представительный мужчина в козлиной дохе, в
новых негнущихся валенках, в папахе.
Сказал громко:
-- С приближающимся! -- У него, видно, было хорошее настроение.
Никто ему не ответил.
Мужчина подошел к стойке, расстегнул доху.
-- Сто грамм, голубушка, и чего-нибудь... -- вытянул шею, разглядывая
полки. -- Чего-нибудь на зубок.
Павел толкнул коленом Федора, показал глазами на представительного
мужчину. Федор кивнул. Этого человека они знали. Жила в их деревне одинокая
вдова Нюра Чалова, добрая, приветливая баба. И вот этот самый человек ездил
к ней из города по праздникам и в выходные дни. В городе у него была семья,
дети, двое, кажется. Нюра знала это, но почему-то отказать не могла --
принимала. Все жалели Нюру, а этого гуся осуждали.
Мужчина выпил водку, смачно крякнул и подсел с бутербродом к столику.
-- Тоже ехать?
-- Мгм.
-- Нету машин?
-- Мгм, -- односложно отвечал Павел, в упор разглядывая мужчину.
-- А что делать?
-- ???
-- Черт... Мне надо срочно в Буланово добраться. Что же делать-то?
Павел, продолжая нескромно разглядывать ухажера, спросил:
-- Что, живешь там?
-- Да нет... -- Мужчине стало жарко, он приспустил с плеч доху. Павел
увидел у него во внутренних карманах две бутылки водки. -- В гости еду.
-- Понятно, -- значительно сказал Павел.
-- Как же добираться-то будем? -- сокрушался мужчина. -- А вам не в
Буланово?
-- Пешком, -- решительно сказал Павел, отвлекаясь от ухажера. -- Я
думаю, надо идти, Федор. А то прокукуем тут... А?
Федор задумчиво жевал.
-- Вы тоже в Буланово? -- еще раз спросил мужчина. Опять ему не
ответили.
-- Пойдем бором, часа через четыре дома будем. Дорогу я знаю.
-- Сколько километров? -- все пытался влезть в разговор мужчина. И
опять на него не обратили внимания.
-- Как, Федор?
-- Пошли. -- Федор поднялся.
-- Так вы тоже в Буланово? Или куда?
-- В Буланово, -- сердито ответил Павел.
-- Черт возьми совсем! -- Мужчина потрогал в раздумье гладко выбритый,
круглый, как пятка, подбородок. -- Что же делать-то? Совсем не идут машины?
-- Попробуй подожди, может, тебе повезет.
Павел с Федором пошли из чайной. Мужчина смотрел им вслед тоскливым
взглядом.
-- К Нюрке опять собрался, -- сказал Павел, когда вышли на улицу. --
Водка в карманах... Гад.
Федор сплюнул на снег, надвинул поглубже шапку.
-- Всыпать разок хорошенько -- перестанет ходить, -- сказал он.
Помолчал и добавил: -- Нюрку только жалко.
-- Она тоже хороша!.. Знает же, что у него семья, дети!..
-- Та-а... чо ты ее осуждаешь? Ихное дело... слабые они. А он, видно,
приласкал.
Отошли от чайной далеко уже, когда услышали сзади возглас:
-- Э-э!
Их догонял ухажер.
-- Ты глянь! -- изумился Павел. -- Идти хочет.
Федор ничего не сказал и не сбавил шага.
-- Пошли!.. Иду с вами! -- объявил ухажер таким тоном, точно он кого-то
очень обрадовал этим своим решением.
Пошли втроем.
Окраина городка точно вымерла. Злой ветер загнал все живое под крыши, к
камелькам. Под ногами путников громко взыкала мерзлая дорога.
-- Я седня на заводе разговор слыхал: в девятьсот восьмом году не
метеор в тайгу упал, а люди какие-то к нам прилетали. С другой планеты, --
заговорил Павел, обращаясь к Федору.
-- Ерунда все это, -- авторитетно заявил ухажер. -- Фантазия.
-- Что-то у них испортилось, и произошел взрыв -- малость не долетели,
-- продолжал Павел, не обращая внимания на замечания ухажера. -- Как
считаешь, Федор?
-- А я откуда знаю?
-- По-моему, люди были, -- сам с собой стал рассуждать Павел. --
Что-нибудь не рассчитали... Могло горючего не хватить.
-- Сказки, -- уверенно сказал ухажер. -- Народу лишь бы поболтать,
выдумывают всякие теории.
Павел обернулся к нему.
-- Есть поумнее нас с тобой. Понял?
Ухажер не понял.
-- Ну и что?
-- А то, что не надо зря вякать. "Сказки"...
Ухажер, глядя сверху на Павла, снисходительно усмехнулся.
-- Верь, верь, мне-то что.
-- Каждый из себя ученого корчит... -- Павел сердито высморкался. --
Расплодилось ученых: в собаку кинь -- в ученого попадешь.
Ухажер опять усмехнулся и посмотрел на Федора. И ничего не сказал.
Замолчали. Под ногами тонко пела дорога: взык-взык, взык-взык... Ветер
маленько поослаб.

Вышли за город. Остановились закурить.
-- Теперь так: этот лесок пройдем, спустимся в лог, пройдем логом --
ферма Светлоозерская будет. От той фермы дорога повернет вправо, к реке...
Там пасека попадется. А там километров шесть -- и Буланово, -- объяснил
Павел.
Пошли.
-- А ты чего в городе делаешь? -- спросил вдруг Федор, оглянувшись на
ухажера.
-- Как?
-- Где работаешь-то?
-- А? По снабжению. -- Ухажер расправил плечи, весело посмотрел вперед.
Положительно у него были хороши дела. Он радовался предстоящей встрече.
-- Воруешь? -- поинтересовался Павел.
-- Зачем? -- Снабженец не обиделся. -- Кто ворует, тот в тюрьме сидит.
А я, как видишь, вольный человек.
-- Значит, умеешь.
-- А к кому в гости идешь? -- опять спросил Федор.
Снабженец ответил не сразу и неохотно.
-- Так... к знакомым.
-- Сколько ты, интересно, получаешь в месяц? -- Павла взволновал
вопрос: ворует этот человек или нет?
-- Девятьсот восемьдесят. По-старому конечно.
-- А семья какая?
-- Четверо со мной.
-- Жена работает?
-- Нет.
-- Давай считать, -- зловеще сказал Павел. -- Двое ребятешек -- обуть,
одеть: пару сот уходит в месяц? Уходит. Жена... тоже небось принарядиться
любит: клади две сотни, а то и три. Пятьсот? Себе одеться -- двести.
Семьсот?.. А то и все девятьсот: выпить тоже, как видно, не за ворот льешь.
Так? На пропитанье клади пять-шесть сот -- сколько выходит? А ты одет-то вон
как -- одна доха небось тыщи две с половиной...
-- Две семьсот, -- не без гордости поправил снабженец.
-- Вот!
-- Уметь надо жить, дорогой товарищ. А это последнее дело: увидел, что
человек хорошо живет, -- значит, ворует. Легче всего так рассуждать.
-- А где же ты берешь-то?!
-- Уметь надо, я говорю. И без воровства умные люди крепко живут.
Голову надо иметь на плечах.
Павел махнул рукой. И замолчал.

Прошли лесок. Остановились еще закурить. -- Половинку прошли, -- сказал
довольный Павел и похлопал себя руками по бокам. -- Счас там пельмешки
заворачивают!.. Водочка в сенцах стоит, зараза. С морозца-то так оно это
дело пойдет! Люблю празднички, грешная душа.
-- А чего ты без жены в гости поехал? -- спросил Федор, глядя на
снабженца спокойно и презрительно.
Тот нехорошо прищурился, окинул громадного Федора оценивающим взглядом,
сказал резко:
-- А твое-то какое дело? -- Он, видно, стал догадываться, куда клонит
Федор. -- Что тебе до моей жены?
Федор и Павел удивленно посмотрели на своего попутчика: как-то он
очень уж просто и глупо разозлился. Павел качнул головой.
-- Не глянется.
-- Мне до твоей жены нету, конечно, дела, -- вяло согласился Федор. --
Интересно просто.
Пошли дальше.
Прошли еще километра три-четыре, прошли лог, свернули вправо.
Стало быстро темнеть. И вместе с темнотой неожиданно потеплело. Небо
заволоклось низкими тучами. Подозрительно тихо сделалось.
-- Чувствуете, товарищи? -- встревоженно сказал снабженец.
-- Чувствуем! -- насмешливо откликнулся Павел; они с Федором шли
впереди.
Еще прошли немного.
Федор остановился, выплюнул на снег окурок, спокойно, ни к кому не
обращаясь, сказал:
-- Счас дунет.
-- Твою мать-то, -- заругался снабженец и оглянулся кругом -- было
совсем темно. И все та же зловещая давила тишина.
-- Успеем, -- сказал Павел. -- Поднажмем малость.
Федор двинулся вперед. За ним -- Павел и снабженец.
-- А если не успеем? -- спросил снабженец. -- А?
-- Отстань, ну тя! -- обозлился Павел. -- Трухнул уже?
Пошел снег. Поначалу сыпал сухой и мелкий, потом повалил густо,
хлопьями. Все пространство от земли до неба наполнилось тихим шорохом.
Так продолжалось недолго. Стал дергать нехолодный ветер, и с каждым
разом порывы его крепчали.
Через десять минут вверху загудело.
-- Так, -- сказал снабженец, останавливаясь. Но оба его спутника молча
продолжали идти вперед. Снабженец догнал их.
Ветер сперва кружил: то в спину толкал, то с боков. Потом наладился
встречный -- в лоб. В ушах засвистело, в лицо полетели тысячи маленьких
холодных пуль.
Дорогу перемело; ноги то и дело вязли в сугробе. Павел раза три отбегал
в сторону, пропадая во тьме. Появлялся и кричал бодро:
-- Верно идем!
А идти становилось все труднее. Ветер ревел, бил людей холодными
мокрыми ладонями, пытался свалить с ног. Вверху нечто безобразно огромное,
сорвавшееся с цепей, бесновалось, рыдало, выло...
Снабженец путался в длинной дохе, падал. Один раз упал и потерял
рукавицу.
-- Э-э! -- заорал он, ползая в снегу -- Подождите!
К нему подошел Федор. Долго вместе искали рукавицу. Нашли. Федор помог
снабженцу подняться.
Павел топтался на снегу кругами -- хотел понять: на дороге они или
сбились.
-- Где же пасека-то твоя?! -- не скрывая раздражения, крикнул
снабженец.
-- Будет и пасека! Все будет... -- ответил Павел. -- Терпение! -- Он
надолго пропал в темноте.
Федор и снабженец стояли рядом, спинами к ветру.
-- Трепач он, -- сказал снабженец.
Федор повернул к нему голову.
-- Я говорю, сбился он! -- повторил снабженец.
Федор промолчал. Он знал это.
Неожиданно рядом появился Павел.
-- Так, братики!.. -- Он коротко и невесело хохотнул. -- Маленько
того... заблудились!
-- Как? -- спросил снабженец.
-- Но я направление примерно знаю. Надо идти.
-- Как заблудились?! -- опять спросил снабженец.
-- "Как! Как!" -- озверел Павел. -- Пасека должна быть, а ее нету, вот
как! Заладил, блохастый!
-- Ты что, смеешься, что ли?
-- Пошли! -- скомандовал Павел. -- Главное, идти, не стоять. Я
направление знаю: на ветер надо идти.
Федор послушно двинулся вперед -- на ветер.
-- Да куда идти?! Куда идти?! -- перекрывая вой ветра, заорал
снабженец. -- Вы что, маленькие, что ли?!
Ему не ответили. Двое удалялись от него. Он догнал их, схватился за
полушубок Федора, быстро заговорил:
-- Надо счас в снег зарыться, переждать!.. Я слышал, так делают. Мы же
пропадем иначе. Выбьемся из сил и пропадем! Он же не знает, куда идти!..
Федор, не оборачиваясь, крикнул:
-- Ничо, шагай!
С полчаса медленно, с отчаянным злым упорством шли навстречу ветру,
проваливаясь по колено в снег.
Ветер неистовствовал.
Павел остановился наконец, долго соображал, бессмысленно вглядываясь в
ревущую тьму.
-- Ну?! -- крикнул Федор.
-- Придется выходить на тракт. На деревню можем не попасть -- ни черта
не видно! Сворачиваем! -- распорядился он.
-- Сволочь! -- громко сказал снабженец.
Это услышали; Павел повернулся и пошел было к нему, но Федор подтолкнул
его вперед.
-- Дерьмо собачье, -- проворчал Павел.
Опять трое, перегнувшись пополам, медленно побрели по целику. Ветер
теперь бил слева. Еще прошло какое-то время.
-- Я больше не могу! -- заявил снабженец. -- Все!
Остановились.
-- Как это не можешь? -- спросил Павел.
-- Не могу! Ясно?.. -- Снабженец глотнул ветра, закашлялся. -- Надо
же... кха-кха-кха!.. Надо ж понимать, идиоты! Никуда нам не выйти! -- Он сел
на снег и согнулся в новом приступе кашля. -- Я зароюсь в снег и пережду.
К нему подошел Павел. Склонился.
-- Идти надо, чего ты слюни-то распустил! Куда зароешься, дура
сырая?.. Замерзнешь тут, как кочерыжка, и все. Он на сутки зарядил, не
меньше. Идти надо!
-- - Уйди от меня, трепач! -- взвизгнул снабженец и заматерился.
Павел облапил его, стал поднимать.
-- Пойде-ешь!.. Как Исусик пойдешь у меня, ухажер сучий. Я те
зароюсь...
Снабженец отчаянно упирался, хрипло, всхлипами дышал... Плюнул в лицо
Павлу.
-- Гад! Завел!..
Павел развернулся и навесил снабженцу в челюсть. Тот упал в снег.
Федор, стоявший до этого в сторонке, подошел к ним, оттолкнул Павла. Взяв
снабженца за грудки, поднял.
-- Кому сказано: идти! А то, если я разок вмажу, от тебя одна доха
останется. Шагай!
Снабженец покорно пошел.
-- Погоди, -- сказал Федор. -- Давай твою доху, а сам надевай мой
полушубок -- легче будет.
Снабженец молча снял доху, надел легкий, удобный в ходьбе полушубок.
Павел вышел вперед... И опять пошли.
Часа в четыре ночи Павел остановился, расстегнул полушубок, вытряхнул
из-за пазухи снег, сказал без особой радости:
-- Буланово -- собак слышно. -- Он устал смертельно.
Постучались в крайнюю избу.
Их спросили из-за двери, кто они, откуда... Павел назвал себя, Федора.
Им сказали, что не знают таких. Павел заорал:
-- Вы что, с ума там посходили?! Люди подыхают, а они допрос учинили!
-- Вышибай дверь, -- робко и устало посоветовал снабженец.
Их впустили.
В избе выяснилось: это не Буланово, а зверосовхоз "Маяк".
Павел аж присвистнул.
-- Какого кругаля дали!
Снабженец осторожно отряхивался у порога. Федор снял доху, повесил на
стену. Снабженец снял ее, вынес в сенцы и там долго отряхивал с нее снег.
-- Водки теперь, конечно, не достать? -- спросил Павел.
-- Какая водка! -- воскликнул хозяин, зевая и кутаясь в одеяло -- в
избе выстыло. Из-за его спины выглядывала недовольная заспанная жена. -- Я
б счас сам с удовольствием похмелился.
-- Ну, нет так нет. На нет, говорят, и спроса нет, -- грустно
согласился Павел.
Снабженец долго устраивал доху на вешалку, потом присел на припечье.
-- Давай спать, Федор, -- сказал Павел. -- Небось не простынем.
Они расстелили на полу полушубки, легли, не раздеваясь.
Хозяин дал им укрыться свой тулуп.
Снабженец залез на печку.
Погасили свет.
-- Стретили Новый год, -- вздохнул Павел. -- Язви тя в душу.
Буран колотил по крыше дома. В печной трубе тоскливо завывало. Во
дворе, под окнами, скулила собака. Громко хлопали ворота -- когда входили,
забыли их закрыть.
-- Ворота-то... черти вы такие, -- сказал хозяин. -- Расхлещет теперь.
Пришельцы промолчали -- никому не хотелось идти закрывать ворота.
Минут десять лежали тихо.
-- Слышь, на печке! -- строго сказал Павел. -- У тебя есть водка. В
карманах, в дохе. Я видел вчера. Мы же отдадим тебе...
-- Была, -- откликнулся негромко снабженец. -- Потерял я ее. Выронил.
Павел повернулся на бок и затих.
С печки послышалось ровное посапывание. Павел неслышно поднялся,
подошел к дохе снабженца и стал шарить по карманам -- искал водку. Водки
действительно не было. В одном кармане он наткнулся на какой-то странный
колючий предмет. Павел вытащил его, зажег спичку -- то была маленькая
капроновая елочка, увешанная крошечными игрушечками. Елочка была мокрая и
изрядно помятая у основания. У крестовинки прикреплена бумажка, и на ней
написано печатными буковками: "Нюсе, моей голубушке. От Мити".
-- Положь на место, -- сказал вдруг снабженец с печки.
Павел положил елочку в карман дохи, лег.
-- К Нюрке опять пошел? -- спросил он.
-- Не твое дело.
-- "Митя", -- передразнил Павел. -- Какой же ты Митя? Ты уж, слава те
Господи, целый Митька.
-- Огурцов Укроп Помидорыч, -- зачем-то сказал Федор. И хмыкнул.
-- До чего ушлый народ! -- возмутился Павел. -- Залезет вот такой гад в
душу с разными словами -- и все, и полный хозяин там...
-- Пошли вы к черту! -- громко сказал снабженец. -- Чего вы
злитесь-то, как собаки?
-- Да хватит вам, -- заворчал хозяин. -- Нашли время разговаривать.
Дайте доспать нормально.
Замолчали.
Хозяин через три минуты захрапел.
-- А то злятся все, как собаки, -- сказал снабженец с печки. -- Не
глянется, что лучше вас живу?
Павел и Федор не сразу нашлись, что на это ответить.
-- Закрой варежку, -- сказал наконец Павел. -- Ворюга.
-- Ты меня поймал, чтоб так говорить? -- повысил голос снабженец.
Чувствовалось, что он привстал.
-- Я тебя по походке вижу.
-- Нет, ты поймал меня?
-- Сдался ты мне -- ловить тебя. А от Нюрки тебя, поганца, отвадим,
заранее говорю. Придешь седня, мы там поговорим.
-- Да какое ваше дело?! -- почти закричал снабженец.
Проснулся хозяин.
-- Ну, ребята, -- сердито заговорил он, -- пустил вас как добрых людей,
так вы теперь соснуть не даете. Чего вы орете-то? Что, дня не хватает для
разговоров ваших дурацких?
Замолчали.
Долго лежали так.
-- Как собаки накинутся... -- шепотом сказал снабженец.
-- Гад, -- тоже шепотом сказал Павел. -- "Милой голубушке..." Голубчик
нашелся. Я тя седня в деревне приголублю.
Федор хохотнул в рукав.
-- Мужики, у вас совесть есть или нету? -- совсем зло сказала хозяйка.
-- Вы что?!
-- Все, спим, -- серьезно сказал Павел. -- Давай спать, Федор.
Скоро все заснули,

К утру буран улегся.
Павел с Федором проспали; снабженца в избе уже не было.
-- Ушел, -- сказал хозяин.
Выпили с хозяином две бутылки водки и пошли навеселе в Буланово.
Двенадцать километров отшагали незаметно.
В Буланове завернули еще в чайную, еще подкрепились... Совсем хорошо
стало на душе.
-- Пошли к Нюрке зайдем? -- предложил Павел. -- Поглядим на их...
-- Пошли, -- согласился Федор.
-- Мне все же охота поговорить с им, -- не терпелось Павлу -- Доху
надел... Сука! А я полушубок не мог взять: по шестьдесят восемь рублей
привозили, не мог занять ни у кого. А что я, хуже его работаю?! -- Павел
кричал и размахивал руками. -- Что я, хуже его?!
Федор молчал.

Нюра ждала гостей... Только не этих. Сидела в прибранной избе --
нарядная, хорошая. Стол был застелен камчатной скатертью; на нем стоял
начищенный самовар -- и все пока, больше ничего. В избе было празднично.
-- А где он? -- сразу спросил Павел.
-- Кто?
-- Этот гусь... В дохе-то?
Нюра покраснела.
-- Никого здесь нету. Вы чего?
-- Не пошел, -- сказал Федор. -- Он обратно в город уехал.
-- А-а... струсил! -- Павел был доволен. Стал рассказывать Нюре: --
Шли ночью с твоим... ухажером. Елочку тебе нес, гад такой. И главное,
написал: "От голубчика Мити". Я говорю: если, говорю, я тебя еще раз увижу у
Нюрки, ноги повыдергаю. Ты, говорю, недостойный ее! Ты же так ездишь --
лишь бы время провести, а ей мужа надо. Да не такого мозгляка, а хорошего
мужика! -- Не замечал Павел, как меняется в лице Нюра, слушая его. -- А ты
гони его, если он еще придет! Гони метлой поганой! Митя мне, понимаешь...
Федор смотрел на Нюру. Молчал.
-- Спасибо, Павел, -- сказала Нюра.
-- Ты мне скажи, когда он придет...
-- Спасибо тебе. Позаботился. А то сидишь одна -- и никому-то до тебя
нету дела. А ты вот пришел... позаботился... -- Нюра отвернулась к окну,
кашлянула.
-- А чего? -- не понял Павел.
-- Ничего. Спасибо... -- Голос Нюры задрожал. Она вытерла уголком
платка слезы.
-- Пошли, -- сказал Федор.
-- А ты чего, Нюр? -- все хотел понять Павел.
-- Пошли, -- опять сказал Федор. И подтолкнул Павла к двери. Вышли.
-- А чего она?
-- Зря, -- сказал Федор. -- Не надо было.
-- Чего она, обиделась, что ли?
Федор не ответил.
-- Ей же, понимаешь, делаешь лучше, она -- в слезы. Бабье!
-- Трепесся много, -- сказал Федор. -- Как сорока на колу. У вас все в
роду трепачи были. Балаболки.
-- А ты-то чо? -- Павел приостановился от неожиданности.
Федор как шагал, так продолжал шагать.
-- Федор! -- крикнул Павел. -- Пошли, у меня пара бутылок дома есть.
Пошли?
Федор свернул в свой переулок -- не оглянулся.
Павел постоял еще немного в раздумье. Плюнул в сердцах и тоже пошел
домой.
-- Пошли вы все!.. Им же, понимаешь, лучше делаешь, а они... строют из
себя. Я же виноват, понимаешь. Народ!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Классный водитель

Весной, в начале сева, в Быстрянке появился новый парень -- шофер
Пашка Холманский. Сухой, жилистый, легкий на ногу. С круглыми
изжелта-серыми смелыми глазами, с прямым тонким носом, рябоватый, с крутой
ломаной бровью, не то очень злой, не то красивый. Смахивал на какую-то
птицу.
Пашка был родом из кержаков, откуда-то с верхних сел по Катуни, но
решительно ничего не усвоил из старомодного неповоротливого кержацкого
уклада.
В Быстрянку он попал так.
Местный председатель колхоза Прохоров Ермолай возвращался из города на
колхозном "газике". Посреди дороги у них лопнула рессора. Прохоров, всласть
наругавшись с шофером, стал голосовать попутным машинам. Две не
остановились, а третья, полуторка, притормозила. Шофер откинул дверцу
-- Куда?
-- До Быстрянки.
-- А Салтон -- это дальше или ближе?
-- Малость ближе. А что?
-- Садись до Салтона. Дорогу покажешь.
-- Поехали.
Шофер сидел, откинувшись на спинку сиденья; правая рука -- на штурвале,
левая -- локтем -- на дверце кабины. Смотрел вперед, на дорогу, задумчиво
щурился.
Полуторка летела на предельной скорости, чудом минуя выбоины. С одной
встречной машиной разминулись так близко, что у председателя дух захватило.
Он посмотрел на шофера: тот сидел как ни в чем не бывало, щурился.
-- Ты еще головы никогда не ломал? -- спросил Прохоров.
-- А?.. Ничего. Не трусь, дядя. Главное в авиации что? -- улыбнулся
шофер. Улыбка простецкая, добрая.
-- Главное в авиации -- не трепаться, по-моему.
-- Нет, не то. -- Парень совсем отпустил штурвал и полез в карман за
папиросами. Его, видно, забавляло, что пассажир трусит.
Прохоров стиснул зубы и отвернулся.
В этот момент полуторку основательно подкинуло. Прохоров инстинктивно
схватился за дверцу. Свирепо посмотрел на шофера.
-- Ты!.. Авиатор!
Парень опять улыбнулся.
-- Уважаю скорость, -- признался он.
Прохоров внимательно посмотрел в глаза парню: парень чем-то нравился
ему.
-- Ты в Салтон зачем едешь?
-- В командировку.
-- На сев, что ли?
-- Да... помочь мужичкам надо.
Хитрый Прохоров некоторое время молчал. Закурил тоже. Он решил
переманить шофера в свой колхоз.
-- В сам Салтон или в район?
-- В район. Деревня Листвянка... Хорошие места тут у вас.
-- Тебя как зовут-то?
-- Меня-то? Павлом. Павел Егорыч.
-- Тезки с тобой, -- сказал Прохоров. -- Я тоже по батьке Егорыч.
Поехали ко мне, Егорыч?
-- То есть как?
-- Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя.
Я тоже председатель. Листвянка -- это дыра, я тебе должен сказать. А у нас
деревня...
-- Что-то не понимаю: у меня же в командировке сказано...
-- Да какая тебе разница?! Я тебе дам такой же документ... что ты
отработал на посевной -- все честь по чести. А мы с тем председателем
договоримся. За ним как раз должок имеется. А?
-- Клуб есть? -- спросил Пашка.
-- Клуб? Ну как же!
-- Сфотографировано.
-- Что?
-- Согласен, говорю! Пирамидон.
Прохоров заискивающе посмеялся.
-- Шутник ты... (Один лишний шофер да еще с машиной на посевной -- это
пирамидон, да еще какой!) Шутник ты, Егорыч.
-- Стараюсь. Значит, клубишко имеется?
-- Имеется, Паша. Вот такой клуб -- бывшая церковь!
-- Помолимся, -- сказал Пашка.
Оба -- Прохоров и Пашка -- засмеялись.
Так попал Павел Егорыч в Быстрянку.
Жил Пашка у Прохорова. Быстро сдружился с хозяйкой, женой Прохорова,
охотно беседовал с ней вечерами.
-- Жена должна чувствовать! -- утверждал Пашка, с удовольствием
уписывая жирную лапшу с гусятиной.
-- Правильно, Егорыч, -- поддакивал Ермолай, согнувшись пополам,
стаскивая с ноги тесный сапог. -- Что это за жена, которая не чувствует?
-- Если я прихожу домой, -- продолжал Пашка, -- так? -- усталый,
грязный -- то-се, я должен первым делом видеть энергичную жену. Я ей,
например: "Здорово, Маруся!" Она мне весело: "Здорово, Павлик! Ты устал?"
-- А если она сама, бедная, наработается за день, то откуда же у нее
веселье возьмется? -- замечала хозяйка.
-- Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: пирамидон. И
меня потянет к другим. Верно, Егорыч?
-- Абсолютно! -- поддакивал Прохоров.
Хозяйка притворно сердилась и называла всех мужиков охальниками.
В клубе Пашка появился на второй день после своего приезда. Сдержанно
веселый, яркий: в бордовой рубахе с распахнутым ворогом, в хромовых
сапогах-вытяжках, в военной новенькой фуражке, из-под козырька которой
русой хмелиной завивался чуб.
-- Как здесь население... ничего? -- равнодушно спросил он у одного
парня, а сам ненароком обшаривал глазами танцующих: хотел знать, какое он
произвел впечатление на "местное население".
-- Ничего, -- ответил парень.
-- А ты, например, чего такой кислый?
-- А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? -- обиделся парень.
Пашка миролюбиво оскалился:
-- Я ваш новый прокурор. Порядки приехал наводить.
-- Смотри, как бы тебе самому не навели тут.
-- Ничего. -- Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать девушек
и ребят в зале.
Его тоже рассматривали.
Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое, недружелюбное
поначалу волновало его. Больше всего, конечно, интересовали девки.
Танец кончился. Пары расходились по местам.
-- Что за дивчина? -- спросил Пашка у того же парня; он увидел Настю
Платонову, местную красавицу.
Парень не захотел с ним разговаривать, отошел.
Заиграли вальс.
Пашка прошел через весь зал к Насте, слегка поклонился ей и громко
сказал:
-- Предлагаю на тур вальса!
Все подивились изысканности Пашки; на него стали смотреть с
нескрываемым веселым интересом.
Настя спокойно поднялась, положила тяжелую руку на сухое Пашкино плечо;
Пашка, не мигая, ласково смотрел на девушку.
Закружились.
Настя была несколько тяжела в движениях, ленива. Зато Пашка с ходу
начал выделывать такого черта, что некоторые даже перестали танцевать --
смотрели на него. Он то приотпускал от себя Настю, то рывком приближал к
себе и кружился, кружился... Но окончательно он доконал публику, когда,
отойдя несколько от Насти, но не выпуская ее руки из своей, пошел с
приплясом.
Все так и ахнули. А Пашка смотрел куда-то выше "местного населения" с
таким видом, точно хотел сказать: "Это еще не все. Будет когда-нибудь
настроение -- покажу кое-что. Умел когда-то".
Настя раскраснелась, ходила все так же медленно, плавно.
-- Ну и трепач ты! -- весело сказала она, глядя в глаза Пашке.
Пашка ухом не повел.
-- Откуда ты такой?
-- Из Москвы, -- небрежно бросил Пашка.
-- Все у вас там такие?
-- Какие?
-- Такие... воображалы.
-- Ваша серость меня удивляет, -- сказал Пашка, вонзая
многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных загадочных
глаз Насти.
Настя тихо засмеялась.
Пашка был серьезен.
-- Вы мне нравитесь, -- сказал он. -- Я такой идеал давно искал.
-- Быстрый ты. -- Настя в упор посмотрела на Пашку.
-- Я на полном серьезе!
-- Ну и что?
-- Я вас провожаю сегодня до хаты. Если у вас, конечно, нет
какого-нибудь другого хахаля. Договорились?
Настя усмехнулась, качнула отрицательно головой. Пашка не обратил на
это никакого внимания.
Вальс кончился.
Пашка проводил девушку до места, опять изящно поклонился и вышел
покурить с парнями в фойе.
Парни косились на него. Пашка знал, что так бывает всегда.
-- Тут поблизости забегаловки нигде нету? -- спросил он, подходя к
группе курящих.
Парни молчали, смотрели на Пашку насмешливо.
-- Вы что, языки проглотили?
-- Тебе не кажется, что ты здесь слишком бурную деятельность развил?
-- спросил тот самый парень, с которым Пашка говорил до танца.
-- Нет, не кажется.
-- А мне кажется.
-- Крестись, если кажется.
Парень нехорошо прищурился.
-- Выйдем на пару минут... потолкуем?
Пашка отрицательно качнул головой.
-- Не могу.
-- Почему?
-- Накостыляете сейчас ни за что... Потом когда-нибудь потолкуем.
Вообще-то чего вы на меня надулись? Я, кажется, никому еще на мозоль не
наступал.
Парни не ожидали такого поворота. Им понравилась Пашкина прямота.
Понемногу разговорились.
Пока разговаривали, заиграло танго, и Настю пригласил другой парень.
Пашка с остервенением растоптал окурок. Тут ему рассказали, что у Насти есть
жених, инженер из Москвы, и что, кажется, у них дело идет к свадьбе. Пашка
внимательно следил за Настей и, казалось, не слушал, что ему говорят.
Потом сдвинул фуражку на затылок, прищурился.
-- Посмотрим, кто кого сфотографирует, -- сказал он и поправил фуражку.
-- Где он?
-- Кто?
-- Инженеришка.
-- Его нету сегодня.
-- Я интеллигентов одной левой делаю.
Танго кончилось.
Пашка прошел к Насте.
-- Вы мне не ответили на один вопрос.
-- На какой вопрос?
-- Я вас провожаю сегодня до хаты?
-- Я одна дойду. Спасибо.
Пашка сел рядом с девушкой. Круглые кошачьи глаза его опять смотрели
серьезно.
-- Поговорим, как жельтмены.
-- Боже мой, -- вздохнула Настя, поднялась и пошла в другой конец зала.
Пашка смотрел ей вслед. Слышал, как вокруг него сочувственно
посмеивались. Он не чувствовал позора. Только стало больно под ложечкой.
Горячо и больно. Он тоже встал и пошел из клуба.

На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще прежнего: попросил у
Прохорова вышитую рубаху, перепоясал ее синим шелковым пояском с кистями,
надел свои диагоналевые синие галифе, бостоновый пиджак -- и появился в
здешней библиотеке. (Настя работала библиотекарем, о чем Пашка
заблаговременно узнал.)
-- Здравствуйте! -- солидно сказал он, входя в просторную избу,
служившую и библиотекой, и избой-читальней одновременно.
В библиотеке была только Настя, и у стола сидел молодой человек,
смотрел "Огонек".
Настя поздоровалась с Пашкой и улыбнулась ему, как старому знакомому.
Пашка подошел к ее столу и начал спокойно рассматривать книги -- на
Настю ноль внимания. Он сообразил, что парень с "Огоньком" и есть тот самый
инженер, жених Насти.
-- Почитать что-нибудь? -- спросила Настя, несколько удивленная тем,
что Пашка не узнал ее.
-- Да, надо, знаете...
-- Что хотите? -- Настя невольно перешла на "вы".
-- "Капитал" Карла Маркса. Я там одну главу не дочитал.
Парень отложил "Огонек" и посмотрел на Пашку.
Настя хотела засмеяться, но, увидев строгие Пашкины глаза, сдержала
смех.
-- Как ваша фамилия?
-- Холманский Павел Егорыч. Год рождения тысяча девятьсот тридцать
пятый, водитель-механик второго класса.
Пока Настя записывала все это, Пашка незаметно искоса разглядывал ее.
Потом оглянулся. Инженер наблюдал за ним. Встретились взглядами. Пашка
растерялся и... подмигнул ему.
-- Кроссвордами занимаемся?
Инженер не сразу нашелся что ответить.
-- Да... А вы, я смотрю, глубже берете.
-- Между прочим, Гена, он тоже из Москвы, -- сказала Настя.
-- Ну?! -- Гена искренне обрадовался. -- Вы давно оттуда? Расскажите
хоть, что там нового.
Пашка излишне долго расписывался в карточке. Молчал.
-- Спасибо, -- сказал он Насте. Подошел к столу швырнул толстый том,
протянул Гене руку. -- Павел Егорыч.
-- Гена. Очень рад!
-- Москва-то? -- переспросил Пашка, придвигая к себе несколько
журналов. -- Шумит Москва, шумит... -- И сразу, не давая инженеру
опомниться, затараторил: -- Люблю смешные журналы! Особенно про алкоголиков
-- так разрисуют всегда...
-- Да, смешно бывает. А вы давно из Москвы?
-- Из Москвы-то? -- Пашка перелистнул страничку журнала. -- А я там не
бывал сроду. Девушка меня с кем-то спутала.
-- Вы же мне вчера в клубе сами говорили! -- изумилась Настя.
Пашка глянул на нее.
-- Что-то не помню.
Настя посмотрела на Гену, Гена -- на Пашку.
Пашка разглядывал картинки.
-- Странно, -- сказала Настя. -- Значит, мне приснилось.
-- Бывает, -- согласился Пашка, продолжая рассматривать журнал. -- Вот
пожалуйста -- очковтиратель, -- сказал он, подавая журнал Гене. -- Кошмар!
Гена улыбнулся.
-- Вы на посевную к нам?
-- Так точно. -- Пашка оглянулся на Настю: та с интересом разглядывала
его. Пашка отметил это. -- Сыграем в пешки? -- предложил он инженеру
-- В пешки? -- удивился инженер. -- Может, в шахматы?
-- В шахматы скучно, -- сказал Пашка (он не умел в шахматы). -- Думать
надо. А в пешечки раз, два -- и готово.
-- Можно и в пешки, -- согласился Гена и посмотрел на Настю.
Настя вышла из-за перегородки и подсела к ним.
-- За фук берем? -- спросил Пашка.
-- Как это?
-- За то, что человек прозевает, когда ему надо рубить, берут пешку, --
пояснила Настя.
-- А-а... Можно брать. Берем.
Пашка быстренько расставил шашки на доске. Взял две, спрятал за спиной.
-- В какой?
-- В левой.
-- Ваша не пляшет. -- Ходил первым Пашка.
-- Сделаем так, -- начал он, устроившись удобнее на стуле: выражение
его лица было довольное и хитрое. -- Здесь курить, конечно, нельзя? --
спросил он Настю.
-- Нет, конечно.
-- По -- что? -- нятно! -- Пашка пошел второй. -- Сделаем некоторый
пирамидон, как говорят французы.
Инженер играл слабо, это было видно сразу. Настя стала ему
подсказывать. Он возражал против этого.
-- Погоди! Ну так же нельзя, слушай... зачем же подсказывать?
-- Ты же неверно ходишь!
-- Ну и что! Играю-то я.
-- Учиться надо.
Пашка улыбался. Он ходил уверенно, быстро.
-- Вон той, Гена, крайней, -- опять не стерпела Настя.
-- Нет, я не могу так! -- возмутился Гена. -- Я сам только что хотел
этой, а теперь не пойду принципиально.
-- А чего ты волнуешься-то? Вот чудак!
-- Как же мне не волноваться?
-- Волноваться вредно, -- встрял Пашка и подмигнул незаметно Насте.
Настя покраснела.
-- Ну и проиграешь сейчас! Принципиально.
-- Нет, зачем?.. Тут еще полно шансов сфотографировать меня, --
снисходительно сказал Пашка. -- Между прочим, у меня дамка. Прошу ходить.
-- Теперь проиграл, -- с досадой сказала Настя.
-- Занимайся своим делом! -- обиделся Гена. -- Нельзя же так в самом
деле. Отойди!
-- А еще инженер. -- Настя встала и пошла к своему месту.
-- Это уже... не остроумно. При чем тут инженер-то?
-- Боюсь ему понравиться-а, -- запела Настя и ушла в глубь библиотеки.
-- Женский пол, -- к чему-то сказал Пашка.
Инженер спутал на доске шашки, сказал чуть охрипшим голосом:
-- Я проиграл.
-- Выйдем покурим? -- предложил Пашка.
-- Пойдем.
В сенях, закуривая, инженер признался:
-- Не понимаю: что за натура? Во все обязательно вмешивается.
-- Ничего, -- неопределенно сказал Пашка. -- Давно здесь?
-- Что?
-- Я, мол, давно здесь живешь-то?
-- Живу-то? Второй месяц.
-- Жениться хочешь?
Инженер с удивлением глянул на Пашку.
-- На ней? Да. А что?
-- Ничего. Хорошая девушка. Она любит тебя?
Инженер вконец растерялся.
-- Любит?.. По-моему, да.
Помолчали. Пашка курил и сосредоточенно смотрел на кончик сигареты.
Инженер хмыкнул и спросил:
-- Ты "Капитал" действительно читаешь?
-- Нет, конечно. -- Пашка небрежно прихватил губами сигаретку -- в
уголок рта, сощурился, заложил ладони за поясок, коротким, быстрым
движением расправил рубаху. -- Может, в кинишко сходим?
-- А что сегодня?
-- Говорят, комедия какая-то.
-- Можно.
-- Только это... пригласи ее... -- Пашка кивнул на дверь библиотеки,
нахмурился участливо.
-- Ну а как же! -- тоже серьезно сказал инженер. -- Я сейчас зайду к
ней... поговорю...
-- Давай, давай!
Инженер ушел, а Пашка вышел на крыльцо, облокотился о перила и стал
смотреть на улицу.
... В кино сидели вместе все трое. Настя -- между инженером и Пашкой.
Едва только погасили свет, Пашка придвинулся ближе к Насте и взял ее за
руку. Настя молча отняла руку и отодвинулась. Пашка как ни в чем не бывало
стал смотреть на экран. Посмотрел минут десять и опять стал осторожно искать
руку Насти. Настя вдруг придвинулась к нему и едва слышно шепнула на ухо:
-- Если ты будешь распускать руки, я опозорю тебя на весь клуб.
Пашка моментально убрал руку.
Посидел еще минут пять. Потом наклонился к Насте и тоже шепотом сказал:
-- У меня сердце разрывается, как осколочная граната.
Настя тихонько засмеялась. Пашка опять начал искать ее руку. Настя
обратилась к Гене:
-- Дай я пересяду на твое место.
-- Загораживают, да? Эй, товарищ, убери свою голову! -- распорядился
Пашка.
Впереди сидящий товарищ "убрал" голову.
-- Теперь ничего?
-- Ничего, -- сказала Настя.
В зале было шумно. То и дело громко смеялись.
Пашка согнулся в три погибели, закурил и стал торопливо глотать
сладкий дым. В светлых лучах отчетливо закучерявились синие облачка. Настя
толкнула его в бок:
-- Ты что?
Пашка погасил папироску... Нашел Настину руку, с силой пожал ее и,
пригибаясь, пошел к выходу. Сказал на ходу Гене:
-- Пусть эту комедию тигры смотрят.
На улице Пашка расстегнул ворот рубахи, закурил. Медленно пошел домой.
Дома, не раздеваясь, прилег на кровать.
-- Ты чего такой грустный? -- спросил Ермолай.
-- Да так... -- сказал Пашка. Полежал несколько минут и вдруг спросил:
-- Интересно, сейчас женщин воруют или нет?
-- Как это? -- не понял Ермалай.
-- Ну как раньше... Раньше ведь воровали?
-- А-а! Черт его знает! А зачем их воровать-то? Они и так, по-моему,
рады, без воровства.
-- Это конечно. Я так просто, -- согласился Пашка. Еще немного
помолчал. -- И статьи, конечно, за это никакой нет?
-- Наверно. Я не знаю, Павел.
Пашка встал с кровати, заходил по комнате. О чем-то сосредоточенно
думал.
-- В жизни раз бывает восемна-адцать лет, -- запел он вдруг. -- Егорыч,
на -- рубаху. Сэнк-ю!
-- Чего вдруг!
-- Так. -- Пашка скинул вышитую рубаху Прохорова, надел свою. Постоял
посреди комнаты, еще подумал. -- Сфотографировано, Егорыч!
-- Ты что, девку какую-нибудь надумал украсть? -- спросил Ермолай.
Пашка засмеялся, ничего не сказал, вышел на улицу.
Была сырая темная ночь. Недавно прошел хороший дождь, отовсюду капало.
Лаяли собаки. Тарахтел где-то движок.
Пашка вошел в РТС, где стояла его машина.
Во дворе РТС его окликнули.
-- Свои, -- сказал Пашка.
-- Кто свои?
-- Холманский.
-- Командировочный, что ль?
-- Ну.
В круг света вышел дедун сторож, в тулупе, с берданкой.
-- Ехать, что ль?
-- Ехать.
-- Закурить имеется?
-- Есть.
Закурили.
-- Дождь, однако, ишо будет, -- сказал дед и зевнул. -- Спать клонит в
дождь.
-- А ты спи, -- посоветовал Пашка.
-- Нельзя. Я тут давеча соснул было, дак заехал этот...
Пашка прервал словоохотливого старика:
-- Ладно, батя, я тороплюсь.
-- Давай, давай. -- Старик опять зевнул.
Пашка завел свою полуторку и выехал со двора РТС.
Он знал, где живет Настя -- у самой реки над обрывом.
Днем разговорились с Прохоровым, и он показал Пашке этот дом. Пашка
запомнил, что окна горницы выходят в сад.
Сейчас Пашку волновал один вопрос: есть у Платановых собака или нет?
На улицах в деревне никого не было. Даже парочки попрятались. Пашка
ехал на малой скорости, опасаясь влететь куда-нибудь.
Подъезжая к Настиному дому, он совсем почти сбросил газ, вылез из
кабины. Мотор не заглушил.
-- Так, -- негромко сказал он и потер ладонью грудь: он волновался.
Света не было в доме. Присмотревшись во тьме, Пашка увидел сквозь голые
деревья слабо мерцающие темные окна горницы. Сердце Пашки громко
заколотилось.
"Только бы собаки не было".
Он кашлянул, осторожно потряс забор -- во дворе молчание. Тишина.
Каплет с крыши.
"Ну, Пашка... или сейчас в лоб получишь, или..."
Он тихонько перелез через низенький забор и пошел к окнам. Слышал сзади
приглушенное ворчание своей верной полуторки, свои шаги и громкую капель.
Весна исходила соком. Пахло погребом.
Пашка, пока шел по саду, мысленно пел песню про восемнадцать лет, одну
и ту же фразу: "В жизни раз бывает восемнадцать лет". Он весь день сегодня
пел эту песню.
Около самых окон под его ногой громко треснул сучок. Пашка замер.
Тишина. Каплет. Пашка сделал последние два шага и стал в простенке. Перевел
дух.
"Одна она тут спит или нет?" -- возник новый вопрос.
Он вынул фонарик, включил и направил в окно. Желтое пятно света
поползло по стенкам, вырывая из тьмы отдельные предметы: печка-голландка,
дверь, кровать... Пятно дрогнуло и замерло. На кровати кто-то зашевелился,
поднял голову -- Настя. Не испугалась. Легко вскочила и пошла к окну в одной
ночной рубашке. Пашка выключил фонарик.
Настя откинула крючки и раскрыла окно.
Из горницы пахнуло застойным сонным теплом.
-- Ты что? -- спросила она негромко. Голос ее насторожил Пашку --
какой-то отчужденный.
"Неужели узнала?" -- испугался он. Он хотел, чтобы его принимали пока
за другого. Он молчал.
Настя отошла от окна. Пашка включил фонарик. Настя прошла к двери,
закрыла ее плотнее и вернулась к окну. Пашка выключил фонарь.
"Не узнала. Иначе не разгуливала бы в одной рубахе".
Пашка услышал запах ее волос. В голову ударил горячий туман. Он
отстранил ее и полез в окно.
-- Додумался? -- сказала Настя слегка потеплевшим голосом.
"Додумался, додумался, -- думал Пашка. -- Сейчас будет цирк".
-- Ноги-то вытри, -- сказала Настя, когда Пашка влез в горницу и
очутился с ней рядом.
Пашка продолжал молчать. Обнял ее, теплую, мягкую. Так сдавил, что у
ней лопнула на рубашке какая-то тесемка.
-- Ох, -- глубоко вздохнула Настя, -- что ж ты делаешь? Шальной!..
Пашка начал ее целовать. И тут что-то случилось с Настей: она вдруг
вывернулась из его объятий, отскочила, судорожно зашарила рукой по стене,
отыскивая выключатель.
"Все. Конец". Пашка приготовился к самому худшему: сейчас она закричит,
прибежит ее отец и будет его фотографировать. Он отошел на всякий случай к
окну.
Вспыхнул свет. Настя настолько была поражена, что поначалу не
сообразила, что стоит перед посторонним человеком почти нагая.
Пашка ласково улыбнулся ей.
-- Испугалась?
Настя схватила со стула юбку и стала надевать. Надела, подошла к Пашке.
Не успел он подумать о чем-либо, как ощутил на левой щеке сухую горячую
пощечину. И тотчас такую же -- на правой.
Потом некоторое время стояли друг против друга, смотрели... У Насти от
гнева расцвел на щеках яркий румянец. Она была поразительно красива в эту
минуту.
"Везет инженеру", -- невольно подумал Пашка.
-- Сейчас же убирайся отсюда! -- негромко приказала Настя.
Пашка понял, что она не будет кричать -- не из таких.
-- Побеседуем, как жельтмены, -- заговорил Пашка, закуривая. -- Я
могу, конечно, уйти, но это банально. Это серость. -- Он бросил спичку в
окно и продолжал развивать свою мысль несколько торопливо, ибо опасался, что
Настя возьмет в руки какой-нибудь тяжелый предмет и снова предложит
убираться. От волнения Пашка стал прохаживаться по горнице -- от окна к
столу и обратно. -- Я влюблен, так. Это факт, а не реклама. И я одного
только не понимаю: чем я хуже этого инженера? Если на то пошло, я могу легко
стать Героем Социалистического Труда. Надо только сказать мне об этом. И
все. Зачем же тут аплодисменты устраивать? Собирайся и поедем со мной.
Будем жить в городе. -- Пашка остановился. Смотрел на Настю серьезно, не
мигая. Он любил ее, любил, как никого никогда в жизни еще не любил.
Она поняла это.
~ Какой же ты дурак, парень, -- грустно и просто сказала она. -- Чего
ты мелешь тут? -- Она села на стул. -- Натворил делов и еще философствует,
ходит. Он любит!.. -- Настя странно как-то заморгала, отвернулась. Пашка
понял: заплакала. -- Ты любишь, а я, по-твоему, не люблю? -- Настя резко
повернулась к нему -- в глазах слезы.
Она была на редкость, на удивление красива. И тут Пашка понял: никогда
в жизни ему не отвоевать ее. Всегда у него так: как что чуть посерьезнее,
поглубже -- так не его.
-- Чего ты плачешь?
-- Да потому, что вы только о себе думаете... эгоисты несчастные! Он
любит! -- Она вытерла слезы. -- Любишь, так уважай хоть немного, а не так...
-- Что же я такого сделал? В окно залез -- подумаешь! Ко всем лазят...
-- Не в окне дело. Дураки вы все, вот что. Тот дурак тоже... весь
высох от ревности. Приревновал ведь он к тебе. Уезжать собрался.
-- Как уезжать? Куда? -- Пашка понял, кто этот дурак.
-- Куда... Спроси его!
Пашка нахмурился.
-- На полном серьезе?
Настя опять вытерла ладошкой слезы, ничего не сказала. Пашке стало до
того жалко ее, что под сердцем заныло.
-- Собирайся! -- приказал он.
Настя вскинула на него удивленные глаза.
-- Поедем к нему. Я объясню этим московским фраерам, что такое любовь
человеческая.
-- Сиди уж... не трепись!
-- Послушайте, вы!.. Молодая, интересная... -- Пашка приосанился. --
Мне можно съездить по физиономии, так? Но слова вот эти дурацкие я не
перевариваю. Что значит -- не трепись?
-- Куда ты поедешь сейчас? Ночь глубокая...
-- Наплевать. Одевайся. На -- кофту! Пашка снял со спинки стула кофту,
бросил Насте. Настя поймала ее, поднялась в нерешительности.
Пашка опять заходил по горнице.
-- Из-за чего же это он приревновал? -- спросил он не без
самодовольства.
-- Танцевали... ему сказал кто-то. Потом в кино шептались. Он же дурак
набитый.
-- Что же ты не могла ему объяснить?
-- Нужно мне объяснять! Никуда я не поеду.
Пашка остановился.
-- Считаю до трех: раз, два... А то целоваться полезу!
-- Я те полезу! Что ты ему скажешь?
-- Я знаю что!
-- А я к чему там?
-- Надо.
-- Да зачем?
-- Я не знаю, где он живет. Вообще надо ехать. Точка.
Настя надела кофту, туфли.
-- Лезь. Я за тобой. Видел бы кто-нибудь сейчас...
Пашка вылез в сад, помог Насте. Вышли на дорогу.
Полуторка ворчала на хозяина.
-- Садись, ревушка-коровушка!.. Возись тут с вами по ночам.
Пашке эта новая нежданная роль нравилась.
Настя залезла в кабину
-- Меня, что ли, хотел увозить? На машине-то?
-- Где уж тут!.. С вами вперед прокиснешь, чем...
-- Ну до чего ты, Павел...
-- Что? -- строго спросил Пашка.
-- Ничего.
-- То-то. -- Пашка со скрежетом всадил скорость и поехал.
... Инженер не спал, когда Пашка постучал ему в окно.
-- Кто это?
-- Я.
-- Кто я?
-- Пашка. Павел Егорыч.
Инженер открыл дверь, впустил Пашку. Не скрывая удивления, уставился на
него.
Пашка кивнул на стол, заваленный бумагами.
-- Грустные стихи сочиняешь?
-- Я не понимаю, слушай...
-- Поймешь. -- Пашка сел к столу, отодвинул локтем бумаги. -- Любишь
Настю?
-- Слушай!.. -- Инженер начал краснеть.
-- Любишь. Значит, так: иди веди ее сюда -- она в машине сидит.
-- Где? В какой машине?
-- На улице. Ко мне зря приревновал: мне с хорошими бабами не везет.
Инженер быстро вышел на улицу, а Пашка, Павел Егорыч, опустил голову
на руки и закрыл глаза. Он как-то сразу устал. Опять некстати вспомнились
надоевшие слова: "В жизни раз бывает..." В груди противно заболело.
Вошли инженер с Настей.
Пашка поднялся. Некоторое время смотрел на них, как будто собирался
сказать напутственное слово.
-- Все? -- спросил он.
-- Все, -- ответил инженер.
Настя улыбнулась.
-- Вот так, -- сердито сказал Пашка. -- Будьте здоровы. -- Он пошел к
выходу.
-- Куда ты? Погоди!.. -- запротестовал инженер. Пашка, не оглянувшись,
вышел.

Уезжал Пашка из этой деревни. Уезжал в Салтон. Прохорову он подсунул
под дверь записку с адресом автобазы, куда просил прислать справку о том,
что он отработал честно три дня на посевной. Представив себе, как будет
огорчен Прохоров его отъездом, Пашка дописал в конце: "Прости меня, но я не
виноват".
Пашке было грустно. Он беспрерывно курил.
Пошел мелкий дождь.
У Игренева, последней деревни перед Салтоном, на дороге впереди
выросли две человеческие фигуры. Замахали руками.
Пашка остановился.
Подбежали молоденький офицер с девушкой.
-- До Салтона подбрось, пожалуйста! -- Офицер был чем-то очень доволен.
-- Садись!
Девушка залезла в кабину и стала вертеться, отряхиваться. Лейтенант
запрыгнул в кузов. Начали переговариваться, хохотали.
Пашка искоса разглядывал девушку -- хорошенькая, белозубая, губки
бантиком -- прямо куколка! Но до Насти ей далеко.
-- Куда это на ночь глядя? -- спросил Пашка.
-- В гости, -- охотно откликнулась девушка. И высунулась из кабины --
опять говорить со своим дружком. -- Саша? Саш!.. Как ты там?!
-- В ажуре! -- кричал из кузова лейтенант.
-- Что, дня не хватает? -- опять спросил Пашка.
-- Что? -- Девушка мельком глянула на него и опять: -- Саша? Саш!..
-- Все начисто повлюблялись, -- проворчал Пашка. -- С ума все
посходили. -- Он вспомнил опять Настю: совсем недавно она сидела с ним рядом
-- чужая. И эта чужая.
-- Саша! Саш!..
"Саша! Саш! -- съехидничал про себя Пашка. -- Твой Саша и так сам себя
не помнит от радости. Пусти сейчас -- вперед машины побежит".
-- Я представляю, что там сейчас будет! -- кричал из кузова Саша.
Девушка так и покатилась со смеху.
"Нет, люди все-таки ненормальными становятся в это время", -- сердито
думал Пашка.
Дождь припустил сильнее.
-- Саша! Как ты там?!
-- Порядок! На борту порядок!
-- Скажи ему -- там под баллоном брезент есть -- пусть накроется, --
сказал Пашка.
Девушка чуть не вывалилась из кабины.
-- Саша! Саш!.. Под баллоном какой-то брезент!.. Накройся!
-- Хорошо! Спасибо!
-- На здоровье, -- сказал Пашка, закурил и задумался, всматриваясь
прищуренными глазами в дорогу.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Кляуза

Опыт документального рассказа

Хочу попробовать написать рассказ, ничего не выдумывая. Последнее
время мне нравятся такие рассказы -- невыдуманные. Но вот только начал я
писать, как сразу запнулся: забыл лицо женщины, про которую собрался
рассказать. Забыл! Не ставь я такой задачи -- написать только так, как было
на самом деле, -- я, не задумываясь, подробно описал бы ее внешность... Но
я-то собрался иначе. И вот не знаю: как теперь? Вообще, удивительно, что я
забыл ее лицо, -- я думал: буду помнить его долго-долго, всю жизнь. И вот --
забыл. Забыл даже: есть на этом лице бородавка или нету. Кажется, есть, но,
может быть, и нету, может быть, это мне со зла кажется, что есть. Стало
быть, лицо -- пропускаем, не помню. Помню только: не хотелось смотреть в это
лицо, неловко как-то было смотреть, стыдно, потому видно, и не
запомнилось-то. Помню еще, что немного страшно было смотреть в него, хотя
были мгновения, когда я, например, кричал: "Слушайте!.." Значит, смотрел же
я в это лицо, а вот -- не помню. Значит, не надо кричать и злиться, если
хочешь что-нибудь запомнить. Но это так -- на будущее. И потом: вовсе я не
хотел тогда запомнить лицо этой женщины, мы в те минуты совершенно серьезно
НЕНАВИДЕЛИ друг друга... Что же с ненависти спрашивать! Да и теперь, если уж
говорить всю правду, не хочу я вспоминать ее лицо, не хочу. Это я за ради
документальности решил было начать с того: как выглядит женщина. Никак!
Единственное, что я хотел бы сейчас вспомнить: есть на ее лице бородавка или
нет, но и этого не могу вспомнить. А прошло-то всего три недели! Множество
лиц помню с детского возраста, прекрасно помню, мог бы подробно описать,
если бы надо было, а тут... так, отшибло память, и все.
Но -- к делу.
Раз уж рассказ документальный, то и начну я с документа, который сам и
написал. Написал я его по просьбе врачей той больницы, где все случилось. А
случилось все вечером, а утром я позвонил врачам и извинился за
самовольный уход из больницы и объяснил, что случилось. А когда позвонил,
они сказали, что ТА женщина уже написала на меня ДОКУМЕНТ, и посоветовали
мне тоже написать что-то вроде объяснительной записки, что ли. Я сказал
дрожащим голосом: "Конечно, напишу. Я напишу-у!.." Меня возмутило, что ОНА
уже успела написать! Ночью писала! Я, приняв димедрол, спал, а она не спала
-- писала. Может, за это уважать надо, но никакого чувства, похожего на
уважение (уважают же, говорят, достойных врагов!), не шевельнулось во мне.
Я ходил по комнате и только мычал: "Мх ты..." Не то возмутило, что ОНА
опередила меня, а то -- что ОНА там написала. Я догадывался, что ОНА там
наворочала. Кстати, почерк ЕЕ, не видя его ни разу, я, мне кажется, знаю.
Лица не помню, не знаю, а почерк покажи -- сразу сказал бы, что это ЕЕ
почерк. Вот дела-то!
Я походил, помычал и сел писать.
Вот что я написал:

"Директору клиники пропедевтики 1-го мединститута им. Сеченова".

Я не знал, как надо: "главврачу" или "директору", но подумал и решил:
лучше -- "директору". Если там "главврач", то он или она, прочитав:
"директору", подумает: "Ну уж!.." Потому что, как ни говорите, но директор
-- это директор.
Я писал дальше:

"Объяснительная записка. Хочу объяснить свой инцидент..."

Тут я опять остановился и с удовлетворением подумал, что в ЕЕ ДОКУМЕНТЕ
наверняка нет слова "инцидент", а у меня -- вот оно, извольте: резкое,
цинковое словцо, которое -- и само за себя говорит, и за меня говорит: что
я его знаю.

"... с работником вашей больницы..."

Тут опять вот -- "вашей". Другой бы подмахнул "Вашей", но я же понимаю,
что больница-то не лично его, директора, а государственная, то есть общее
достояние, поэтому, слукавь я, польсти с этим "Вашей", я бы уронил себя в
глазах того же директора, он еще возьмет и подумает: "Э-э, братец, да ты сам
безграмотный". Или -- еще хуже -- подумает: "Подхалим". Итак:

"Хочу объяснить свой инцидент с работником вашей больницы (женщина,
которая стояла на вахте 2 декабря 1973 года, фамилию она отказалась
назвать, а узнавать теперь, задним числом, я как-то по-человечески не могу,
ибо не считаю это свое объяснение неким "заявлением" и не жду, и не требую
никаких оргвыводов по отношению к ней), который произошел у нас 2 декабря. В
11 часов утра..."

В этом абзаце мне понравилось, во-первых, что "задним числом, я как-то
по-человечески не могу..." Вот это "по-человечески" мне очень понравилось.
Еще понравилось, что я не требую никаких "оргвыводов". Я даже подумал:
"Может, вообще не писать?" Ведь получается, что я, благородный человек,
все же -- пишу на кого-то что-то такое... В чем-то таком кого-то хочу
обвинить... Но как подумал, что ОНА-то уже написала, так снова взялся за
ручку. ОНА небось не раздумывала! И потом, что значит -- обвинить? Я не
обвиняю, я объясняю, и "оргвыводов" не жду, больше того, не требую никаких
"оргвыводов", я же и пишу об этом.

"В 11 часов утра (в воскресенье) жена пришла ко мне с детьми (шести и
семи лет), я спустился по лестнице встретить их, но женщина-вахтер не
пускает их. Причем я, спускаясь по лестнице, видел посетителей с детьми,
поэтому, естественно, выразил недоумение -- почему она не пускает? В ответ
услышал какое-то злостное -- не объяснение даже -- ворчание: "Ходют тут!"
Мне со стороны умудренные посетители тихонько подсказали: "Да дай ты ей
пятьдесят копеек, и все будет в порядке". Пятидесяти копеек у меня не
случилось, кроме того (я это совершенно серьезно говорю), я не умею
"давать": мне неловко. Я взял и выразил сожаление по этому поводу вслух:
что у меня нет с собой пятидесяти копеек".

Я помню, что в это время там, в больнице, я стал нервничать. "Да до
каких пор!.." -- подумал я.

"Женщина-вахтер тогда вообще хлопнула дверью перед носом жены. Тогда
стоявшие рядом люди хором стали просить ее: "Да пустите вы жену-то, пусть
она к дежурному врачу сходит, может, их пропустят!"

Честное слово, так и просили все... У меня там, в больнице, слезы на
глаза навернулись от любви и благодарности к людям. "Ну!.." -- подумал я про
вахтершу, но от всяческих оскорблений и громких возмущений я удерживался,
можете поверить. Я же актер, я понимаю... Наоборот, я сделал "фигуру полной
беспомощности" и выразил на лице большое огорчение.

"После этого женщина-вахтер пропустила жену, так как у нее же был
пропуск, а я, воспользовавшись открытой дверью, вышел в вестибюль к детям,
чтобы они не оставались одни. Женщина-вахтер стала громко требовать, чтобы я
вернулся в палату..."

Тут я не смогу, пожалуй, передать, как ОНА требовала. ОНА как-то
механически, не так уж громко, но на весь вестибюль повторяла, как в
репродуктор: "Больной, вернитесь в палату! Больной, вернитесь в палату!
Больной, я кому сказала: вернитесь сейчас же в палату!" Народу было полно;
все смотрели на нас.

"При этом женщина-вахтер как-то упорно, зло, гадко не хочет понять, что
я этого не могу сделать -- уйти от детей, пока жена ищет дежурного врача.
Наконец она нашла дежурного врача, и он разрешил нам войти. Женщине-вахтеру
это очень не понравилось".

О, ЕЙ это не понравилось; да: все смотрели на нас и ждали, чем это
кончится, а кончилось, что ЕЕ как бы отодвинули в сторону. Но и я, по
правде сказать, радости не испытал -- я чувствовал, что это еще не победа,
я понимал тогда сердцем и понимаю теперь разумом: ЕЕ победить невозможно.

"Когда я проходил мимо женщины-вахтера, я услышал ее недоброе обещание:
"Я тебе это запомню". И сказано это было с такой проникновенной злобой, с
такой глубокой, с такой истинной злобой!.. Тут со мной что-то случилось:
меня стало мелко всего трясти..."

Это правда. Не знаю, что такое там со мной случилось, но я вдруг
почувствовал: что -- все, конец. Какой "конец", чему "конец" -- не пойму, не
знаю и теперь, но предчувствие какого-то очень простого, тупого конца было
отчетливое. Не смерть же, в самом деле, я почувствовал -- не ее
приближение, но какой-то КОНЕЦ... Я тогда повернулся к НЕЙ и сказал: "Ты же
не человек". Вот -- смотрел же я на НЕЕ! -- а лица не помню. Мне тогда
показалось, что я сказал -- гулко, мощно, показалось, что я чуть не
опрокинул ЕЕ этими словами. Мне на миг самому сделалось страшно, я поскорей
отвернулся и побежал догонять своих на лестнице. "О-о!.. -- думал я про
себя. -- А вот -- пусть!.. А то только и знают, что грозят!" Но тревога в
душе осталась, смутная какая-то жуть... И правая рука дергалась -- не вся,
а большой палец, у меня это бывает.

"Я никак не мог потом успокоиться в течение всего дня. Я просил жену,
пока она находилась со мной, чтобы она взяла такси -- и я уехал бы отсюда
прямо сейчас. Страшно и противно стало жить, не могу собрать воедино мысли,
не могу доказать себе, что это -- мелочь. Рука трясется, душа трясется,
думаю: "Да отчего же такая сознательная, такая в нас осмысленная злость-то
?" При этом -- не хочет видеть, что со мной маленькие дети, у них глаза
распахнулись от ужаса, что "на их папу кричат", а я ничего не могу сделать.
Это ужасно, я и хочу сейчас, чтобы вот эта-то мысль стала бы понятной: жить
же противно, жить неохота, когда мы такие.
Вечером того же дня (в шесть часов вечера) ко мне приехали из Вологды
писатель В. Белов и секретарь Вологодского отделения Союза писателей поэт
В. Коротаев. Я знал об их приезде (встреча эта деловая), поэтому заранее
попросил моего лечащего врача оставить пропуск на них. В шесть часов они
приехали -- она не пускает. Я опять вышел... Она там зло орет на них. Я тоже
зло стал говорить, что -- есть же пропуск!.. Вот тут-то мы все трое
получили..."

В вестибюле в то время было еще двое служителей -- ОНА, видно, давала
им урок "обращения", они с интересом смотрели. Это было, наверно, зрелище. Я
хотел рвать на себе больничную пижаму, но почему-то не рвал, а только
истерично и как-то неубедительно выкрикивал, показывая куда-то рукой: "Да
есть же пропуск!.. Пропуск же!.." ОНА, подбоченившись, с удовольствием,
гордо, презрительно -- и все же лица не помню, а помню, что презрительно и
гордо -- тоже кричала: "Пропуск здесь -- я!" Вот уж мы бесились-то!.. И
ведь мы, все трое, -- немолодые люди, повидали всякое, но как же мы
суетились, господи! А она кричала: "А то -- побежа-али!.. К дежурному
вра-чу-у!.. -- это ОНА мне. -- Я побегаю! Побегаю тут!.. Марш на место! --
это опять мне. -- А то завтра же вылетишь отсудова!" Эх, тут мы снова, все
трое, -- возмущаться, показывать, что мы тоже законы знаем! "Как это --
"вылетишь"?! Как это! Он больной!.." -- "А вы -- марш на улицу! Вон
отсудова!.."
Так мы там упражнялись в пустом гулком вестибюле.

"Словом, женщина-вахтер не впустила моих товарищей ко мне, не дала и
там поговорить и стала их выгонять. Я попросил, чтобы они нашли такси..."

Тут наступает особый момент в наших с НЕЙ отношениях. Когда товарищи
мои ушли ловить такси, мы замолчали... И стали смотреть друг на друга: кто
кого пересмотрит. И еще раз хочу сказать -- боюсь, надоел уж с этим -- не
помню ЕЕ лица, хоть убей. Но отлично помню -- до сих пор это чувствую, -- с
какой враждебностью, как презрительно ОНА не верила, что я вот так вот
возьму и уеду. Может, у НЕЙ драма какая была в жизни, может, ЕЙ много раз
заявляли вот так же: возьму и сделаю!.. А не делали, она обиделась на веки
вечные, не знаю, только ОНА прямо смеялась и особо как-то ненавидела меня за
это трепаческое заявление -- что я уеду. Мы еще некоторое время смотрели
друг на друга... И я пошел к выходу. Тут было отделился от стенки какой-то
мужчина и сказал: "Э-э, куда это?" Но я нес в груди огромную силу и
удовлетворенность. "Прочь с дороги!" -- сказал я, как Тарас Булъба. И вышел
на улицу.
Был морозец, я в тапочках, без шапки... Хорошо, что больничный костюм
был темный, а без шапок многие ходят... Я боялся, что таксист, обнаружив на
мне больничное, не повезет. Но было уже и темновато. Я беспечно, не
торопясь, стараясь не скользить в тапочках, чтобы тот же таксист не
подумал, что я пьяный, пошагал вдоль тротуара, оглядываясь назад, как это
делают люди, которые хотят взять такси. Я шел и думал: "У меня же ведь еще
хроническая пневмония... Я же прямо горстями нагребаю в грудь воспаление".
Но и тут же с необъяснимым упорством и злым удовлетворением думал: "И
пусть".
А друзья мои в другом месте тоже ловили такси. На мое счастье я скоро
увидел зеленый огонек...
Все это я и рассказал в "Объяснительной записке". И когда кончил
писать, подумал: "Кляуза, вообще-то..." Но тут же сам себе с дрожью в голосе
сказал:
-- Ну, не-ет!
И послал свой ДОКУМЕНТ в больницу.
Мне этого показалось мало: я попросил моих вологодских друзей тоже
написать ДОКУМЕНТ и направить туда же. Они написали, прислали мне, так как
точного адреса больницы не знали. Я этот их ДОКУМЕНТ в больницу не послал --
я и про свою-то "Объяснительную записку" сожалею теперь, -- а подумал: "А
напишу-ка я документальный рассказ! Попробую, по крайней мере. И приложу оба
ДОКУМЕНТА".
Вот -- прикладываю и их ДОКУМЕНТ.

г. Москва, ул. Погодинская,
клиника пропедевтики, Главному врачу

Настоящим письмом обращаем Ваше внимание на следующий возмутительный
случай, происшедший в клинике 2 декабря в период с 18 до 19 часов. Приехав
из другого города по делам, связанным с писательской организацией, мы
обратились к дежурной с просьбой разрешить свидание с находившимся в клинике
Шукшиным В. М. Вначале дежурная разрешила свидание и порекомендовала
позвонить на этаж. Но, узнав фамилию больного, вдруг переменила решение и
заявила: "К нему я вас не пущу". На вопрос "почему?" -- она не ответила и
вновь надменно и грубо заявила, что "может сделать, но не сделает", что
"другим сделает, а нам не сделает". Такие действия для нас были совершенно
непонятны, тем более что во время наших объяснений входили и выходили
посетители, которым дежурная демонстративно разрешала свидания. Один из них
благодарил дежурную весьма своеобразно, он сказал, уходя: "Завтра с меня
шоколадка" (мы не предполагали, что в столичной клинике может существовать
такая форма благодарности, и шоколадом не запаслись).
В.М. Шукшин, которому сообщили о нашем приходе другие больные,
спустился с этажа и спросил дежурную, почему она не разрешает свидание, хотя
у нас выписан пропуск. Она ответила грубым криком и оскорблением. Она не
разрешила нам даже поговорить с В.М. Шукшиным и выгнала из вестибюля. На
вопрос, каковы ее имя и фамилия, она не ответила и демагогически заявила,
что мы пьяны. Разумеется, это была заведомая ложь и ничем не прикрытое
оскорбление.
Считаем, что подобные люди из числа младшего медицинского персонала
позорят советскую медицину, и требуем принять административные и
общественные меры в отношении медработника, находившегося на дежурстве во
второй половине дня 2 декабря с. г.

Ответственный секретарь Вологодской
писательской организации В. Коротаев.
Писатель В. Белов.

И -- число и подписи.
...Прочитал сейчас все это... И думаю: "Что с нами происходит?"

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Коленчатые валы

В самый разгар уборочной в колхозе "Заря коммунизма" вышли из строя две
автомашины -- полетели коленчатые валы. Шоферы второпях недосмотрели,
залили в картеры грязное масло -- шатунные вкладыши поплавились. Остальное
доделали головки шатунов.
Запасных коленчатых валов в РТС не было, а ехать в областной
сельхозснаб -- потерять верных три дня.
Колхозный механик Сеня Громов, сухой маленький человек, налетел на
шоферов соколом.
-- До-д-д-доигрались?! -- Сеня заикался. -- До-д-допры-гались?!
Шоферы молчали. Один, сидя на крыле своей машины, курил с серьезным
видом, второй -- тоже с серьезным видом -- протирал тряпкой побитые шейки
коленчатых валов.
-- По п-п-п-пятьдесят восьмой пойдете! Обои!.. -- кричал Сеня.
-- Сеня! -- сказал председатель колхоза. -- Ну что ты с этими
лоботрясами разговариваешь?! Надо доставать валы.
-- Гэ-г-где? -- Сеня подбоченился и склонил голову набок. -- Г-где?
-- Это уж я не знаю. Тебе виднее.
-- Великолепно. Тэ-т-т-тогда я вам рожу их. Дэ-д-двой-няшку!
Шофер, который протирал тряпочкой израненный вал, хмыкнул и
сочувственно заметил:
-- Трудно тебе придется.
-- Чего трудно? -- повернулся к нему Сеня.
-- Рожать-то. Они же гнутые, вон какие...
Сеня нехорошо прищурился и пошел к шоферу.
Тот поспешно встал и заговорил:
-- Ты вот кричишь, Сеня, а чья обязанность, скажи, пожалуйста, масло
проверить? Не твоя? Откуда я знаю, чего в этом масле?! Стоит масло -- я
заливаю.
Сеня достал из кармана грязный платок, вытер потное лицо.
Помолчали все четверо.
-- Ты думаешь, у Каменного человека нет валов? -- спросил председатель
Сеню.
Каменный человек -- это председатель соседнего колхоза Антипов Макар,
великий молчун и скряга.
-- Я с ним н-н-не хочу иметь ничего общего, -- сказал Сеня.
-- Хочешь не хочешь, а надо выходить из положения.
-- Вэ-в-выйдешь тут...
-- Надо, Семен.
Сеня повернулся и, ничего не сказав, пошел к стану тракторной бригады
-- там стоял его мотоцикл.

Через пятнадцать минут он подлетел к правлению соседнего колхоза.
Прислонил мотоцикл к заборчику, молодцевато взбежал на крыльцо... и
встретил в дверях Антипова. Тот собрался куда-то уезжать.
-- Привет! -- воскликнул Сеня. -- А я к тебе... З-з-здорово!
Антипов молча подал руку и подозрительно посмотрел на Сеню.
-- Кэ-к-как делишки? Жнем помаленьку? -- затараторил Сеня.
-- Жнем, -- сказал Антипов.
-- Мы тоже, понимаешь... фу-у! Дни-то!.. Золотые де-де-денечки стоят!
-- Ты насчет чего? -- спросил Антипов.
-- Насчет валов. Пэ-п-п-подкинь пару.
-- Нету. -- Антипов легонько отстранил Сеню и пошел с крыльца.
-- Слушай, мэ-м-монумент!.. -- Сеня пошел следом за Антиповым. -- Мы же
к коммунизму п-подходим!.. Я же на общее дело... Дай два вала!!!
-- Не ори, -- спокойно сказал Антипов.
-- Дай пару валов. Я же отдам... Макар!
-- Нету.
-- Кэ-к-кулак! -- сказал Сеня, останавливаясь. -- Кэ-к-когда будем
переходить в коммунизм, я первый проголосую, чтобы тебя не брать.
-- Осторожней, -- посоветовал Антипов, залезая в "Победу". -- Насчет
кулаков -- поосторожней.
-- А кто же ты?
-- Поехали, -- сказал Антипов шоферу.
"Победа" плавно тронулась с места и, переваливаясь на кочках, как
гусыня, поплыла по улице.
Сеня завел мотоцикл, догнал "Победу", крикнул Антипову:
-- Поехал в райком!.. Жаловаться на тебя! Приготовь валы, штук пять!
Мне, пэ-п-правда, только два надо, но попрошу пять -- охота н-н-наказать
тебя!
-- Передавай привет в райкоме! -- сказал Антипов.
Сеня дал газку и обогнал "Победу".
В приемной райкома партии было людно. Сидели на новеньких стульях с
высокими спинками, ждали приема. Курили.
Высокая дверь, обитая черной клеенкой, то и дело открывалась --
выходили одни и тотчас, гася на ходу окурки, входили другие.
Сеня сердито посмотрел на всех и сел на стул.
-- Слишком много болтаете! -- строго заметил он.
Мягко хлопала дверь. Выходили из кабинета то радостные, то мрачные.
Сеня закурил.
С ним рядом сидел какой-то незнакомый мужчина городского вида, лысый,
с большим желтым портфелем.
-- Вы кэ-к-райний? -- спросил его Сеня.
-- Э... кажется, да, -- как-то угодливо ответил мужчина.
Сеня тотчас обнаглел.
-- Я впереди вас п-п-пойду.
-- Почему?
-- У меня машины стоят. Вот почему.
-- Пожалуйста.
К Сене подсел цыгановатый мужик с буйной шевелюрой, хлопнул его по
колену.
-- Здорово, Сеня!
Сеня поморщился, потер колено.
-- Что за д-д-дурацкая привычка, слушай, руки распускать!
Курчавый хохотнул, встал, поправил ремень гимнастерки. Посмотрел на
дверь кабинета.
-- Судьба решается, Сеня.
-- Все насчет тех т-т-тракторов?
-- Все насчет тех... Я сейчас скажу там несколько слов. -- Курчавый
заметно волновался. -- Не было такого указания, чтобы закупку ограничивать.
-- А куда вы столько нахватали? Стоят же они у вас.
-- Нынче стоят, а завтра пойдут -- расширим пашню...
-- Н-н-ненормальные вы, -- сказал Сеня. -- Когда расширите, тогда и
покупайте. Что их, солить, что ли!
-- Тактика нужна, Сеня, -- поучительно сказал курчавый. -- Тактика.
Из кабинета вышли.
Курчавый кашлянул в ладонь, еще раз поправил гимнастерку, вошел в
кабинет. И тотчас вышел обратно. Достал из кармана блокнот, вырвал из него
лист и, склонившись, стал вытирать грязные сапоги.
Сеня хихикнул.
-- Ну что?.. Сказал н-н-несколько слов? Или н-н-не успел?
-- Ковров понастелили, -- проворчал курчавый. Брезгливо взял двумя
пальцами черный комочек и бросил в урну.
Лысый гражданин пошевелился на стуле.
-- Что, не в духе сегодня? -- спросил он курчавого (он имел в виду
секретаря райкома).
Курчавый ничего не сказал, вошел снова в кабинет.
-- Не в духе, -- сказал лысый, обращаясь к Сене. -- Точно!
-- Я сам не в духе, -- ответил Сеня.
Чтобы не быть в кабинете многословным, Сеня заранее заготовил фразу:
"Здравствуйте, Иван Васильевич. У нас прорыв: стали две машины. Нет валов.
Валы есть у Антонова. Но Антипов не дает".
Секретарь сидел, склонившись над столом, смотрел на людей немигающими
усталыми глазами, слушал, кивал головой, говорил прокуренным, густым
голосом. Говорил негромко, коротко. Он измотался за уборочную,
изнервничался. Скуластое, грубоватой работы лицо его осунулось, приобрело
излишнюю жесткость.
-- Здравствуйте, Иван Васильевич!
-- Здорово. Садись. Что?
-- П-п-прорыв... Два наших охламона залили в машины грязное масло... И,
главное, у-у-убеждают, что это не их дело -- масло п-п-проверить! -- Сеня
даже руками развел. -- А чье же, м-м-милые вы мои? Мое, что ли? У меня их на
шее пя-п-пятнадцать...
-- Ну а что случилось-то?
-- Валы полетели. Стоят две машины. А з-за... это... запасных валов
нету.
-- У меня тоже нету
-- У Антипова есть. Но он не дает. А в сельхозснаб сейчас ехать -- вы ж
понимаете...
-- Так что ты хочешь-то?
-- Позвоните Антипову, пусть он...
-- Антипов меня пошлет к черту и будет прав.
-- Не пошлет, -- серьезно сказал Сеня. -- Что вы!
-- Ну так я сам не хочу звонить. Что вам Антипов -- снабженец? Как
можно докатиться до того, чтобы ни одного вала в запасе не было? А? Чем же
вы занимаетесь там?
Сеня молчал.
-- Вот. -- Секретарь положил огромную ладонь на стекло стола. -- Где
хотите, там и доставайте валы. Вечером мне доложите. Если машины будут
стоять...
-- Понятно. По-по-понял. До свиданья.
-- До свиданья.
Сеня быстро вышел из кабинета. В приемной оглянулся на дверь и сердито
воскликнул:
-- Очень хо-хо-хорошо! -- И потер ладони. -- П-просто великолепно!
В приемной остался один лысый гражданин. Он сидел, не решаясь входить в
кабинет.
-- Пятый угол искали? -- спросил он Сеню и улыбнулся; во рту его жарко
вспыхнуло золото вставленных зубов.
Сеня грозно глянул на золотозубого. И вдруг его осенило: городской вид
лысого, его гладкое бабье лицо, золотые зубы, а главное, желтый портфель --
все это непонятным образом вызвало в воображении Сени чарующую картину
заводского склада... Темные низкие стеллажи, а на них, тускло поблескивая
маслом, рядами лежат валы -- огромное количество коленчатых валов. В складе
тишина, покой, как в церкви. Прохладно и остро пахнет свежим маслом. Раза
три за свою жизнь Сеня доставал запчасти помимо сельхозснаба. И всякий раз
содействовал этому какой-нибудь вот такой тип -- с брюшком и с портфелем.
Сеня подошел к золотозубому, хлопнул его грязной рукой по плечу.
-- С-с-слушай, друг!.. -- Сеня изобразил на лице небрежность и
снисходительность. -- У тебя на авторемонтном в го-городе никого знакомого
нету? Пару валов вот так надо! -- Сеня чиркнул себя по горлу ребром
маленькой темной ладони. -- Литр ставлю.
Лысый снял с плеча Сенину руку.
-- Я такими вещами не занимаюсь, товарищ, -- строго сказал он. Потом
деловито спросил: -- Он сильно злой?
-- Кто?
-- Секретарь-то.
Сеня посмотрел в серые мутновато-наглые глаза лысого и опять увидел
стройные ряды коленчатых валов на стеллажах.
-- Н-н-не очень. Бывает хуже. Иди, я тебя по-по... это... подожду
здесь. Иди, не робей.
Лысый медленно поднялся, поправил галстук. Прошелся около двери,
подумал. Быстренько снял галстук и сунул его в карман.
-- Тактика нужна, тактика, -- пояснил он Сене. -- Правильно давеча
твой друг говорил. -- Откашлялся в ладонь, мелко постучал в дверь.
Дверь неожиданно распахнулась -- на пороге стоял секретарь.
-- Здравствуйте, товарищ первый секретарь, -- негромко и торопливо
сказал лысый. -- Я по поводу алиментов.
Секретарь не разобрал, по какому вопросу пришел лысый.
-- Что?
-- Насчет алиментов.
-- Каких алиментов?..
Лысый снисходительно поморщился.
-- Ну, с меня удерживают... Я считаю, несправедливо. Я вот здесь
подробно, в письменной форме... -- Он стал вынимать из желтого портфеля
листы бумага.
-- Вот тут на улице, за углом, прокуратура, -- показал секретарь, --
туда.
Лысый стал вежливо объяснять:
-- Не в этом дело, товарищ секретарь. Они не поймут... Я уже был там.
Здесь нужен партийный подход... Я считаю, что так как у нас теперь установка
на справедливость...
Секретарь устало прислонился спиной к дверному косяку.
-- Идите к черту, слушайте!.. Или еще куда! Справедливость! Вот по
справедливости и будете платить.
Лысый помолчал и дрожащим от обиды голосом сказал:
-- Между прочим, Ленин так не разговаривал с народом. -- Повернулся и
пошел на выход совсем в другую сторону. -- Все начисто забыли!
-- Не туда, -- сказал секретарь. -- Вон выход-то!
Лысый вернулся. Проходя мимо секретаря, горько прошептал, ни к кому не
обращаясь:
-- А кричим: "Коммунизм! Коммунизм!"
Секретарь проводил его взглядом, потом повернулся к Сене.
-- Кто это, не знаешь?
Сеня пожал плечами.
-- По-моему, это по-по-п-полезный человек.
-- А ты чего сидишь тут?
-- Я уже пошел, все. -- Сеня встал и пошел за лысым.
Лысый шагал серединой улицы -- большой, солидный. Круглая большая
голова его сияла на солнце. Сеня догнал его.
-- Разволновался? -- спросил он.
-- А заелся ваш секретарь-то! -- сказал лысый, глядя прямо перед
собой. -- Ох, заелся!
-- Он за-за-за... это... зашился, а не заелся. Мы же го-го-горим со
страшной силой! Нам весной еще т-т-три тыщи гектар подвалили... попробуй
тут! Трудно же!
-- Всем трудно, -- сказал лысый. -- У вас чайная далеко?
-- Вот, рядом.
-- Заелся, заелся ваш секретарь, -- еще раз сказал лысый. -- Трудно,
конечно: такая власть в руках...
-- У тебя на авторемонтном в го-го-го... -- начал Сеня.
-- У меня там приятель работает, -- сказал лысый. -- Завскладом. -- И
посмотрел сверху на Сеню.
Сеня даже остановился.
-- Ми-ми-милый ты мой, ка-к-к... это... кровинушка ты моя! -- Он
ласково взял лысого за рукав. -- Как тебя зовут, я все забываю?
Лысый подал ему руку.
-- Евгений Иванович.
-- Ев-в-ге-ге... Это... Женя, друг, выручи! Пару валов -- хоть плачь!..
А? -- Сеня улыбнулся. Глаза его засветились неожиданно мягким, добрым
светом. -- Д-д-две бутылки ставлю. -- Сеня показал два черных пальца.
Лысый важно нахмурился.
-- Тебе коленчатых, значит?
-- Ко-ко-ко... Ага.
-- Пару?
-- Парочку, Женя!
-- Можно будет.
Сеня зажмурился...
-- В-в-в-великолепно! Махнем прямо сейчас? У меня мотоцикл. За час
слетаем.
-- Нет, сперва надо подкрепиться. -- Женя погладил свой живот.
-- Ла-ла-лады! -- согласился Сеня. -- Вот и чайнуха. Пять минут, эх,
пять мину-ут!.. -- пропел он, торопливо семеня рядом с огромным Женей.
Потом спросил: -- Ты сам, значит, городской?
-- Был городской. Теперь в вашем районе ошиваюсь, в Соусканихе.
-- Сразу видно, что го-го-го-городской, -- тонко заметил Сеня.
-- Почему видно?
-- Очень ка-ка-к-красивый. На сцене, наверно, выступаешь? -- Сеня
погрозил ему пальцем и пощекотал в бок. -- Ох, Женька!..
Женя густо хохотнул, потянулся рукой к груди: хотел поправить галстук,
но вспомнил, что он в кармане, нахмурился.
-- Бюрократ ваш секретарь, -- сказал он. -- Выступишь с такими...
-- А ты где сам работаешь, Женя?
-- По торговой.
-- Хорошее дело, -- похвалил Сеня.
Сели за угловой столик, за фикус.
Сеня обвел повеселевшими глазами пустой зал.
-- Ну кто там!.. Мы торопимся! По борщишку ударим? -- спросил он Женю.
Женя выразительно посмотрел на него.
-- Я лично устроил бы небольшой забег в ширину... С горя.
Сеня потрогал в раздумье лоб.
-- Здесь?
-- А где же еще?
-- Это... вообще-то тут нельзя...
-- Везде нельзя! -- громко и обиженно заметил лысый. -- Знаешь, есть
анекдот...
-- Ну ладно, я поговорю пойду.
Сеня встал и пошел к буфету. Долго что-то объяснял буфетчице, махал
руками, но говорил вполголоса. Вернулся к лысому, достал из-под полы пиджака
бутылку водки.
-- "Ка-ка-калгановая" какая-то. Другой нету.
Женя быстренько налил полный стакан, хряпнул, перекосился...
-- Не пошла, сволочь!
Он налил еще полстакана и еще выпил.
-- Ого! -- сказал Сеня. -- Ничего себе!
-- От так. -- На глазах у лысого выступили светлые слезы. -- Выпьешь?
-- Нет, мне нельзя.
-- Правильно, -- одобрил лысый.
Им принесли борщ и котлеты.
Начали есть.
-- Борщ как помои, -- сказал лысый.
Сеня с аппетитом хлебал борщ.
-- Ничего борщишко, чего ты!
-- До чего же мы кричать любим! -- продолжал лысый, помешивая ложкой в
тарелке. -- Это ж медом нас не корми, дай только покричать.
-- Насчет чего кричать? -- спросил Сеня.
-- Насчет всего. Кричим, требуем, а все без толку.
Лысый хлебнул еще две ложки, откинулся на спинку стула. Его как-то
сразу развезло.
-- Вот ты, например, -- начал он издалека, -- так называемый Сеня: ну
на кой тебе сдались эти валы? Они тебе нужны?
Сеня, не прожевав кусок, воскликнул:
-- Я ему битый час т-т-толкую, а он!..
-- Я говорю: тебе! Лично тебе!
-- Нужны, Женя.
Лысый поморщился, оглянулся кругом, повалился грудью на стол и
заговорил негромко:
-- Жизни-то никакой нету!.. Никаких условий! Законов понаписали -- во!
-- Лысый показал рукой высоко над полом. -- А все ж без толку. Пшик.
-- Как это п-п-пшик? -- Сеня отложил ложку. -- Какие законы?
-- А всякие. Скажем, про алименты... -- Лысый полез под стол за
бутылкой, но Сеня перехватил ее раньше.
-- Хватит, а то ты за-запьянеешь. Мы же за ва-валами поедем.
-- Валы!.. -- Лысого неудержимо вело. -- Они небось на "Победах"
разъезжают, командывают, а мы вкалываем, валы достаем. Алименты вычитать --
это у них есть законы!.. Равенство!.. -- Лысый говорил уже во весь голос.
Сеня внимательно слушал.
-- Ешь! -- зло сказал он. -- Чего ты развякался-то?
-- Не хочу есть, -- капризно сказал лысый. -- И в никакой коммунизм
вообще я не верю. Понял?
-- По-по-почему?
-- Потому. -- Лысый посмотрел на Сеню, пододвинул к себе тарелку и стал
есть. -- Тебе валы-то какие нужны? Коленчатые?
Сеня менялся на глазах -- темнел.
-- Почему, интересно, в коммунизм не веришь? -- переспросил он.
-- Ты только не ори, -- сказал лысый. -- Понял? От... А валы мы
достанем.
-- Вы-вы-вы... -- Сеня показал рукой на дверь. -- Выйди отсюда.
Слышишь?!
-- Чудак, -- миролюбиво сказал лысый. -- Чего ты разошелся?
Сеня грохнул кулаком по столу; один стакан подпрыгнул, упал на пол и
раскололся.
Из кухни вышли повар и официантки.
... Сеня и лысый стояли друг против друга; лысый был на две головы выше
Сени; Сеня смотрел на него снизу гневно, в упор.
-- Ты не очень тут... понял? -- Лысый трусливо посмотрел на
официанток, усмехнулся. -- От дает!..
Сеня толкнул его в мягкий живот.
-- Кому сказано: выйди вон!
-- Ты не толкайся! Ты не толкайся! А то я... Смотри у меня! -- Лысый
пошел к двери. Сеня -- за ним. -- Смотри у меня!
-- Я тебя насквозь вижу, паразит!
-- Дурак ты!
-- Я т-т-те по-по-кажу...
Около двери лысый обернулся, ощерился и небольно ткнул пухлым кулаком
Сеню в грудь. Прошипел:
-- Прислужник несчастный! Обормот!
Сеня отступил на шаг и ринулся головой на жирную громаду.
Дверь с треском распахнулась. Лысый вылетел на крыльцо и стал быстро
спускаться по ступенькам. Сеня успел догнать его и пнул в толстый зад.
-- Де-де-деятель вшивый!
-- Вот тебе, а не валы! -- крикнул снизу лысый. -- Дурак неотесанный!
Лысый пустился тяжелой рысью по улице, оглянулся на бегу, показал Сене
фигу.
Сеня крикнул ему вслед:
-- Я на тебя в "Крокодил" на-на-напишу, зараза! Пе-пе-пережиток! Гад
подколодный!
Лысый больше не оглядывался.
Сеня вернулся в чайную, расплатился с официанткой, спросил ее на всякий
случай:
-- У тебя на авторемонтном в го-го-городе никакого знакомого нету?
-- Нет. Чего с лысым-то не поделили? -- спросила официантка.
-- Я на него в "Крокодил" на-н-напишу, -- сказал Сеня, еще не остывший
после бурной сцены. -- Он в Соусканихе работает... Я его найду, гада!
На короткое мгновение в глазах Сени опять встала сказочная картина
заводского склада с холодным мерцанием коленчатых валов на стеллажах -- и
пропала.
-- А ни у кого тут из ваших в го-го-городе на авторемонтном нету
знакомых?
-- Откуда?!
Сеня завел мотоцикл и поехал к Макару Антипову. Маленькая цепкая
фигурка на мотоцикле выражала собой одно несокрушимое стремление -- добиться
своего.
Антипова он нашел в полеводческой бригаде, в вагончике.
Макар сидел на самодельном, на скорую руку сколоченном стуле, пил чай
из термоса.
-- Макар!.. -- с ходу начал Сеня. -- Я здесь по-по-погиб-ну, но без
валов не уйду. Ты что, хочешь, чтобы я на тебя в "Крокодил" написал? Ты
что...
-- Спокойно, -- сказал Макар. -- Сбавь. В "Крокодил" -- это вас надо, а
не меня. -- Он достал из кармана засаленный блокнот, нашел чистый лист,
вырвал его и написал крупно:

"ЕГОР, ДАЙ ЕМУ ПАРУ ВАЛОВ, В ДОЛГ, КОНЕЧНО.
Антипов".

Сеня оторопел.
-- С-с-пасибо, Макарушка!..
-- Только жаловаться умеете, -- сердито сказал Антипов. -- Хозяева
мне!.. Горе луковое!
-- А-а! -- Сеня сообразил, чья могучая рука вырвала у Макара валы. --
Вот так, М-м-макар! А то ломался, по-по-понимаешь...
Макар продолжал пить чай из термоса.
Через час Сеня подлетел к двум своим машинам, начал отвязывать от
багажника валы.
Оба шофера засуетились около него.
-- Сеня!.. Милая ты моя душа! Достал?
-- Вечером умоешься -- я тебя поцелую...
-- Ло-ло-лоботрясы, -- сердито сказал Сеня, -- в "Крокодил" вот
катануть на вас!.. -- Вытер запыленное лицо фуражкой, сел на стерню,
закурил. -- Да-да-да... это... давайте живее!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Крыша над головой

Вечером, в субботу, в клубе села Нового собрались обсуждать только что
полученную пьесу. Собралось человек двенадцать -- участники художественной
самодеятельности.
Речь держит Ваня Татусь, невысокий крепыш, честолюбивый, обидчивый и
вредный. Он в этом году окончил областную культпросветшколу и неумеренно
форсит. Он -- руководитель художественной самодеятельности.
-- Я собрал вас, чтобы сообщить важную новость...
-- К нам едет ревизор? -- это Володька Маров. Володька дружит с
медсестрой Верой, которая нравится Ване Татусю, но Ваня это скрывает,
надеется, что Вера сама заметит гордого Ваню и покинет дубинистого Володьку.
Если же она останется с шофером Володькой, то пусть пеняет на себя.
Основания для того, чтоб она потом страдала и раскаивалась, -- будут. А
Володька знает -- почувствовал, что ли, -- тайные помыслы Вани и ест его
поедом. Для того и в самодеятельность записался. Медсестра Вера сидит здесь
же -- она помешалась на самодеятельности, и тем еще злит Ваню, что с
такой-то любовью к драматическому искусству не может, дурочка, сообразить,
что любить надо -- режиссера. Интересно, о чем они говорят с Володькой? О
поршнях?
-- Маров, острить будешь потом, -- Ваня понимает, что не надо даже и
замечать-то Володьку, не то что вступать в разговоры с ним, но не может
сдержаться -- старается тоже укусить соперника. -- Мы получили из области
пьесу. Пьесу написал наш областной автор. Мы должны ее отрепетировать и
показать на областном смотре. Острит, Маров, тот, кто острит последним.
-- Ослит, -- поправляет Володька.
-- Вот именно. Надо сначала отрепетировать пьесу, а потом будем
острить и смеяться...
-- Как дети, среди упорной борьбы и труда...
-- Перестань! -- сердито прерывает Вера. -- Про что пьеса, Ваня?
Женские роли есть?
-- Пьеса из колхозной жизни, бьет по... -- Ваня заглянул в аннотацию.
-- Бьет по частнособственническим интересам. Автор сам вышел из народной
гущи, хорошо знает современную колхозную деревню, ее быт и нравы. Слово его
крепко, как... дуга.
-- Как это -- из гущи? -- спросил Васька Ермилов, по общему мнению,
дураковатый парень, любитель выпить, тоже шофер, дружок Володьки. Володька
привлек его с собой в самодеятельность, чтобы не скучно было. Васька,
глядя на своего дружка, понял так, что здесь надо вовсю острить и
подсмеиваться. -- Он что, алкаш?
-- Вася, помолчи, ради бога! -- Вера гневно смотрит на Ваську.
-- Но я недопонимаю: как это -- вышел из гущи? Гуща -- это когда пива
на донышке остается.
-- Кто про что, а вшивый все про баню, -- заметил один женатый мужик,
который от семьи -- от детей! -- бегал репетировать пьески.
-- А ты понимаешь?
-- Из гущи -- значит, из низов, из простонародья.
-- Простонародья теперь нет. Из рядовых колхозников, -- поправил Ваня.
-- Так бы и писали, -- ворчит Васька. Он совсем не умеет шутить.
-- Я бы сказал так, -- не унимается женатый мужик, -- из трудового
крестьянства.
Ходил еще в самодеятельность один старик, Елистратыч, вечный шут. Он
среди молодых считался специалистом по вопросам старины, и все, что в пьесах
касалось крестьянства, коллективизации, например, -- прямо касалось его: он
по сей день жалел, например, что многих и многих в селе не раскулачили
тогда, в тридцатом году. Когда сказали "крестьянство", Елистратыч
встрепенулся.
-- Крестьян теперь тоже нет -- колхозники (он говорил: кольхозники).
-- Ваня, женские роли есть? -- спросила нетерпеливая Вера.
-- Помолчите, товарищи! -- строговато сказал Ваня. -- Я сейчас коротко
расскажу содержание пьесы, и вам станет все понятно. В колхоз из армии
возвращается хороший парень Иван Петров. Сначала он... -- Ваня читает
предисловие, -- активно включается в трудовую жизнь колхозного
крестьянства...
-- Пожалуйста: колхозного крестьянства! -- воскликнул женатик.
-- Трудового -- тоже можно говорить. Колхозное крестьянство -- это и
есть трудовое. Продолжаю: активно включается в трудовую жизнь, но затем
женится... Есть, как видите, женщины. Иначе, на ком же он женится?
-- А может, он этот... как их? -- подает голос Васька.
-- Ну дайте же послушать-то! -- взмолилась Вера. -- Идиоты, честное
слово. Еще же ничего не ясно.
-- Я предлагаю так, -- поднялся женатик, -- кто вякнет не по существу,
того выводить.
-- Ты эти замашки брось, -- советует Володька. -- Мы же не в отделении
милиции.
Женатик чего-то вдруг рассмеялся.
-- А я же и не говорю, что -- приводить. Я говорю: вы-во-дить.
-- Ваня, продолжай.
-- Он женится и попадает под влияние тестя и тещи, а потом и жены:
становится стяжателем. Начинает строить себе дом, обносит его высоким
забором... Пьеса называется "Крыша" над головой". Крыша -- взято в кавычки,
потому что дом большой -- это уже не крыша. Ивану делают замечание -- чтобы
он поумерился. Иван отговаривается материальным стимулированием, скрывая
под этим чисто кулацкие взгляды...
-- А отец с матрей его живые? -- встрепенулся опять Елистратыч.
-- Всех удивляет: откуда в нем это? Его продергивают в стенгазете,
молодежь из самодеятельности сложила о нем обличительные частушки... То, что
я и предлагал сделать с Ивановым, но меня не поддержали.
-- Иванов -- трудяга.
-- А этот? Вопрос: в чью пользу трудяга? В общем, озорные девчата
исполняли эти частушки с клубной сцены; в зале -- веселая реакция. Но Иван
не унимается. Тогда его разбирают на колхозном собрании. Один за другим на
трибуну поднимаются колхозные активисты, бывшие товарищи Ивана, пожилые
колхозники -- суд их суров, но справедлив. Все разъясняют Ивану, что он,
возводя над собой так называемую крышу, тем самым отгораживается от
коллектива... То есть, под крышей надо понимать забор. Крыша -- тире --
забор. Это понятно?
-- А какую позицию занимает жена? -- это все Вера.
-- Там же сказано: действовали совместно, -- сказал женатик. --
Групповая.
Елистратыч вспомнил народную мудрость:
-- Муж да жена -- одна сатана.
-- Она тоже присутствует на собрании?
-- И только тут, на собрании, -- продолжает Ваня, -- Иван осознает, в
какое болото затащили его тесть с тещей. Он срывается и бежит к
недостроенному дому... Дом уже он подвел под крышу. Он подбегает к дому,
трясущимися руками достает спички... -- Ваня понизил голос, помолчал... И
дал: -- И -- поджигает дом!
Никто не ждал этого.
-- Как?
-- Сам?
-- Он что?..
-- Эт-то он... А пожарка в деревне есть?
Вера потрясена пьесой.
-- Это трагедия, да? Вань?
-- Если не трагедия, то... во всяком случае, социальная драма.
-- А мы чего-нибудь будем жечь? -- интересуется один любитель
пиротехники.
-- Да, товарищи, -- продолжает довольный Ваня, -- он сам поджигает дом,
который сам, собственными руками рубил в неурочное время.
-- Дом-то сгорел? -- спрашивает Володька, задетый за живое Ваниным
торжеством. Ему не верится, чтобы в современной пьесе сгорел дом.
-- Когда дело-то происходит? -- женатик тоже не понимает, как это --
дом поджигает. -- Летом?
-- Спокойно, спокойно, -- говорит артист Ваня. -- Он поджигает дом, но
колхозники... Тут самый накал пьесы. Развязка. Обратите внимание, как автор
подходит к финалу -- резкими мазками! Иван срывается с места и с криком
"Подонки! Куда они меня завели?!" выбегает с собрания. Жена...
-- Он же уже выбежал.
-- Жена бросается за ним.
-- Он же уже выбежал!
-- Через некоторое время бледная жена прибегает на собрание... В это
время собрание перешло к другому вопросу. Жена врывается на собрание и
кричит срывающимся голосом: "Скорее! Он поджег дом!" Колхозники срываются с
места и бегут к новому дому. Один старик... Здесь мы будем отталкиваться от
деда Щукаря. Этот старик бежит совсем в другую сторону -- к дому тестя
Ивана. И кричит за кулисами: "Вы горите или нет?!" Это уже элемент
трагикомедии. Мы всю пьесу будем решать в трагикомическом ключе.
-- Но дом-то сгорел? -- опять спрашивает Володька.
-- Дом спасают колхозники. Ивану объяснили, что дом пойдет под
колхозные ясли. Иван сам принимает участие в тушении пожара и все повторяет:
"Подонки! Куда они меня завели!"
-- Это про кого он? -- не понял Васька.
-- О, боже мой! Да про тестя с тещей, неужели непонятно?
-- Сильная пьеса!
-- И все? Конец? -- спрашивает Володька.
-- В конце Иван, смущенный, но счастливый, подписывает вместе с
другими парнями и девчатами обязательство: сдать ясли к Новому году.
-- А где он жить будет? -- это Володька
-- Поживет пока у тестя... -- начал было Ваня, но, спохватился: герой
только что крыл тестя и тещу "подонками". -- Найдет, где жить.
-- Где?
-- А тебя что, не устраивает идея пьесы?
-- Идея-то меня устраивает. Я спрашиваю, где он жить будет?
-- А по-моему, тебя сама идея не устраивает.
-- Ты мне политику не шей. Я спрашиваю, где он жить будет?
Женатику надоели эти пререкания двух ухажеров.
-- Допустим, он себе еще домик срубит -- поменьше. Доволен?
-- На какие же такие деньги: один дом рубит, другой?..
-- Другой -- это уже за кадром, -- резко сказал Ваня. -- Другой нас уже
не интересует. Перед нами -- пьеса, и надо относиться к ней профессионально.
Но, по-моему, тебя и первый дом не устраивает...
-- На первое время к тестю пойдет, -- сказал женатик.
-- Да не пойдет он к тестю! -- взорвался Васька. -- Вы что? У них после
этого ругань пойдет несусветная. Ведь он же помогал ему рубить дом?
Тесть-то? Откуда у солдата деньги? Тесть помогал... А зять -- то хотел
спалить этот дом, то под ясли отдал. И что, тесть после этого скажет ему:
"Спасибо тебе, зятек?"
-- Не меряй всех на свой аршин.
-- Вот тесть-то меня меньше всего волнует, -- жестко сказал Ваня.
Женатик встал.
-- Здесь просто хотят подсунуть другую идейку! -- и сел. Он не любил
Володьку за длинный язык.
-- Дальше? -- спросил Володька. -- Что ж ты замолчал? Какую идейку?
Говори.
Женатик встал.
-- Здесь просто хотят проявить сочувствие тестю.
-- Кулаку-тестю, -- уточнил Ваня.
Наступила нехорошая тишина.
-- Предлагаю вывести Марова из состава драмкружка, -- сказал женатик.
-- И Ваську тоже. Они не репетируют, а только зубоскалят.
-- А меня за что? -- обиделся Васька.
-- Нет, Ваську, не надо, -- пожалел пиротехник. -- Он одумается.
Раздались еще голоса:
-- Васька -- безотказный труженик. Он только -- на поводу у Марова.
Женатик предложил другое:
-- Поставить Ваське на вид. И предупредить: пусть не злоупотребляет
спиртными напитками.
-- Вот за это стоит! -- подхватил Елистратыч. -- Это -- стоит. По
праздникам -- это другое дело. Но ты, Васька, и в будни -- нет-нет -- да
огреешь. А ты -- на машине, недолго и до аварии.
-- Совсем надо прекратить! -- подала голос библиотекарша, женщина в
годах, но очень миловидная.
-- Нет, совсем-то... как, поди-ка, совсем-то? -- усомнился сам
Елистратыч. -- Он же мужик...
Но тут взорвался женатик:
-- Ну и что, что мужик? А спросите его: что за причина, по которой он
пьет? Он не ответит.
Тучи сгущались.
-- По праздникам все пьют, -- вякнул Васька. -- А я что, рыжий?
-- В общем так, -- подвел Ваня, -- Двое упорствуют, двое настаивают на
своем. Ставлю на голосование: кто за то, чтобы...
В это время через зал прошла и села на первый ряд Вдовина Матрена
Ивановна, пенсионерка, бывшая завотделом культуры райисполкома, негласный
шеф и радетель художественной самодеятельности.
-- Здравствуйте, товарищи! Ну, как дела?
-- Обсуждаем пьесу, Матрена Ивановна.
-- Так, так.
-- Выяснилось, что идея пьесы не всех устраивает.
-- Как так? -- удивилась Матрена Ивановна. -- Я читала -- хорошая
пьеса. А кому не нравится идея?
-- Мне идея нравится, -- заговорил Володька, с презрением поглядев на
Ваню, -- только я не знаю, где он жить будет...
-- Кто?
-- Солдат.
-- Какой солдат?
-- Герой пьесы, Матрена Ивановна, -- пояснил Ваня. -- Надо яснее
выражаться, Маров. Он уже давно не солдат.
-- Я уж испугалась: как это -- где будет жить солдат? Выражайтесь,
действительно, яснее. А то ведь можно подумать, что у нас солдатам жить
негде. А почему идея не нравится?
-- Да вот... ставят двусмысленный вопрос: где будет жить Иван?
-- Ты мне -- не двусмысленный! -- разозлился Володька. --
Двусмысленный... Вопрос самый обыкновенный.
-- Ну, ну?
-- Дом он отдал под ясли, к тестю он после всего не пойдет... Где же
он жить будет?
-- Ну, нашли о чем спорить! Петухи. Жилье ему выделит колхоз. Обязан
выделить. Человек отдал дом под ясли...
-- В пьесе-то этого нет.
Вдовина подумала.
-- А вот тут, возможно, что и упущение автора. Вот что, ребята: я
свяжусь с автором по телефону, попрошу его добавить насчет жилья. А то,
действительно, можно не так понять... Можно понять, что его оставили на
произвол судьбы. Я попрошу его уточнить с жильем. О том, что мы взяли его
пьесу я ему звонила, он поздравляет нас и передает всем привет. Дело
серьезное, ребятки. Как говорят охотники: есть шанс убить медведя. Если мы
займем первое место на смотре...
Тут все загалдели.
-- То что тогда, Матрена Ивановна?
-- Ой, ну скажите?..
-- Матрена Ивановна, скажите!
-- Звание народного театра?
-- Ну, за один спектакль...
-- Как сделать!
-- Нам устроят турне по области?
Вдовина, улыбающаяся, захлопала в ладоши.
-- Тихо, ребятки, тихо!
-- Ну скажите, Матрена Ивановна!
-- Нет, нет, даже не просите, -- Вдовина улыбалась. -- Не будете знать,
лучше будете работать. Вот так. Это и педагогичнее будет. За работу,
друзья!
В клуб вошла девушка с почты.
-- Матрена Ивановна, вам телеграмма. Я была у вас дома, там никого
нет...
Матрена Ивановна надела очки, прочитала телеграмму.
-- Какое совпадение, -- сказала она. -- Только что о нем говорили...
-- От автора?
-- Да. Он пишет: "Песню "Мой Вася" снимите. Точка. Героиня поет: "Вот
кто-то с горочки спустился". Точка. Желаю удачи. Красницкий". Болит
ретивое-то -- думает.
-- А она разве поет там? -- спросил Ваня.
-- Кто?
-- Героиня-то. Она же у нас не поет.
-- Да, верно... Я не помню, чтобы она у нас пела. Он, наверно,
перепутал пьесы. Где-нибудь ставят еще его пьесу... Конечно, он перепутал. Я
буду звонить, все выясню. А теперь -- за работу друзья. За работу!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Кукушкины слезки

Ехали краем леса.
Телега катилась по пыльной дороге, подскакивала на корневищах; в
передке телеги звякала какая-то железка.
Солнце клонилось к закату, а было жарко. Было душно. Пахло смольем,
пылью и земляникой.
В телеге двое: мужчина и женщина. Примерно одних лет -- под тридцать.
Женщина сидит впереди, у грядушки, правит. Мужчина лежит за ее спиной
на охапке зеленой травы, смотрит вверх, в безоблачное небо, курит.
Молчат.
Женщина, склонив голову, постегивает концом вожжей по своему сапогу.
Думает о чем-то.
Ехали со станции уже часа два. Поговорили о здешних краях, о том о
сем... И замолчали.
Рослый гнедой мерин бежит ровной неторопкой рысью. Фыркает, звякает
удилами... Женщина время от времени поднимает голову, дергает вожжами и
говорит лениво:
-- Но-о!.. Уснул?
Гнедко косит назад фиолетовым глазом, навостряет ухо, но рыси не
прибавляет. Женщина опять склоняет голову и похлестывает по голенищу сапога
скрученным концом вожжей. Когда телега наклоняется в ее сторону, она
упирается руками сбочь себя и подвигается немного в глубь телеги. При этом
белая кофточка плотно облегает ее спину. Мужчина поворачивает голову и
подолгу напряженно смотрит на женщину, на красивую шею ее, на маленькие
завитушки русых волос около ушей. Потом опять курит и глядит вверх.
С неба льются мелко витые серебристые трели жаворонков. В горячем
воздухе висит несмолкаемый сухой стрекот кузнечиков. Вокруг -- в лесу, в
поле -- покой. Покой и горячая истома на всем.
Мужчина сел, бросил окурок на дорогу, закурил новую.
-- О чем думаете? -- спросил он.
-- Так. Ни о чем, -- негромко ответила женщина, продолжая постегивать
вожжами по сапогу.
Мужчина откинул с высокого красивого лба льняную прядь волос, сел рядом
с женщиной. Она посмотрела на него. Глаза у нее серые, ясные.
-- А жаркий денек. Я не предполагал, что у вас такая жара бывает.
Сибирь все-таки.
-- Бывает, -- отозвалась женщина и дернула вожжи.
Мужчина глубоко затянулся... Над головой его колыхнулось тонкое синее
облачко и растаяло.
-- А вы что, специально встречать на вокзал ездите?
-- Нет, мы врачиху свою ждали, а она чего-то не приехала. -- Женщина
опять повернулась к попутчику.
Тот поспешно отвел от нее глаза... Потянулся, сказал с чувством:
-- А вообще хорошо тут у вас! Благодать!
-- Хорошо, -- просто согласилась женщина и посмотрела далеко в поле.
-- Только скучно, наверно? А? -- Мужчина улыбнулся.
-- Кому как. Нам не скучно. Чего скучать?
-- Так уж не скучно? -- Мужчина все улыбался.
Женщина шевельнула покатыми плечами.
-- Нет.
-- Ну, как же нет!
Женщина посмотрела на него, непонятно усмехнулась и снова принялась
было постегивать вожжами по сапогу.
-- У вас муж-то есть? -- спросил вдруг мужчина.
Женщина оглянулась.
-- Нету. А что?
-- Да так. Я почему-то так и подумал.
Женщина прищурила в усмешке ясные глаза -- они стали хитрые. Яркие,
по-девичьи сочные губы ее чуть приоткрылись, чуть приспустились уголками
книзу.
-- Почему же?
-- Не знаю. Угадал, и все. Разошлись?
-- Ну допустим.
-- Из-за чего?
Женщина отвернулась. Ей не хотелось говорить об этом.
-- Так, -- сказала она. -- Из-за дела.
-- М-да... -- Мужчина опять поправил волосы. -- Бывает.
Некоторое время молчали.
-- Ну и как же теперь? -- спросил мужчина.
-- Что?
-- Как... жизнь-то вообще?
Женщина, не оборачиваясь к нему, усмехнулась.
-- Ничего.
-- Ничего -- это, знаете, пустое место. -- Мужчина засмеялся. --
Ничего -- это ничего.
-- Господи!.. -- Женщина качнула головой и посмотрела в глаза мужчине.
Тот перестал смеяться... Какое-то время смотрели друг на друга -- один
пытливо, другая с дурашливым удивлением. И вдруг засмеялись. У женщины в
серых глазах заискрились крохотные, горячие огоньки.
-- Чего вы смеетесь, а?.. Нет, вы скажите!.. Чего вы?.. -- показывая на
женщину пальцем, спрашивал мужчина и сам радостно смеялся.
-- Смешинка в рот попала. -- Женщина отвернулась и вытерла платком
глаза. И уже серьезно спросила: -- Вы зачем к нам? Уполномоченный, что ли?
Мужчине жалко было, что они перестали смеяться. Он бы посмеялся еще.
-- Художник я, -- сказал он. -- На натуру еду. Рисовать.
Женщина с интересом посмотрела на него.
-- Что? -- спросил художник.
-- Ничего. У нас в клубе тоже художник есть.
-- Да?.. -- Художник не нашел, что сказать о том художнике, который у
них в клубе, кивнул головой. -- Художников много.
-- А вы кого рисуете?
-- А все. Тебя... вас могу. Хотите?
Женщина улыбнулась.
-- Ну, меня-то... чего меня? А вот у нас виды шибко хорошие есть. На
реке. Иной раз придешь по воду утром и глаз не отведешь -- до того красиво!
Сама думала: вот бы нарисовать.
-- Не пробовала?
-- Да уж... Вы правда посмотрите те места. Только рано надо. А скажите:
рисовать учат, что ли, или это уж с рожденья в человеке заложено?
-- И с рожденья, и учат... Учиться долго надо... -- Художнику не
хотелось говорить об этом. -- Ты вот расскажи лучше, как ты живешь? -- Он
вдруг спрыгнул с телеги, пошел рядом. Улыбался, смотрел на женщину -- А? Как
ты живешь вот в этом раю?! -- Он раскинул руки, оглянулся кругом.
Женщина улыбалась тоже.
-- Хорошо живу.
Мужчина вздохнул всей грудью... Отбежал в сторону, сорвал несколько
пыльных теплых цветков, догнал телегу, подал цветы женщине. Та приняла их с
благодарной улыбкой.
-- Кукушкины слезки называются, -- сказала она, бережно складывая
цветы в букетик. -- Нету ей своего гнездышка, она плачет. Где слезинка
упадет, там цветок вырастет.
-- Нравятся? -- Художник прыгнул на телегу. Прыгая, задел рукой сгиб
колена женщины, метнул в ее сторону быстрый взгляд...
Женщина поправила юбку и продолжала складывать букетик. На короткое
мгновение в глазах художника встала картина: здоровая, красивая, спокойная
женщина бережно складывает маленький букет из нежно-голубых скорбных цветов
-- кукушкины слезки. Но властное сильное чувство, как горячая волна, окатило
его с головой... Картина пропала. Все в мире, вокруг, представилось вдруг
ярким, скоропреходящим, смертным.
-- Вообще что жизнь? -- громко заговорил он. -- Все кончится -- и все!
-- Он глядел на женщину -- ждал, что она поймет его. -- Ну сделаем мы
какое-то свое дело, то есть будем стараться!.. -- Художник досадливо
поморщился -- слова были глупые, мелкие. -- Черт возьми!.. Ты понимаешь? Ну
сделаем -- ну и что? А всю жизнь будем себя за горло держать! Такие уж...
невозможно хорошие мы, такие уж... А посмотри -- лес, степь, небо... Все
истомилось! Красотища! Любить надо, и все! Любить, и все! Все остальное --
муть. -- Он как будто спорил с кем, доказывал -- говорил запальчиво,
взмахивал рукой... И смотрел на женщину. Ждал.
Она внимательно слушала. Она хотела понять. Мужчина тронул ее за руку.
-- Ну, что смотришь? Не понимаешь меня? -- Положил руку на ее мягкое
плечо, хотел привлечь к себе.
Женщина резко вывернула плечо, в упор, до обидного спокойно, просто --
как по лицу ударила -- глянула на него. Сказала чужим резким голосом:
-- Понимаю. -- И отвернулась.
Художник отдернул руку -- точно обжегся... Растерянно улыбнулся.
-- О!.. О, какие мы! -- Помолчал, глядя на женщину, потом сердито
сказал: -- Поживем... и нас не будет. И все. Вообще к черту все! -- устало,
с тихой злобой добавил он. Поднял ноги на телегу, лег и уткнулся лицом в
пахучую траву.
Долго ехали так.
Звякала в передке телеги железка. Фыркал Гнедко. В лесу, пронизанном
низким солнцем, звенели хоры птиц. Нечто огромное, светлое, мягко ступая по
травам, шагало по земле.
Женщина раза два оборачивалась назад, смотрела на своего попутчика. Тот
не шевелился. На узкой спине его, под дорогой шелковой рубашкой, торчали
острые лопатки. Около уха, на виске, трепетно пульсировала голубая жилка.
-- Сколько времени сейчас? -- спросила женщина.
Мужчина сел, глядя вперед, на дорогу, тихо сказал:
-- Вы это... извините меня. Наговорил я тут, самому тошно. -- Он
нахмурился, ослабил галстук, глянул на женщину... Она тоже смотрела на него
внимательно, точно изучала.
-- Ничего, -- сказала она, и уголки губ ее дрогнули в насмешливой, но
какой-то очень доброй, необидной улыбке. -- И лес, и поле -- все в ход
пошло?
Мужчина тоже смущенно улыбнулся.
-- В том-то и дело -- философия сразу нашлась! -- Он провел ладонью по
лицу. -- Как ворованного хлеба поел.
-- Шибко-то не казнись. Все вы... только дай волю.
Мужчина достал портсигар, закурил. Обхватил длинными руками голенастые
ноги и задумался. У него был вид неприятно изумленного и подавленного
человека.
-- Все?
-- А то?..
-- Да нет, не все, конечно. Долго нам еще ехать?
-- Километра два.
-- Не все... зря ты так, -- повторил мужчина.
Женщина ничего на это не сказала.
Лес кончился. Дорога пошла полем, в хлебах.
Тихо опускался вечер. По земле разлилась мягкая задумчивая грусть.
Ударили первые перепела.
Мужчина курил, смотрел на четкий, правильный профиль женской головы.
-- Хорошая ты, -- вдруг сказал он просто. -- Тебя как зовут?
-- Нина.
-- Хорошая ты, Нина.
-- Да уж... -- Женщина не обернулась к нему; в голосе ее были и
смущение, и радость, тихая, не забытая еще радость недавних лет.
-- Я тебя рисовать буду
-- Как это? -- Нина повернулась к нему и тотчас отвернулась.
-- Ну... про тебя... Картина будет называться "Кукушкины слезки".
-- Господи! -- только и сказала Нина.
Немножко помолчали.
-- А тебя как зовут? -- спросила Нина.
-- Сергей.
-- Жить-то где будешь?
-- Не знаю...
-- У нас можно. Мы вдвоем с мамой, а дом большой. Половина все равно
пустует. У реки как раз... Сергей помолчал.
-- Мне, понимаешь... это... Ты обиделась?
-- Ну и ладно. И хорошо, что стыдно. -- Она наклонилась вперед и огрела
мерина вожжами. Телега дернулась и громко застучала по дороге.
-- Нина! -- позвал художник.
-- Ну... -- Нина упорно не оборачивалась к нему.
-- Ты обиделась?
-- Да ладно!.. На вас на всех обижаться -- обиды не хватит. Не надо
больше про это говорить. Вон Березовка наша.
Впереди показалась деревня. Ранняя заря окрасила крыши домов в
багровый цвет, и они неярко, сильно тлели посреди молодого золота
созревающих хлебов.
-- Нарисовал бы вот такой вечер? -- спросила Нина. -- Видишь, красиво
как.
-- Да, -- тихо сказал художник. Помолчал и еще раз сказал: -- Да.
Хорошо было, правда.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Леля Селезнева с факультета журналистики

На реке Катуни, у деревни Талица, порывом ветра сорвало паром. Паром,
к счастью, был пустой. Его отнесло до ближайшей отмели и шваркнуло о камни.
Он накрепко сел.
Пора была страдная. В первые же три часа на той стороне реки скопилось
машин двадцать с зерном. И подъезжали и подъезжали новые. И подстраивались в
длинную вереницу "ЗИЛов", "ГАЗов"... В объезд до следующего парома было
километров триста верных. Стояли. Ждали.
Председатель Талицкого сельсовета Трофимов Кузьма, надрываясь, орал в
телефон:
-- А что я-то сделаю?! Ну!.. Да работает же бригада! А? Всех послал,
конечно!.. А я-то что могу?! -- Бросал трубку и горько возмущался: -- Нет,
до чего интересные люди!
Тут же, в сельсовете, сидела молоденькая девушка из приезжих и что-то
строчила в блокнот.
-- Я с факультета журналистики, Леля Селезнева, -- представилась она,
когда пришла. -- А сейчас я к вам из краевой газеты. Что вы предприняли как
председатель сельсовета? Конкретно!
Замученный Трофимов посмотрел на нее, как на телефонный аппарат,
закурил и сказал:
-- Все предприняли, милая девушка.
Леля села в уголок, разложила на коленках блокнот и принялась писать.
Она была курносая, с красивыми темными глазами, с короткими волосами, в
непомерно узкой юбке.
Трофимов все кричал в телефонную трубку. Леля строчила. Потом Трофимов
вконец озверел, бросил трубку, встал, злой и жалкий.
-- У меня будет такая просьба, -- обратился он к Леле. -- Кто будет
звонить, говорите, что я уехал на реку. Когда сделают паром -- черт его
душу знает.
Леля села к аппарату и стала ждать звонка. Телефон зазвонил скоро.
-- Да, -- спокойно сказала Леля. -- Слушаю вас.
-- Кто это?
-- Это Талицкий сельсовет.
-- Трофимова!
-- Трофимов ушел на реку.
-- Купаться, что ли? -- Человек на том конце провода не был лишен
юмора.
Леля обиделась.
-- Между прочим, момент слишком серьезный, чтобы так дешево острить.
Человек некоторое время молчал.
-- Кто это говорит?
-- Это Леля Селезнева с факультета журналистики. С кем имею честь?
Человек на том конце положил трубку. Пока он нес ее от уха до рычажка,
Леля услышала, как он сказал кому-то:
-- Там факультет какой-то, а не сельсовет.
У Лели пропало желание отвечать кому бы то ни было. Она опять села в
уголок и продолжала писать статью под названием "У семи нянек дитя без
глазу". Еще в районе она узнала, что в Талице сорвало паром и что на той
стороне скопилось огромное число машин с хлебом. Узнала она также, что
талицкий паром обслуживают три района и заменить старый трос, которым
удерживался паром, новым никто, ни один из районов, не догадался.
Опять звонил телефон, Леля не брала трубку. Она дошла до места в своей
статье, где описывала председателя Трофимова. "... Это один из тех
работников первичного звена аппарата, которые при первом же затруднении
теряются и "выходят в коридор покурить".
Статья была злая. Леля не жалела ярких красок. Ювеналов бич свистел над
головами руководителей трех районов. Зато, когда она дошла до места, где
несчастные шоферы, собравшись на той стороне у берега, "с немой тоской
смотрят на неподвижный паром", у Лели на глаза навернулись слезы.
Телефон звонил и звонил.
Леля писала.
В сельсовет заглянула большая потная голова в очках.
-- Где Трофимов?
-- Ушел к парому.
-- Я сейчас только с парома. Нету его там.
Голова с любопытством разглядывала девушку.
-- Я извиняюсь, вы кто будете?
-- Леля Селезнева с факультета журналистики.
-- Корреспондентка?
-- Да.
-- Приятно познакомиться. -- В комнату вошел весь человек, большой,
толстый, в парусиновом белом костюме, протянул Леле большую потную руку: --
Анашкин. Заместитель Трофимова.
-- Что с паромом?
-- С паромом-то? -- Анашкин грузно сел на диван и махнул рукой, причем
так, что можно было понять: нашумели только, ничего особенного там не
произошло. -- Через часок сделают. Канат лопнул. Фу-у!.. Ну как, нравится
вам у нас?
-- Нравится. Значит, паром скоро сделают?
-- Конечно. -- Анашкин вопросительно посмотрел на Лелю. -- Вы где
остановились-то?
-- Нигде пока.
-- Так не годится, -- категорично заявил Анашкин. -- Пойдемте, я вас
устрою сначала, а потом уж пишите про нас, грешных. Как вас, Лиля?
-- Леля.
-- Леля... -- Анашкин молодо поднялся с дивана. -- Хотел дочь свою так
назвать... но... жена на дыбошки стала. Красивое имя.
-- Я не понимаю...
-- Хочу устроить вас пока. Пойдемте ко мне, например... Посмотрите:
понравится -- живите сколько влезет.
-- Я сейчас не могу. Вообще я хотела уехать сегодня же. Если не
удастся, я с удовольствием воспользуюсь вашей любезностью. А сейчас мне
нужно дописать вот это. -- Леля показала на блокнот.
-- Понимаю, -- сказал Анашкин. -- Жду вас.
-- До свиданья.
Анашкин вышел. Он понравился Леле.
Зазвонил телефон.
Леля взяла трубку.
-- Слушаю вас.
-- Я просил Талицу, -- сердито сказал густой сильный голос.
-- Это и есть Талица. Сельсовет.
-- Где председатель ваш?
-- Не знаю.
-- Кто же знает? -- Бас явно был не в духе.
Леле это не понравилось.
-- Председатель не обязан сидеть здесь с утра до ночи. Вам понятно?
-- Кто это говорит? -- пророкотал удивленный бас.
Леля на одну секундочку замешкалась, потом отчеканила:
-- Это Леля Селезнева с факультета журналистики.
-- Что же вы налетаете на старых знакомых, Леля с факультета? -- Бас
потеплел, и Леля узнала его: секретарь райкома партии Дорофских Федор
Иванович. Это он три часа назад рассказал ей всю историю с паромом.
-- Так что же там с паромом-то, Леля? -- поинтересовался секретарь. --
Вы там ближе теперь...
Леле сделалось очень хорошо оттого, что ее совершенно серьезно
спрашивают о том, чем обеспокоены сейчас все начальственные головы района и
что она ближе всех сейчас к месту происшествия. Леля даже мимолетно
подумала, что надо будет узнать, давно ли Дорофских работает здесь
секретарем и стоит ли его вставлять в разгромную статью.
-- С паромом следующее: через час он будет готов! -- выпалила Леля. --
Там, оказывается, порвался канат...
-- Да что вы? -- Секретарь несказанно обрадовался. -- Это серьезно,
Леля? Милая вы моя!.. Вот спасибо-то!
-- Не мне спасибо, а бригаде плотников.
-- Ну, понятно! Вот напишите о ком! Ведь они почти чудо сотворили!..
-- Да, -- сказала Леля и положила трубку. Закрыла блокнот с
недописанной статьей и вышла из сельсовета.
Неподдельная радость в голосе секретаря райкома, готовность Анашкина
устроить ее немедленно, а главное, что паром скоро сделают, -- все это
повернуло ей мир другой стороной -- светлой.
"Громить легко. Но это еще никогда по-настоящему не действовало на
людей", -- думала Леля.
... Бригада плотников, семь человек, работала на пароме уже девять
часов подряд.
Когда Леля переправилась к ним на лодке, у них был перекур.
-- Здравствуйте, товарищи! -- громко и весело сказала Леля.
Днище и бок одного баркаса проломлены: паром сидел, круто накренившись.
Леля ступила на покатый настил палубы и смешно взмахнула руками. Кто-то из
бригады негромко и необидно засмеялся.
-- Поздравляю вас, товарищи! -- прибавила Леля без веселости.
В бригаде некоторое время молчали. Потом бригадир, очень старый человек
с крючковатым носом, сухой и жилистый, спросил:
-- С чем, дочка?
-- С окончанием работы. Я из краевой газеты к вам. Хочу написать о
вашем скромном подвиге...
Молодой здоровенный парень, куривший около рулевой будки, бросил окурок
в реку и весело сказал:
-- Начинается! -- И посмотрел на Лелю так, точно ждал, что она сейчас
выгнется колесом и покатится по палубе, как в цирке.
Леля растерянно смотрела на плотников.
-- Нам до окончания-то еще ое-ей сколько! Он еще пока на камушках
сидит, -- пояснил бригадир. -- Его еще зашить надо, да выкачать водичку, да
оттащить... Много работки.
-- Как же... Мне же сказали, что вам тут осталось на час работы.
-- Кто сказал?
-- Толстый такой... в сельсовете работает...
-- Анашкин. -- Плотники понимающе переглянулись.
Бригадир так же обстоятельно, как объяснял о пароме, ровным, спокойным
голосом рассказал про Анашкина:
-- Это он хочет свой грех замазать. Он у нас председателем долгое
время был, так?.. А денюжки, которые на ремонт парома были отпущены, куда-то
сплыли. Теперь он беспокоится: боится -- вспомнят. Ему это нежелательно.
Леля откинула со лба короткие волосы.
-- Ему этот факт выйдет боком, -- серьезно сказала она. -- Сигаретка
есть у кого-нибудь?
Здоровенный парень весело посмотрел на своих товарищей.
-- Махорки можно, -- неуверенно предложил один плотник и оглянулся на
старика бригадира, желая, видимо, понять: не глупость ли он делает, что
потакает молоденькой девушке в такой слабости?
Но бригадир молчал.
-- Могу "Беломор-канал" удружить, -- сказал здоровенный парень, Митька
Воронцов, с готовностью подходя к девушке. Ему хотелось почему-то, чтобы
Леля выкинула что-нибудь совсем невиданное.
-- Спасибо, -- Леля так просто взяла у Митьки папироску, так просто
прикурила и затем посмотрела на плотников, что ни у кого не повернулся язык
сказать что-нибудь.
-- Давай, ребята, -- негромко сказал бригадир, поднимаясь.
Леля отошла от борта парома и стала смотреть на ту сторону, где,
выстроившись в длинный ряд, стояли грузовики с хлебом.
Шоферы не толпились на берегу и не смотрели с грустью на паром. Они
собрались небольшими кучками у машин и разговаривали. Человек шесть наладили
удочки и сидели на берегу в неподвижных позах. Кое-кто разложил поодаль от
машин костер -- пек картошку.
А далеко-далеко, за синим лесом, заходило огромное красное солнце.
Стучали топоры плотников, и стук этот далеко разносился по реке.
Леле стало грустно. Она вдруг ощутила себя смешной и жалкой в этом
огромном и, в общем-то, простом мире. Есть заведенный порядок жизни,
которому подчиняются люди. Если сломался паром и на том берегу скопилось
много машин, значит, должно пройти сколько-то часов, прежде чем паром
наладят, значит, машины с хлебом -- а что сделаешь? -- будут стоять и ждать,
и шоферы будут собираться группами и рассказывать анекдоты. Значит,
начальство будет волноваться, звонить по телефону. Было бы странно, если бы
оно тоже собиралось в группы и рассказывало анекдоты. В конце концов все
знают, что надо ждать. И смешно и глупо здесь суетиться, писать бойкие
статейки. Все понимают, что сломался паром, что машины, которые так нужны,
стоят. Паром мог бы не сломаться, но он сломался -- вот и все. Жизнь на
этом не остановилась.
Те же шоферы, которые сейчас кажутся беззаботными, через несколько
часов сядут за штурвалы и без сна и отдыха будут гнать и гнать по нелегким
дорогам, наверстывая по мере возможности упущенное. И не будут чувствовать
себя героями, так же как сейчас не испытывают угрызений совести оттого, что
не стоят толпой на берегу и не смотрят с тоскою на паром.
Леля вспомнила секретаря Дорофских и то, как она ему говорила: "С
паромом следующее...", и ее собственная беспомощность стала до того
очевидной и угнетающей, что она чуть не заплакала. Она стала мысленно
доказывать себе, что люди сами определяют порядок жизни. И все делают люди.
А киснуть и хныкать -- это легче всего. Это еще ни для кого не
представлялось очень трудным. Все делают люди, и надо быть спокойнее и
сильнее.
Она поднялась и подошла к старику плотнику.
-- Скажите, пожалуйста, а может быть, вас мало?
-- А? -- Бригадир выпрямился. -- Мало? Нет, тут больше не надо,
пожалуй... Да и нету у нас их больше-то.
-- Но ведь стоят машины-то! -- тихо, с отчаянием сказала Леля. -- Что
же делать-то?
-- Что делать?.. Вот делаем.
-- Когда вы думаете закончить?
-- Завтра к обеду... -- Старик прищурился и посмотрел на ту сторону
реки.
-- Ну нет! -- твердо сказала Леля. -- Так не пойдет. Вы что?
-- Что? -- не понял старик.
-- Товарищи! -- обратилась Леля ко всем. -- Товарищи, есть предложение:
собрать коротенькое собрание! Пятиминутку. Я предлагаю... -- продолжала
Леля, -- работать ночью. Мне сейчас трудно посчитать, в какие тысячи
обходится государству простой этих машин, но сами понимаете -- много. Я
сейчас схожу в деревню, обойду ваши семьи, скажу, чтобы вам принесли сюда
ужин...
-- Ну, это уж -- привет! -- сказал Митька Воронцов.
-- Да неужели вы не понимаете! -- Леля даже пристукнула каблучком по
палубе. -- А как было в войну -- по две смены работали!.. Женщины работали!
Вы видите, что делается? -- Леля в другое время и при других
обстоятельствах поймала бы себя на том, что она слишком театрально показала
рукой на тот берег, на машины, и голос ее прозвучал на последних словах,
пожалуй, излишне драматично, но сейчас ей показалось, что она сказала
сильно. Во всяком случае, все посмотрели туда, куда она показала, -- там
стояли машины с хлебом.
-- У нас на это начальство есть, -- суховато сказал бригадир.
-- Мы что, двужильные, что ли? -- спросил Митька.
Он уже не ждал от девушки "фокусов", он боялся, что она уговорит
плотников остаться на ночь. Пятеро других стояли нахмурившись.
-- Товарищи!.. -- опять начала Леля.
-- Да что "товарищи"! -- обозлился Митька. -- Тебе ж сказали: не
останемся... -- Митьке позарез нужно было быть вечером в клубе.
-- Эх вы!.. -- сказала Леля и неожиданно для себя заплакала. -- Люди
стоят, машины стоят... их ждут... а они... -- говорила Леля, слезая с
парома. Она вытирала ладошкой слезы, сердилась на себя, не хотела плакать, а
слезы все катились: она очень устала сегодня, изнервничалась с этим паромом.
Плотники растерянно смотрели на тоненькую девушку в узкой юбке. Она
отвязала лодку и, неумело загребая веслами, поплыла к берегу
-- Ты, Митька, балда все-таки, -- сказал бригадир. -- Дубина просто.
-- Он шибко грамотный стал, -- поддакнул один из плотников. -- Вымахал
с версту, а умишка ни на грош.
Митька насупился, скинул рубаху, штаны и полез молчком в воду -- надо
было обмерить пролом в боку баркаса, чтобы заготовить щит-заплату. Остальные
тоже молча взялись за топоры. На берегу Лелю встретил председатель
Трофимов.
-- Чего они там? -- встревожился он, увидев заплаканную Лелю. --
Небось лаяться начали?
-- Да нет! -- Леля выпрыгнула из лодки. -- Попросила их... В общем, ну
их! -- Леля хотела идти в деревню.
Трофимов осторожно взял ее за тоненькую руку, повел обратно к лодке.
-- Поедем. Не переживай... Попросила остаться их?
-- Да.
-- Сейчас поговорим с ними... останутся. Я еще трех плотников нашел. К
утру сделаем.
Леля посмотрела в усталые умные глаза Трофимова, села в лодку,
тщательно вытерла коротким рукавом кофты заплаканные глаза.
Трофимов подгреб к парому, первым влез на него, потом подал руку Леле.
Плотники старательно тесали желтые пахучие брусья. Только бригадир
воткнул топор в кругляш и подошел к председателю.
-- Ну что тут? -- спросил Трофимов.
-- Ночь придется прихватить, -- сказал старик, сворачивая папироску.
-- Я еще троих вам подброшу. К утру надо сделать, черт его... --
Председатель для чего-то потрогал небритую щеку, протянул руку к кисету
бригадира.
Леля смотрела на бригадира, на плотников, на их запотевшие спины, на
загорелые шеи, на узловатые руки. И опять ей захотелось плакать -- теперь от
любви к людям, к терпеливым, хорошим людям. Она взяла сухую, горячую руку
бригадира и погладила ее. Бригадир растерялся, посмотрел на Лелю, на
председателя, сказал:
-- Это... Ну ладно. -- И пошел к своему месту.
-- Ничего, -- сказал Трофимов, внимательно глядя на папироску, которую
скручивал.
Митька Воронцов фыркал в воде у баркаса, кряхтел, плевался.
-- Ты чего? -- спросил бригадир. -- Чего не вылезаешь-то. Обмерил?
-- Обмерил, -- сердито ответил Митька.
-- Ну?
-- Чего "ну"?
-- Вылезай, чего ты!
-- Да тут... трусы спали, заразы. Кха!
Кто-то из плотников хихикнул. Все выпрямились и смотрели на Митьку.
-- Это тебя Бог наказал, Митька.
Митька нырнул, довольно долго был под водой, вынырнул и стал
отхаркиваться.
-- Нашел?
-- Найдешь... кхах...
-- Значит, уплыли.
-- Вот история-то! -- сказал бригадир и оглянулся на Лелю.
-- Я отвернусь, а он пусть вылезает, -- предложила Леля.
-- Митька!
-- Ну?
-- Она отвернется -- лезь!
Митька вылез, надел брюки и взялся за топор.
Опять на пароме застучали восемь топоров, и стук их далеко разносился
по реке.
К утру паром починили.
Когда огромное веселое солнце выкатилось из-за горы, паром подошел к
берегу.
На палубе сидели плотники, курили (бригаде нужно было сплавать разок на
сторону, чтобы посмотреть, как ведет себя паром с грузом). Кое-кто
отмывался, доставая ведром воду, бригадир, свесив голову через люк, смотрел
в баркас, председатель (он оставался всю ночь на пароме) оттирал с колена
смолистое пятно. Митька Воронцов спал, вольно раскинув руки и ноги. Леля
сидела с блокнотом у борта, грызла карандашик и смотрела, как всходит
солнце.
На той стороне выли стартеры, урчали, кашляли, чихали моторы,
переговаривались шоферы. Голоса их были густые со сна, отсыревшие... Они
громко зевали.
"Это было грандиозно! -- начала писать Леля. -- Двенадцать человек,
вооружившись топорами..." Она зачеркнула "вооружившись", подумала и
выбросила все начало. Написала так: "Это была удивительная ночь! Двенадцать
человек работали, ни разу не передохнув..." Подумала, вырвала лист из
блокнота, смяла и бросила в реку. Начала снова: "Неповторимая, удивительная
ночь! На отмели, на камнях, горит огромный костер, освещая трепетным светом
большой паром. На пароме двенадцать человек..." Леля и этот лист бросила в
реку.
Паром тем временем подошел к берегу. Стали въезжать машины. Паромщик
орал на шоферов, те бешено крутили рули, то пятились, то двигались вперед.
Леля стояла, прижавшись к рулевой будке, смотрела на все это и уже не
думала об удивительной ночи и о том, как трепетно горел костер. Жизнь --
горластая, веселая -- катилась дальше. Ночь осталась позади, и никому
теперь нет до нее дела. Теперь важно как можно быстрее переправить машины.
Паром отчалил. Стало немного потише.
Леля вырвала из блокнота лист и написала:

"Федор Иванович! Виноват во всем Анашкин. Когда он был председателем,
ему были отпущены деньги на ремонт парома, но денежки эти куда-то сплыли. Я
бы на вашем месте наказала Анашкина со всей строгостью.
Леля Селезнева".

Леля свернула листок треугольником, подписала: "Секретарю РК КПСС тов.
Дорофских Ф. И." -- и отдала треугольник одному из шоферов.
-- Вы ведь через райцентр поедете?
-- Да.
-- Передайте там кому-нибудь, пусть занесут в райком.
-- Давай.
Паром подплыл к берегу; стали съезжать машины. Опять гул, рев, крики...
А Леля поднималась по крутому берегу с плотниками, которые
направлялись в деревню, курила Митькин "Беломор" и с удовольствием думала,
как она сейчас уснет в какой-нибудь избе, укрывшись шубой.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Ленька

Ленька был человек мечтательный. Любил уединение.
Часто, окончив работу, уходил за город, в поле. Подолгу неподвижно
стоял -- смотрел на горизонт, и у него болела душа: он любил чистое поле,
любил смотреть на горизонт, а в городе не было горизонта.
Однажды направлялся он в поле и остановился около товарной станции,
где рабочие разгружали вагоны с лесом.
Тихо догорал жаркий июльский день. В теплом воздухе настоялся крепкий
запах смолья, шлака и пыли. Вокруг задумчиво и спокойно.
Леньке вспомнилась родная далекая деревня -- там вечерами пахнет
полынью и дамом. Он вздохнул.
Недалеко от Леньки, под откосом, сидела на бревне белокурая девушка с
раскрытой книжкой на коленях. Она тоже смотрела на рабочих.
Наблюдать за ними было очень интересно. На платформе орудуют ломами
двое крепких парней -- спускают бревна по слегам; трое внизу под откосом
принимают их и закатывают в штабеля.
-- И-их, р-раз! И-ищ-що... оп! -- раздается в вечернем воздухе, и
слышится торопливо шелестящий шорох сосновой коры и глухой стук дерева по
земле. Громадные бревна, устремляясь вниз, прыгают с удивительной, грозной
легкостью.
Вдруг одно суковатое бревно скользнуло концом по слегам, развернулось
и запрыгало с откоса прямо на девушку. В тишине, наступившей сразу,
несколько мгновений лишь слышно было, как бежит по шлаку бревно. С колен
девушки упала книжка, а сама она... сидит. Что-то противное, теплое
захлестнуло Леньке горло... Он увидел недалеко от себя лом. Не помня себя,
подскочил к нему, схватил, в два прыжка пересек путь бревну и всадил лом в
землю. Уперся ногами в сыпучий шлак, а руками крепко сжал верхний конец
лома.
Бревно ударилось о лом. Леньку отшвырнуло метра на три, он упал. Но и
бревно остановилось.
Лом попался граненый -- у Леньки на ладони, между большим и
указательным пальцами, лопнула кожа.
К нему подбежали. Первой подбежала девушка.
Ленька сидел на земле, нелепо выставив раненую руку, и смотрел на
девушку. То ли от радости, то ли от пережитого страха -- должно быть, от
того и от другого -- хотелось заплакать.
Девушка разорвала косынку и стала заматывать раненую ладонь, осторожно
касаясь ее мягкими теплыми пальцами.
-- Какой же вы молодец! Милый... -- говорила она и смотрела на Леньку
ласково, точно гладила по лицу ладошкой. Удивительные у нее глаза --
большие, темные, до того темные, что даже блестят.
Леньке сделалось стыдно. Он поднялся. И не знал, что теперь делать.
Рабочие похвалили его за смекалку и стали расходиться.
-- Йодом руку-то надо, -- посоветовал один.
Девушка взяла Леньку за локоть.
-- Пойдемте к нам...
Ленька не раздумывая пошел.
Шли рядом. Девушка что-то говорила. Ленька не понимал что. Он не
смотрел на нее.
Дома Тамара (так звали девушку) стала громко рассказывать, как все
случилось.
Ее мать, очень толстая, еще молодая женщина с красивыми губами и
родинкой на левом виске, равнодушно разглядывала Леньку и устало улыбалась.
И говорила:
-- Молодец, молодец!
Она как-то неприятно произносила это "молодец" -- негромко, в нос,
растягивая "е".
У Леньки отнялся язык (у него очень часто отнимался язык), и он ничего
путного за весь вечер не сказал. Он молчал, глупо улыбался и никак не мог
посмотреть в глаза ни матери, ни дочери. И все время старался устроить
куда-нибудь свои большие руки. И еще старался не очень опускать голову --
чтобы взгляд не получался исподлобья. Он имел привычку опускать голову.
Сели пить чай с малиновым вареньем.
Мать стала рассказывать дочери, какие она видела сегодня в магазине
джемперы -- красные, с голубой полоской. А на груди -- белый рисунок.
Тамара слушала и маленькими глотками пила чай из цветастой чашки. Она
раскраснелась и была очень красивой в эту минуту.
-- А вы откуда сами? -- спросила Леньку мать.
-- Из-под Кемерова.
-- О-о, -- сказала мать и устало улыбнулась.
Тамара посмотрела на Леньку и сказала:
-- Вы похожи на сибиряка.
Ленька ни с того ни с сего начал путано и длинно рассказывать про свое
село. Он видел, что никому не интересно, но никак не мог замолчать -- стыдно
было признаться, что им не интересно слушать.
-- А где вы работаете? -- перебила его мать.
-- На авторемонтном, слесарем. -- Ленька помолчал и еще добавил: -- И
учусь в техникуме, вечерами...
-- О-о, -- произнесла мать.
Тамара опять посмотрела на Леньку.
-- А вот наша Тамарочка никак в институт не может устроиться, --
сказала мать, закинув за голову толстые белые руки. Вынула из волос
приколку, прихватила ее губами, поправила волосы. -- Выдумали какие-то два
года!.. Очень неразумное постановление. -- Взяла изо рта приколку,
воткнула в волосы и посмотрела на Леньку. -- Как вы считаете?
Ленька пожал плечами.
-- Не думал об этом.
-- Сколько же вы получаете слесарем? -- поинтересовалась мать.
-- Когда как... Сто, сто двадцать. Бывает восемьдесят...
-- Трудно учиться и работать?
Ленька опять пожал плечами.
-- Ничего.
Мать помолчала. Потом зевнула, прикрыв ладошкой рот.
-- Надо все-таки написать во Владимир, -- обратилась она к дочери. --
Отец он тебе или нет!.. Пусть хоть в педагогический устроит. А то опять год
потеряем. Завтра же сядь и напиши.
Тамара ничего не ответила.
-- Пейте чай-то. Вот печенье берите... -- Мать пододвинула Леньке
вазочку с печеньем, опять зевнула и поднялась. -- Пойду спать. До свиданья.
-- До свиданья, -- сказал Ленька.
Мать ушла в другую комнату
Ленька нагнул голову и занялся печеньем -- этого момента он ждал и
боялся.
-- Вы стеснительный, -- сказала Тамара и ободряюще улыбнулась.
Ленька поднял голову, серьезно посмотрел ей в глаза.
-- Это пройдет, -- сказал он и покраснел. -- Пойдемте на улицу.
Тамара кивнула и непонятно засмеялась.
Вышли на улицу.
Ленька незаметно вздохнул: на улице было легче.
Шли куда-то вдоль высокого забора, через который тяжело свисали ветки
кленов. Потом где-то сели -- кажется, в сквере.
Было уже темно. И сыро. Пал туман.
Ленька молчал. Он с отчаянием думал, что ей, наверное, неинтересно с
ним.
-- Дождь будет, -- сказал он негромко.
-- Ну и что? -- Тамара тоже говорила тихо.
Она была совсем близко. Ленька слышал, как она дышит.
-- Неинтересно вам? -- спросил он.
Вдруг -- Ленька даже не понял сперва, что она хочет сделать, -- вдруг
она придвинулась к нему вплотную, взяла его голову в свои мягкие, ласковые
руки (она могла взять ее и унести совсем, ибо Ленька моментально перестал
что-либо соображать), наклонила и поцеловала в губы -- крепко, больно,
точно прижгла каленой железкой. Потом Ленька услышал удаляющиеся шаги по
асфальту и голос из темноты, негромко:
-- Приходи.
Ленька зажмурился и долго сидел так.
К себе в общежитие он шел спокойный. Медленно нес свое огромное
счастье. Он все замечал вокруг: у забора под тусклым светом электрических
лампочек вспыхивали холодные огоньки битой посуды... Перебегали через улицу
кошки...
Было душно. Собирался дождь.

Они ходили с Тамарой в поле, за город. Ленька сидел на теплой траве,
смотрел на горизонт и рассказывал, какая у них в Сибири степь весной по
вечерам, когда в небе догорает заря. А над землей такая тишина! Такая стоит
тишина!.. Кажется, если громко хлопнуть в ладоши, небо вздрогнет и зазвенит.
Еще рассказывал про своих земляков. Он любил их, помнил. Они хорошо поют.
Они очень добрые.
-- А почему ты здесь?
-- Я уеду. Окончу техникум и уеду. Мы вместе уедем... -- Ленька краснел
и отводил глаза в сторону.
Тамара гладила его прямые мягкие волосы и говорила:
-- Ты хороший. -- И улыбалась устало, как мать. Она была очень похожа
на мать. -- Ты мне нравишься, Леня.
Катились светлые, счастливые дни. Кажется, пять дней прошло.
Но однажды -- это было в субботу -- Ленька пришел с работы, наутюжил
брюки, надел белую рубашку и отправился к Тамаре: они договорились сходить
в цирк. Ленька держал правую руку в кармане и гладил пальцами билеты.
Только что перепал теплый летний дождик, и снова ярко светило солнышко.
Город умылся. На улицах было мокро и весело.
Ленька шагал по тротуару и негромко пел -- без слов.
Вдруг он увидел Тамару. Она шла по другой стороне улицы под руку с
каким-то парнем. Парень, склонившись к ней, что-то рассказывал. Она громко
смеялась, закидывая назад маленькую красивую голову.
В груди у Леньки похолодело. Он пересек улицу и пошел вслед за ними. Он
долго шел так. Шел и смотрел им в спины. На молодом человеке красиво
струился белый дорогой плащ. Парень был высокий.
Сердце у Леньки так сильно колотилось, что он остановился и с минуту
ждал, когда оно немного успокоится. Но оно никак не успокаивалось. Тогда
Ленька перешел на другую сторону улицы, обогнал Тамару и парня, снова
пересек улицу и пошел им навстречу. Он не понимал, зачем это делает. Во рту
у него пересохло. Он шел и смотрел на Тамару. Шел медленно и слышал, как
больно колотится сердце.
Тамара все смеялась. Потом увидела Леньку. Ленька заметил, как она
замедлила шаг и прижалась к парню... и растерянно и быстро посмотрела на
него, на парня. А тот рассказывал. Ленька даже расслышал несколько слов:
"Совершенно гениально получилось..."
-- Здравствуй...те! -- громко сказал Ленька, останавливаясь перед
ними. Правую руку он все еще держал в кармане.
-- Здравствуйте, Леня, -- ответила Тамара.
Ленька глотнул пересохшим горлом, улыбнулся.
-- А я к тебе шел...
-- Я не могу, -- сказала Тамара и, взглянув на Леньку непонятно,
незнакомо прищурилась.
Ленька сжал в кармане билеты. Он смотрел в глаза девушке. Глаза были
совсем чужие.
-- Что "не могу"? -- спросил он.
-- Господи! -- негромко воскликнула Тамара, обращаясь к своему
спутнику.
Ленька нагнул голову и пошел прямо на них. Молодой человек
посторонился.
-- Нет, погоди... что это за тип? -- произнес он, когда Ленька был уже
далеко.
А Ленька шел и вслух негромко повторял:
-- Так, так, так...
Он ни о чем не думал. Ему было очень стыдно.

Две недели жил он невыносимой жизнью. Хотел забыть Тамару -- и не мог.
Вспоминал ее походку, глаза, улыбку... Она снилась ночами: приходила к нему
в общежитие, гладила его волосы и говорила: "Ты хороший. Ты мне очень
нравишься, Леня". Ленька просыпался и до утра сидел около окна -- слушал,
как перекликаются далекие паровозы. Один раз стало так больно, что он
закусил зубами угол подушки и заплакал -- тихонько, чтобы не слышали
товарищи по комнате.
Он бродил по городу в надежде встретить ее. Бродил каждый день --
упорно и безнадежно. Но заставить себя пойти к ней не мог.
И как-то он увидел Тамару. Она шла по улице. Одна. Ленька чуть не
вскрикнул -- так больно подпрыгнуло сердце. Он догнал ее.
-- Здравствуй, Тамара.
Тамара вскинула голову.
Ленька взял ее за руку, улыбнулся. У него опять высохло в горле.
-- Тамара... Не сердись на меня... Измучился я весь... -- Леньке
хотелось зажмуриться от радости и страха.
Тамара не отняла руки. Смотрела на Леньку. Глаза у нее были усталые и
виноватые. Они ласково потемнели.
-- А я и не сержусь. Что ж ты не приходил? -- Она засмеялась и отвела
взгляд в сторону. Глаза у нее были до странного чужие и жалкие. -- Ты
обидчивый, оказывается.
Леньку как будто кто в грудь толкнул. Он отпустил ее руку. Ему стало
неловко, тяжело.
-- Пойдем в кино? -- предложил он.
-- Пойдем.
В кино Ленька опять держал руку Тамары и с удивлением думал: "Что же
это такое?.. Как будто ее и нет рядом". Он опустил руку к себе на колено,
облокотился на спинку переднего стула и стал смотреть на экран. Тамара
взглянула на него и убрала руку с колена. Леньке стало жалко девушку.
Никогда этого не было -- чтобы жалко было. Он снова взял ее руку. Тамара
покорно отдала. Ленька долго гладил теплые гладкие пальцы.
Фильм кончился.
-- Интересная картина, -- сказала Тамара.
-- Да, -- соврал Ленька: он не запомнил ни одного кадра. Ему было
мучительно жалко Тамару. Особенно когда включили свет и он опять увидел ее
глаза -- вопросительные, чем-то обеспокоенные, очень жалкие глаза.
Из кино шли молча.
Ленька был доволен молчанием. Ему не хотелось говорить. Да и идти с
Тамарой уже тоже не хотелось. Хотелось остаться одному.
-- Ты чего такой скучный? -- спросила Тамара.
-- Так. -- Ленька высвободил руку и стал закуривать.
Неожиданно Тамара сильно толкнула его в бок и побежала.
-- Догони!
Ленька некоторое время слушал торопливый стук ее туфель, потом побежал
тоже. Бежал и думал: "Это уж совсем... Для чего она так?"
Тамара остановилась. Улыбаясь, дышала глубоко и часто.
-- Что? Не догнал!
Ленька увидел ее глаза. Опустил голову.
-- Тамара, -- сказал он вниз, глухо, -- я больше не приду к тебе...
Тяжело почему-то. Не сердись.
Тамара долго молчала. Глядела мимо Леньки на светлый край неба. Глаза у
нее были сердитые.
-- Ну и не надо, -- сказала она наконец холодным голосом. И устало
улыбнулась. -- Подумаешь... -- Она посмотрела ему в глаза и нехорошо
прищурилась. -- Подумаешь. -- Повернулась и пошла прочь, сухо отщелкивая
каблучками по асфальту.
Ленька закурил и пошел в обратную сторону в общежитие. В груди было
пусто и холодно. Было горько. Было очень горько.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Леся

В двадцатые годы в нашем селе жил и ярко действовал некто Леся
(Отпущепиков Алексей). Рассказывают, невысокого роста, смуглый, резкий...
Лесю боялись как огня: он был смел и жесток. Отчаюга.
Вовсе вышагнул он за черту, когда зарезал собственную жену. Жена,
сколько-то прожив с ним, заявила, что -- хватит: больше выносить его гульбу
и поножовщину ей не по силам. И ушла. К отцу и к матери. Леся подкараулил ее
и дважды, под ножом, спросил:
-- Будешь жить со мной?
И дважды решительная женщина сказала:
-- Нет.
Леся ударил.
Наказание выдумали Лесе диковинное: год аккуратно ходить в церковь --
замаливать грех. Леся ходил, демонстративно зевал в церкви, потешая дружков
и молодых баб и девок.
История, которую я хочу рассказать, случилась позже, когда Леся,
собственно, занимался уже разбоем. Воровал и грабил он не в своем селе,
куда-то уезжал. В своем селе только брал лошадей. Приходил вечером к
мужику, у которого хозяйство посправней и кони на выезде ладные, и говорил:
-- Дай пару на ночь. К свету пригоню.
Мужик давал. Как не дашь? Не дашь -- так возьмет. Управы на Лесю нету,
власти далеко -- не докричишься. Давал мужик коней и всю ночь обмирал от
страха и жали: а ну-ка да пристукнут где-нибудь Лесю... Или врюхается на
воровстве да в бега ударится. Прощай кони! Но к свету Леся коней пригонял:
судьба пока щадила Лесю. Зато Леся не щадил судьбу: терзал ее, гнал вперед и
в стороны. Точно хотел скорей нажиться человек, скорей, как попало,
нахвататься всякого -- и уйти. Точно чуял свой близкий конец. Да как и не
чуять.
Узнал Леся: живет в деревне Чокши лавочник... Лавочник расторопный: в
скорые нэпмановские сроки разбогател, собирался и дальше богатеть. Живет
осторожно, хозяйство, лавку охраняет надежно: ни подкопом, ни подломом, ни
налетом прямым не взять.
Думал Леся, думал... И выдумал.
У лавочника была дочь невеста. И девка хорошая, и женихи, конечно,
были, но... Подловил Леся лавочника! Да не как-нибудь там шибко хитро,
сложно, а -- просто, как в сказке.
Приходит Леся к некоему Варламу в нашем селе. Варлам держал ямщину,
были тройки, были варламовские шоркунцы под дугой... Сам Варлам -- фигура:
корпусный, важный. Приходит к нему Леся и говорит:
-- Будешь, Варлам, этой ночью мне заместо отца родного.
-- Как это? -- не понял Варлам.
-- Поедем сватать невесту чокшинскую. Я, стало быть, сын твой, а ты --
тоже лавочник, лавок у нас с тобой две, но одну, мол, починить надо. Вот.
Закладывай самую резвую тройку, сам приоденься, мне тоже дай чего-нибудь
такое... жениховское. Не ной моя косточка в сырой земле... -- Леся любил так
говорить. -- Не ной моя косточка в сырой земле, мы его захомутаем, этого
туза.
-- Чего же на ночь глядя ехать-то? -- попробовал было Варлам оттянуть
время и как-нибудь, может, вывернуться.
-- Так надо, не разговаривай много, -- сказал Леся.
С Лесей много и не наразговариваешь.
Заложил Варлам тройку, приоделся случая ради, дал и Лесе одежонку
понарядней... Поехали.
Приехали. Представились: отец с сыном, такие-то. Слышали от добрых
людей, что... Ну что говорится в таких случаях. Рассказали про себя: две
лавки, одна торгует, другую надо отремонтировать (на это почему-то особенно
напирал Леся). Кроме того, желательно невесту и приданое -- ну, не все,
необходимую часть -- увезти теперь же. Чего так? А так потому, что сын
завтра уезжает далеко за товарами, а в лавке со стариком остаться некому. А
потом уж будет и венчание, и свадьба, и все. Вот. Дело, как представляется
отцу и сыну, стоящее: лавка в Чокшах да лавка в Низовке -- две лавки, а
когда в Низовке отремонтируют еще одну лавку, станет три лавки. Это уже...
А? Чокшинский туз поймался. Леся, как потом рассказывал Варлам, не
засуетился, не заторопился скорей брать, что дают, а стал нудно
торговаться из-за приданого, за каждую тряпку, чем очень удивил Варлама и
вовсе успокоил будущего своего тестя.
Из Чокшей в Низовку катили весело. Дернули у "тестя" медовухи... Варлам
на облучке вообразил себя ухарем и чуть было не вылетел с языком. Хотел
громко позавидовать Лесиной судьбе.
-- А хорошо, язви тя, быть разб... -- и осекся.
Жених обнимал и голубил невесту.
Приехали.
Изба у Леси была маленькая, кособокая... И никакого хозяйства, шаром
покати. Городьбы даже никакой.
Невеста зачуяла неладное.
-- А где же лавки? -- спрашивает.
-- А вот... одна, -- показывает Леся лавку в сенях, -- вот -- другая,
на трех ножках, эту надо подремонтировать. Вот.
Кое-как удалось потом сбежать девке от Леси. Отец ее подослал своих
людей, они ее выкрали. Открытой силой отнять не решились: у Леси в черной
тайге дружки. Сундук с добром остался у Леси.
Кончил свои дни Леся в тайге же: не поделили с дружками награбленное
добро. Леся, видно, по своей дикой привычке -- торговаться за тряпки --
заспорил... Дружки -- под стать ему -- не уступили. Перестрелялись.

И вот этот его конец (а так кончали многие, похожие на Лесю) странным
образом волнует меня. Не могу как-нибудь объяснить себе эту особенность --
жадничать при дележке дарового добра, вообще, безобразно ценить цветной
лоскут -- в человеке, который с великой легкостью потом раздаривал,
раскидывал, пропивал эти лоскуты. Положим, лоскуты -- это и было тогда --
богатство. Но ведь и богатство шло прахом. Может, так: жил в Лесе вековой
крестьянин, который из горьких своих веков вынес несокрушимую жадность.
Жадность, которая уж и не жадность, а способ, средство выжить, когда не
выжить -- очень просто. Леся захотел освободиться от этого мертвого груза
души и не мог. Погиб. Видно не так это просто -- освободиться.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Лида приехала

В купе, в котором ехала Лида, было очень весело.
Каждый день резались в "подкидного".
Шлепали картами по чемодану и громко кричали:
-- Ходите! Вам же ходить!.. Тэк... секундочку... опп! Ха-ха!..
Лида играла плохо. Все смеялись над ее промахами. Она сама смеялась --
ей нравилось, что она такая неумелая и хорошенькая, "очаровашка".
Этот ее смех так надоел всем в вагоне, что никого уже не раздражал.
Привыкли.
Он напоминал звук рассыпаемой на цементный пол мелочи.
Удивительно, как она не уставала.
А вечерами, когда из купе расходились, Лида стояла в коридоре у окна.
Кто-нибудь подходил.
Беседовали.
-- Ой, как хочется скорей уж в Москву, вы себе не представляете! --
говорила Лида, закинув за голову полные белые руки. -- Милая Москва.
-- Гостить куда-нибудь ездили?
-- Нет, я с Новых земель.
-- В отпуск?
-- Совсем, что вы!..
И она, облизывая красивые ярко-красные губы, рассказывала, что это
такое -- Новые земли.
-- Нас привезли в такую глушь, вы себе не представляете. Вот --
поселок, да? А вокруг -- поля, поля... Кино -- раз в неделю. Представляете?
-- А вы работали там?
-- Да! Знаете, заставили возить на быках этот... -- Лида сконфуженно
морщилась, -- ну, поля удобряют...
-- Навоз?
-- Да. А быки такие вредины! Им говоришь: но! а они стоят, как идиоты.
Ребята у нас называли их Му-2. Ха-ха-ха... Я так нервничала (она произносит
нерьвничала) первое время (перьвое время), вы себе не представляете.
Написала папе, а он отвечает: "Что, дуреха, узнала теперь, почем фунт
лиха?" Он у нас шутник ужасный. У вас есть сигаретка?
...Встречали Лиду отец, мать и две тетки. Лида бросилась всех
обнимать... Даже всплакнула.
Все понимающе улыбались и наперебой спрашивали:
-- Ну как?
Лида вытирала пухлой ладошкой счастливые слезы и несколько раз
начинала рассказывать:
-- Ой, вы себе не представляете!.. Но ее не слушали -- улыбались,
говорили сами и снова спрашивали:
-- Ну как?
Поехали домой, за город.
...Увидев свой дом, Лида бросила чемодан и, раскинув белые рученьки,
побежала вперед.
Сзади понимающе заговорили:
-- Вот оно как -- на чужой-то сторонушке.
-- Да-а, это тебе... гляди-ка: бежит, бежит!
-- И ведь ничего не могли поделать; заладила свое: поеду и все. "Другие
едут, и я поеду", -- рассказывала мать Лиды, сморкаясь в платок. -- Ну вот,
съездила... узнала.
-- Молодежь, молодежь, -- скрипела тетя с красным лицом.
Потом Лида ходила по комнатам большого дома и громко спрашивала:
-- Ой, а это когда купили?
Мать или отец отвечали:
-- Этой зимой еще, перед Новым годом. Полторы тыщи стало.
Пришел молодой человек с книжками и с множеством значков на груди --
новый квартирант, студент.
Их знакомил сам отец.
-- Наша новаторша, -- сказал он, глядя на дочь с тонкой снисходительной
усмешкой.
Лида ласково и значительно посмотрела на квартиранта. Тот почему-то
смутился, кашлянул в ладонь.
-- Вы в каком? -- спросила Лида.
-- В педагогическом.
-- На каком факе?
-- На физико-математическом.
-- Будущий физик, -- пояснил отец и ласково потрепал молодого человека
по плечу. -- Ну вам небось поговорить хочется... Я пошагал в магазин. -- Он
ушел.
Лида опять значительно посмотрела на квартиранта. И улыбнулась.
-- У вас есть сигаретка?
Квартирант вконец смутился и сказал, что он не курит. И сел с книжками
к столу.

Потом сидели родственным кружком, выпивали.
Студент тоже сидел вместе со всеми; он попробовал было отказаться, но
на него обиделись самым серьезным образом, и он сел.
Отец Лиды -- чернявый человек с большой бородавкой на подбородке и с
круглой розовой плешиной на голове, с красными влажными губами, --
прищурившись, смотрел на дочь.
Потом склонялся к квартиранту, жарко дышал ему в ухо, шептал:
-- Ну, скажите, если уж честно: таких ли хрупких созданиев посылать на
эти... на земли? А? Кого они агитируют! Тоже, по-моему, неправильно делают.
Ты попробуй меня сагитируй!..
Глаза его маслено блестели.
Он осторожно икал и вытирал губы салфеткой.
-- А таких зачем? Это ж... эк... это ж -- сосуд, который... эк... надо
хранить. А?
Молодой человек краснел и упорно смотрел в свою тарелку.
А Лида болтала ногами под столом, весело смотрела на квартиранта и,
капризничая, кричала:
-- Ой, ну почему вы мед не кушаете? Мам, ну почему он мед не кушает!
Студент кушал мед.
Все за столом разговаривали очень громко, перебивали друг друга.
Говорили о кровельном железе, о сараях, о том, что какого-то Николая
Савельича скоро "сломают", и Николай Савельич получит "восемнадцать метров".
Толстая тетя с красным носом все учила Лиду:
-- А теперь, Лидуся... слышишь? Теперь ты должна... как девушка!.. --
Тетя стучала пальцем по столу. -- Теперь ты должна...
Лида плохо слушала, вертелась, тоже очень громко спрашивала:
-- Мам, у нас сохранилось то варенье, из крыжовника? Положи ему. -- И
весело смотрела на квартиранта.
Отец Лиды склонялся к студенту и шептал:
-- Заботится... а? -- И тихо смеялся.
-- Да, -- говорил студент и смотрел на дверь. Непонятно было, к чему он
говорит это "да".
Под конец отец Лиды залез ему в самое ухо:
-- Ты думаешь, он мне легко достался, этот домик... эк... взять хотя
бы?.. Сто двенадцать тыщ -- как один рупь.. эк... на! А откуда они у меня? Я
ж не лауреат какой-нибудь. Я ж получаю всего девятьсот восемьдесят на руки.
Ну?.. А потому что вот эту штуку на плечах имею. -- Он похлопал себя по лбу.
-- А вы с какими-то землями!.. Кто туда едет? Кого приперло. Кто свою жизнь
не умеет наладить, да еще вот такие глупышки вроде дочки моей... Ох, Лидка!
Лидка! -- Отец Лиды слез со студента и вытер губы салфеткой. Потом снова
повернулся к студенту: -- А сейчас поняла -- не нарадуется сидит в
родительском доме. Обманывают вас, молодых...
Студент отодвинул от себя хрустальную вазочку с вареньем, повернулся к
хозяину и сказал довольно громко:
-- До чего же вы бессовестный! Просто удивительно. Противно смотреть.
Отец Лиды опешил... открыл рот и перестал икать.
-- Ты... вы это на полном серьезе?
-- Уйду я от вас. Ну и хамье... Как только не стыдно! -- Студент встал
и пошел в свою комнату.
-- Сопляк! -- громко сказал ему вслед отец Лиды.
Все молчали.
Лида испуганно и удивленно моргала красивыми голубыми глазами.
-- Сопляк!! -- еще раз сказал отец и встал и бросил салфетку на стол,
в вазочку с вареньем. -- Он меня учить будет!
Студент появился в дверях с чемоданом в руках, в плаще... Положил на
стол деньги.
-- Вот -- за полмесяца. Маяковского на вас нет! -- И ушел.
-- Сопляк!!! -- послал ему вслед отец Лиды и сел.
-- Папка, ну что ты делаешь?! -- чуть не со слезами воскликнула Лида.
-- Что "папка"? Папка... Каждая гнида будет учить в своем доме! Ты
молчи сиди, прижми хвост. Прокатилась? Нагулялась? Ну и сиди помалкивай. Я
все эти ваши штучки знаю! -- Отец застучал пальцем по столу, обращаясь к
жене и к дочери. -- Принесите, принесите у меня в подоле... Выгоню обоих!
Не побоюсь позора!
Лида встала и пошла в другую комнату.
Стало тихо.
Толстая тетя с красным лицом поднялась из-за стола и, охая, пошла к
порогу.
-- Итить надо домой... засиделась у вас. Ох, Господи, Господи, прости
нас, грешных.
...В Лидиной комнате тихо забулькал радиоприемник -- Лида искала
музыку.
Ей было грустно.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Мечты

Как-то зашел я в гостиничный ресторан -- подкрепиться. Сел. Жду.
Подходит официант... Опрятный, курносый, с лицом, которые забываются
тут же. Впрочем, у этого в глазах было некое презрение, когда он слушал. Он
слушал и чуть кивал головой. И в глазах его, круглых, терпеливых, я
обнаружил презрение. Это и остановило мое внимание на его скучном лице... И
я без труда узнал человека.
Лет двадцать пять назад мы с ним работали на одной стройке, жили в
общежитии в одной комнате. Было нам по шестнадцать лет, мы приехали из
деревни, а так как город нас обоих крепко припугнул, придавил, то и стали мы
вроде друзья.
Работали... А потом нас тянуло куда-нибудь, где потише. На кладбище.
Это странно, что мы туда наладились, но так. Мы там мечтали. Не помню, о чем
я тогда мечтал, а выдумывать теперь тогдашние мечты -- лень. Тогда бы, в то
время, если бы кто спросил, наверно, соврал бы -- что-нибудь про летчиков
бы, моряков: я был скрытный, к тому же умел врать. А теперь забыл... Всерьез
захотел вспомнить -- о чем же все-таки мечталось? -- и не могу. Забыл.
Помню, смотрел тогда фильм "Молодая гвардия", и мне очень понравился Олег
Кошевой, и хотелось тоже с кем-нибудь тайно бороться. До того доходило, что
иду, бывало, по улице и так с головой влезу в эту "тайную борьбу", что мне,
правда казалось, что за мной следят, и я оглядывался на перекрестках. И даже
делал это мастерски -- никто не замечал. Но едва ли я рассказывал про такую
мечту. Да и не мечта это была, а игра, что ли, какая-то. Как про это
расскажешь.
А он рассказывал. Он мечтал быть официантом. Я хорошо помню, как он
азартно напирал и шлепал губами про то, как официанты хорошо живут, богато.
Он был тогда губошлеп, а потом, как стал, видно, официантом, то губы
подобрал, сдержанный стал, вежливый. Только что это за презрение у него в
круглых глазах? Никакого презрения тогда не намечалось, наоборот, дурак
дураком был, простодушный и до смешного доверчивый. Даже я учил его, чтоб
он не был таким доверчивым.
Меня не удивляло, что он хочет быть официантом. Я, наверно, думал: "Ну
и будь!" Не отговаривал. Даже, наверно, гордился потихоньку, что сам я не
хочу быть официантом, даже когда голодали. Но это теперь легко сказать, что
-- гордился, а гордился ли -- не помню. Однако хорошо помню, что он хотел
быть официантом. Я только то и помню: кладбище калужское, и что он очень
хотел быть официантом.
Кладбище было старое, купеческое. На нем, наверно, уже не хоронили. Во
всяком случае, ни разу мы не наткнулись на похороны. Каких-то старушек
видели -- сидели на скамеечках старушки. Тишина... Сказать, чтоб мысли
какие-нибудь грустные в голову лезли, -- нет. Или думалось: вот, жили
люди... Нет. Самому жить хотелось, действовать, может, бог даст, в офицеры
выйти. Скулила душа, тосковала: работу свою на стройке я ненавидел. Мы были
с ним разнорабочими, гоняли нас туда-сюда, обижали часто. Особенно
почему-то нехорошо возбуждало всех, что мы -- только что из деревни, хоть,
как я теперь понимаю, сами они, многие, -- в недалеком прошлом -- тоже
пришли из деревни. Но они никак этого не показывали, и все время шпыняли
нас: "Что, мать-перемать, неохота в колхозе работать?"
Помню еще надгробия каменные, тесаные, тяжелые. Я думал тогда: как же
было тащить сюда такую тяжесть? На подводах, что ли? Надписи на камнях --
все больше купцы лежат. Сколько же купцов было на Руси! Или -- это кладбище
только купеческое? Тишина была на кладбище. Отторговали купцы, отшумели...
Лежат. Долго-долго будут лежать, пока не раскурочат кладбище под
какой-нибудь завод. У нас в деревне забросили старое кладбище, стали
хоронить на новом месте, на горе.
Да, так вот -- официант. Странно, что я никак не встревожился, не
заволновался, что встретил его, не захотел поговорить. Не знаю -- почему-то
не захотел. Может, потому, что был я крепко с похмелья, а он возьмет да
подумает, что у меня совсем уж плохие дела. Еще пожалеет. А разубеждать --
совестно. Словом, не стал я объявляться. А возьму да и пожалею... Зачем?.. Я
стал наблюдать за ним. И получил какое-то жестокое удовольствие. Он совсем
изменился, этот человек. Не будь у меня такая редкая память на лица, никогда
бы мне не узнать его. Я сказал, что обнаружил у него в глазах презрение.
Никакого презрения! Тут же подошел к соседнему столику и таким изящным
полупоклоном изогнулся, да так весело, беззаботно, добро улыбнулся, что
куда тебе! Помурлыкал что-то насчет закуски, посоветовал, покивал
причесанным на пробор шарабанчиком, взмахнул салфеткой и отбыл в сторону
кухни. Э-э, он-таки научился. Презрение -- это ко мне только, потому что я с
похмелья. И один. И одет -- так себе. И лицо солдатское. А так бы он и мне с
достоинством поклонился. Ах, славно он кланяется! Именно -- с достоинством,
не угодливо, нет, -- красиво, спокойно, четко, ни на сантиметр ниже, ни на
сантиметр выше, а как раз, чтоб подумали: "Надо потом прикинуть к счету
рубль-другой". Поклонись он мне так, я бы так и подумал. А вот бережет же
свой поклон, не всем подряд кланяется. Опыт. Конечно, иногда, наверно,
ошибается, но, в общем, метит точно. Там, например, где он только что
поклонился, сидели совсем молодые ребята с девушками, ребятки изображали
бывалых людей, выдавили дома прыщи, курили заграничные сигареты. Тут-то он
им -- и поклончик, поводил умытым пальцем по меню -- совет, что лучше
заказать, покивал головкой -- коньяк, шампанское... Легкое движение --
переброс салфетки с руки на руку -- заключительный поклон, исчезновение.
Славно. И ведь, хитрец: все с понимающим видом, с видом, что -- вот:
молодые, беспечные -- "бродят". Как там у Хемингуэя (у Хема)? Зашли в одно
место -- выпили, зашли в другое место -- выпили... Шельма, он же знает, что
для того, чтоб сюда войти с улицы, надо отстоять в очереди, где вся
беспечность улетучится. Но так как молодые играли в беспечность, он умело
подхватил игру. Он знает, что деньги у них -- папины, или кто-то из них в
дедовой библиотеке приделал ноги четырехтомнику Даля... Но он все принимает
за чистую монету: вошли джентльмены, все будет о'кэй. Прежде всего он
понимает, что ребятки форсят перед девушками, при расчете не станут
пересчитывать, а еще и подкинут трояк.
Но вот уж он иноходит от кухни... Ширк-ширк, ширк-ширк -- обогнул
столик, другой, поднос на левой руке как щит, а на щите -- всякие вкусные
штуки. Сказать ему, что ли, про калужское кладбище? Помнишь, мол, как там
тихо-тихо было?.. Нет, пожалеет он меня, наверняка, пожалеет в душе.
-- У вас что было?
-- Котлета.
-- Котлета... Пожалуйста.
-- По-калужски?
-- Что?
-- Котлета-то по-калужски?
-- Почему по-калужски? Нормальная котлета.
-- Я думал, по-калужски.
-- Где вы видите -- по-калужски?
-- Да нигде не вижу... Я вот смотрю на нее, думал, она -- по-калужски.
-- Нет у нас никаких по-калужски!
-- Ну, нет -- и не надо. Я же не прошу. Я говорю: я думал, она
по-калужски.
-- Будете кушать?
-- А как же!
-- Водка... А что собой представляет по-калужски?
-- Такие... на гробики похожи... Купеческие котлеты.
Он быстро, подозрительно глянул на меня, на графинчик с водкой, что мне
поставил, -- испугался: не развезет ли меня, если я это оглоушу, в
графинчике-то? Их за это ругают, я слышал. Я интеллигентно кашлянул в
ладонь, сказал как можно приветливее:
-- Спасибо.
-- Пожалуйста.
Официант отбыл к соседнему столику.
Нет, не буду я ему ничего говорить про Калугу. А три рубля лишних дам
потом. Как можно небрежней дам, и никакого презрения -- дам, и все. Как
будто я каждый раз вот так по трояку отваливаю -- такой я странный, щедрый
человек, хоть и с солдатским лицом и неважно одет. Меня прямо нетерпение
охватило -- скорей дать ему три рубля. Посмотреть: какое у него сделается
лицо!
...Я поел, вылил. Он мне кратким движением -- сверху вниз -- счет. Я
заплатил по счету, встал и пошел. Трояк не дал. Ни копейки не дал. Не знаю,
что-то вдруг разозлился и не дал. А чтоб самому про себя не думать, что я
жадный, я отдал эти три рубля гардеробщику. Я не раздевался, так как вошел в
ресторан из гостиницы, а подошел и просто дал. Он меня спросил:
-- Побрызгать?
-- Не надо, -- сказал я. -- Брызгать еще...
"Вот так вот, -- думал я сердито про официанта, -- гроша ломаного не
дам. И так проживешь. Вон какой ловкий!.. Научился".

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Медик Володя

Студент медицинского института Прохоров Володя ехал домой на каникулы.
Ехал, как водится, в общем вагоне, ехал славно. Сессию сдал хорошо, из
деревни писали, что у них там все в порядке, все здоровы -- на душе у Володи
было празднично. И под вечерок пошел он в вагон-ресторан поужинать и, может
быть, выпить граммов сто водки -- такое появилось желание. Пошел через
вагоны и в одном, в купейном, в коридоре, увидел землячку свою, тоже
студентку, кажется, пединститута. Она была из соседней деревни, в
позапрошлом году они вместе ездили в райцентр сдавать экзамены по
английскому языку и там познакомились. Володе она тогда даже понравилась. Он
потом слышал, что она тоже прошла в институт, но в какой и в каком городе,
толком не знал. Вообще как-то забыл о ней. Он было обрадовался, увидев ее у
окошка, но тут же оторопел: забыл как ее звать. Остановился, отвернулся тоже
к окну, чтоб она пока не узнала его... Стал вспоминать имя девушки.
Напрягал память, перебирая наугад разные имена, но никак не мог вспомнить.
То ли Алла, то ли Оля... Что-то такое короткое, ласковое. Пока он так гадал,
уткнувшись в окно, девушка оглянулась и тоже узнала его.
-- Володя?.. Ой, здравствуй!
-- Хелло! -- воскликнул Володя. И сделал вид, что очень-очень удивился,
и остро почувствовал свою фальшь -- и это "хелло", и наигранное удивление.
От этого вопросы дальше возникли очень нелепые: "Каким ветром? Откуда?
Куда?"
-- Как?.. На каникулы.
-- А-а, ну да. Ну, и как? На сколько? -- Володя до боли ощущал свою
нелепость, растерянность и суетился еще больше: почему-то страшно было
замолчать и не фальшивить дальше. -- До сентября? Или до октября?
Девушка -- это было видно по ее глазам -- отметила, сколь изменился с
недавней поры ее земляк. Но странно, что и она не сказала в простоте: "Да ты
что, Володя? Я тоже еду на каникулы, как и ты", а сразу подхватила эту
показную вольную манеру.
-- Не знаю, как нынче будет. А вы? Вам сказали или тоже на бум-бум
едете?
Володе сделалось немного легче оттого, что девушка не осадила его с
глупой трескотней, а готова даже сама поглупеть во имя современных
раскованных отношений.
-- Нам сказали к сентябрю собраться, естественно. Но мы пронюхали, что
опять повезут на картошку, поэтому многие из нас хотят обзавестись
справками, что работали дома, в родимых колхозах.
-- А мы тоже!.. Мы говорим: "А можно, мы дома отработаем?"
-- Зачем же их спрашивать? Надо привезти справку, и все, -- Володе даже
понравилось, как он стал нагловато распоясываться, он втайне завидовал
сокурсникам-горожанам, особенно старшекурсникам, но сам не решался
изображать из себя такого же -- совестно было. Но теперь он вдруг испытал
некое удовольствие в нарядной роли... чуть ли не кутилы и циника. Будь у
него в кармане деньги, хоть немного больше, чем на сто граммов водки и на
билет в автобус до своего села, он, пожалуй, ляпнул бы что-нибудь и про
ресторан. Но денег было только-только.
-- А не опасно со справкой-то? -- спросила девушка. -- Могут же...
это...
-- Я умоляю! Отработал -- и все. Возил навоз на поля, -- Володя с
улыбкой посмотрел на девушку, но поскорей отвернулся и полез в карман за
сигаретой. Не все еще шло гладко пока. Маленько было совестно.
-- Вас куда в прошлом году возили?
-- В Заозерье. Но мы там пожили неплохо... -- Володе и правда
понравилось ездить с курсом на осенние работы в колхоз, и никакую он справку
не собирался доставать дома.
-- А мы ездили в Красногорский район, -- тоже не без удовольствия
вспомнила девушка. -- Тоже неплохо было. Хохми-или-и!..
-- А как отдыхаете дома летом? Чем занимаетесь?
-- Да чем? За ягодами ходим... -- девушка спохватилась, что, пожалуй,
это банально -- за ягодами. -- Вообще скучно.
-- Скооперируемся? -- навернул Володя. -- А то я тоже с тоски
загибаюсь. Нас же разделяет всего... четырнадцать километров, да? Сядем на
велики...
-- Давайте, -- легко согласилась девушка. -- У нас тоже молодежи нету.
Подруги кое-какие остались, но... Знаете, вот были подругами, да? Потом
вдруг что-то -- раз! -- и отношения портятся. Вот так, знаете, обвально.
-- Это вполне понятно, -- сказал Володя. -- Этого надо было ожидать.
Это -- один к одному.
-- Но почему? -- очень притворно удивилась девушка.
-- Разошлись дороги... И разошлись, как в море корабли, -- Володя
посмеялся и стряхнул пепел в алюминиевую неудобную пепельницу внизу. -- Это
так же естественно, как естественно то, что у человека две ноги, две руки и
одно сердце, -- Володя вспомнил, что он медик.
И девушка тоже вспомнила, что он медик.
-- Ой, а трудно в медицинском, а?
Володя снисходительно посмеялся.
-- Почему? Нет, отсев, естественно, происходит... -- Володе нравилось
слово "естественно". -- Нас на первом курсе повели в анатомичку, одна
девушка увидела жмуриков и говорит: "Ах, держите меня!" И повалилась...
-- В обморок?
-- Да. Ну, естественно, это уже не врач. В фармацевты.
-- Обидно, наверно, да?
-- А у вас... стабильное положение?
-- У нас со второго курса нынче ушла одна. Но она просто перевелась, у
нее просто отец военный, его куда-то перевели. Во Владивосток. А так нет. А
у вас клуб в деревне построили?
-- Кинотеатр. В прошлом году Я как-то пошел посмотреть какую-то
картину, половины слов не понял -- бубнеж какой-то: бу-бу-бу... Я ушел.
Хуже, что библиотеки доброй нет. У вас хорошая библиотека?
-- Да нет, тоже... Я везу кое-что с собой.
-- Ой, что, а?! -- выдал Володя показушный великий голод.
-- "Путешествия Христофора Колумба". Это, знаете, дневники, письма,
документы... Я же -- географичка.
-- Так. Еще?
-- Еще кое-что... Ау вас есть что-нибудь?
-- У меня кое-что специальное тоже... "Записки врача" этого... Как его,
врач тоже был?..
-- Чехов?
-- Нет, но они, кажется, поддерживали приятельские отношения... Вот
вылетела фамилия. А Брэдбери у вас ничего нету?
-- Нет. А вы любите читать про медиков?
-- Да нет... Любопытно бывает, если не туфта полная. А Камю ничего нет?
-- Нет, нету.
-- Ну, так как мы будем бороться со скукой? -- весело спросил Володя.
-- Как вы себе это представляете? -- ему совсем хорошо стало, когда свалили
этих Камю, Брэдбери...
-- Общими усилиями как-нибудь... -- тоже весело сказала девушка.
Как-то вроде обещающе сказала...
Володя быстро утрачивал остатки смущения. Он вдруг увидел, что девушка
перед ним милая и наивная. Неопытная. Он и сам был не бог весть какой
опытный, то есть вовсе неопытный, но рядом с такой-то, совсем-то уж
зеленой... Ну-у, он хоть что-то да слышал! Отважиться? Возможность эта так
внезапно открылась Володе, и так он вдруг взволновался, что у него резко
ослабли ноги. Он уставился на девушку и долго смотрел -- так, что та даже
смутилась. И от смущения вдруг рассмеялась. Глядя на нее, и Володя тоже
засмеялся. Да так это у них громко вышло, так самозабвенно! Так искренне.
-- Вплоть до того, что... -- хохотал Володя, -- вплоть до того, что --
поставим... -- Володя и хотел уже перестать смеяться и не мог. -- Поставим
шалаш и...
Как услышала девушка про этот шалаш, так еще больше закатилась.
-- Как Робинзоны... на этом... да?
Володя только кивнул головой -- не мог говорить от смеха.
Тут отодвинулась дверь ближнего к ним купе, и какая-то женщина
крестьянского облика высунулась и попросила негромко:
-- Ребята, у меня ребенок спит -- потише бы...
Тотчас и в соседнем с этим купе скрежетнула дверь, и некая лысая голова
зло и недовольно сказала:
-- Как в концертном зале, честное слово! Не в концерте же! -- и голова
усунулась, и дверь опять нервно скрежетнула и щелкнула. Даже женщина, у
которой ребенок, удивленно посмотрела на эту дверь.
-- Не спится юному ковбою, -- громковато сказал Володя, перестав
смеяться, но еще улыбаясь. Он тоже смотрел на сердитую дверь. И сказал еще,
но потише: -- Вернее так: не спится лысому ковбою.
Девушка прихлопнула ладошкой новый взрыв смеха и бегом побежала по
коридору -- прочь от опасного места. Володя, польщенный, пошел за ней; чего
ему не хватало для полного утверждения в новом своем качестве, так этой вот
голой злой головы. Он шел и придумывал, как он сейчас еще скажет про эту
голову. Может так: "Я сперва подумал, что это чье-то колено высунулось".
Девушка ушла аж в тамбур -- от греха подальше.
-- Ой, правда, мы расшумелись, -- сказала она, поправляя волосы. --
Люди спят уже...
Володя закурил... Его опять охватило волнение. Его прямо колыхнуло,
когда она -- совсем рядом -- вскинула вверх и назад оголенные свои руки...
Он успел увидеть у нее под мышкой родинку. Дым сигареты стал горьким, но он
глотал и глотал его... И молчал. Потом бросил сигарету и посмотрел на
девушку... Ему казалось, что он посмотрел смело и с улыбкой. Девушка тоже
смотрела на него. И по тому, как она на него смотрела -- вопросительно, чуть
удивленно, -- он понял, что он не улыбается. Но теперь уж и отступать было
некуда, и Володя положил руку на ее плечо и стал робко подталкивать пальцами
девушку к себе. Так как-то двусмысленно подталкивал -- приглашал и не
приглашал: -- можно, однако, подумать, что он влечет к себе, тогда пусть
шагнет сама... Жуткий наступил момент, наверно, короткий, но Володя успел
разом осознать и свою трусость, и что ему вовсе не хочется, чтоб она
шагнула. И он вовсе потерялся...
-- Что ты? -- спросила девушка серьезно.
-- Начнем? -- сказал Володя.
Девушка убрала его руку.
-- Что начнем? Ты что?
-- О боже мой! -- воскликнул Володя. -- Чего ж ты уж так
испугалась-то?.. Пичужка, -- и он коротко хохотнул, торопливо похлопал
девушку по плечу и сказал снисходительно и серьезно: -- Иди спать, иди
спать, а то поздно уже. Да? -- и ринулся в наружную дверь тамбура -- вон
отсюда.
-- Завтра поедем вместе? -- спросила вдогонку девушка.
-- Да! Обязательно! -- откликнулся Володя. Он уже был в переходном этом
мешке, где грохотало и качалось.
Он почти бежал по вагонам. Очень хотелось или самому выпрыгнуть из
вагона, или чтоб она, эта географичка, выпала бы как-нибудь из вагона, чтоб
никто никогда не узнал его гнусного позора и какой он враль и молокосос.
Он пришел в свой вагон, снял ботинки, тихо, как всякий мелкий гад,
влез на верхнюю полку и замер. Боже ж ты мой! Так ждал этого лета, так
радовался, ехал, так все продумал, как будет отдыхать... Тьфу! Тьфу! Тьфу!
Он вдруг вспомнил, как зовут девушку -- Лариса. И еще он вспомнил, как он
хохотал в купейном вагоне... Он заворочался и замычал тихо. Ведь не сломал
же руку или ногу, ни от поезда не отстал, ни чемодан не украли -- сам мелко
напаскудил. Эта Лариса теперь расскажет всем... Они любят рассказывать --
смеются всегда! -- когда какой-нибудь валенок хотел соблазнить девушку, но
ничего не вышло -- получил по ушам. Приврет еще, приврет обязательно.
Так он казнил себя на верхней полке... пока вдруг не заснул. Как-то
заснул и заснул -- страдал, страдал и заснул.
А проснулся, когда уж поезд стоял на родной станции -- дальше он никуда
не шел. За окном был ясный день; на перроне громко разговаривали, смеялись,
вскрикивали радостно... Встречали, торопились к автобусам.
Володя моментально собрался... И вдруг вспомнил вчерашнее... И так и
сел. Но надо было выходить: по вагону шел проводник и поторапливал
замешкавшихся пассажиров.
Володя вышел на перрон. Огляделся... И прошмыгнул в вокзал. Сел там в
уголок на чемодан и стал ждать. Эта Лариса уедет, наверно, одним из первых
автобусов, она девка шустрая. А они потом еще будут, автобусы-то, много. И
все почти идут через его село. Черт с ней, с этой Ларисой!.. Может,
расскажет, а может, и не расскажет. Зато он все равно дома. И уж не так было
больно, как вчера вечером. Ну, что же уж тут такого?.. Стыдно только. Ну,
может, пройдет как-нибудь, Володя выглянул в окно на привокзальную
площадь... И сразу увидел Ларису: она стояла поодаль от автобусов --
высматривала Володю среди людей, идущих с перрона. Володя сел опять на
чемодан. Вот же противная девка, стоит, ждет! Ничего, подождешь-подождешь и
уедешь -- домой-то охота. Но ведь какая настырная -- стоит, ждет!

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

В воскресенье мать-старушка...

А были у него хорошие времена. В войну. Он ходил по деревне, пел.
Водила его Матрена Кондакова, сухая, на редкость выносливая баба, жадная и
крикливая. Он называл ее -- супружница.
Обычно он садился на крыльцо сельмага, вынимал из мешка двухрядку
русского строя, долго и основательно устраивал ее на коленях, поправлял
ремень на плече... Он был, конечно, артист. Он интриговал слушателей, он их
готовил к действу. Он был спокоен. Незрячие глаза его (он был слепой от
роду) "смотрели" куда-то далеко-далеко. Наблюдать за ним в эту минуту было
интересно. Матрена малость портила торжественную картину -- суетилась,
выставляла на крыльце алюминиевую кружку для денег, зачем-то надевала на
себя цветастую кашемировую шаль, которая совсем была не к лицу ей, немолодой
уж... Но на нее не обращали внимания. Смотрели на Ганю. Ждали. Он негромко,
сдержанно прокашливался, чуть склонял голову и, продолжая "смотреть"
куда-то в даль, одному ему ведомую, начинал...
Песен он знал много. И все они были -- про войну, про тюрьму, про
сироток, про скитальцев... Знал он и "божественные", но за этим следили
"сельсоветские". А если никого из "сельсоветских" близко не было, его
просили:
-- Гань, про безноженьку.
Ганя пел про безноженьку (девочку), которая просит ласкового Боженьку,
чтоб он приделал ей ноженьки. Ну -- хоть во сне, хоть только чтоб узнать,
как ходят на ноженьках...
Бабы плакали.
Матрена тоже вытирала слезы концом кашемировой шали. Может,
притворялась, Бог ее знает. Она была хитрая.
Пел Ганя про "сибулонцев" (заключенных сибирских лагерей) -- как
одному удалось сбежать; только он сбежать-то сбежал, а куда теперь -- не
знает, потому что жена его, курва, сошлась без него с другим.
Пел про "синенький, скромный платочек"...
Слушали затаив дыхание. Пел Ганя негромко, глуховатым голосом, иногда
(в самые захватывающие моменты) умолкал и только играл, а потом продолжал.
Разные были песни.

В воскресенье мать-старушка
К воротам тюрьмы пришла,
Своему родному сыну
Передачку принесла.

Оттого, что Ганя все "смотрел" куда-то далеко и лицо его было скорбное
и умное, виделось, как мать-старушка подошла к воротам тюрьмы, а в узелке у
нее -- передачка: сальца кусочек, шанежки, яички, соль в тряпочке, бутылка
молока...

Передайте передачку,
А то люди говорят:
Заключенных в тюрьмах много --
Сильно с голоду морят.

Бабы, старики, ребятишки как-то все это понимали -- и что много их там,
и что морят. И очень хотелось, чтоб передали тому несчастному "сидельцу",
сыну ее, эту передачку -- хоть поест, потому что в "терновке" (тюрьме),
знамо дело, несладко. Но...

Ей привратник усмехнулся:
"Твоего тут сына нет.
Прошлой ночью был расстрелян
И отправлен на тот свет".

Горло сжимало горе. Завыть хотелось... Ганя понимал это. Замолкал. И
только старенькая гармошка его с медными уголками все играет и играет.
Потом:

Повернулась мать-старушка,
От ворот тюрьмы пошла...
И никто про то не знает --
На душе что понесла.

Как же не знали -- знали! Плакали. И бросали в кружку пятаки,
гривенники, двадцатики. Матрена строго следила, кто сколько дает. А Ганя
сидел, обняв гармошку, и все "смотрел" в свою далекую, неведомую даль.
Удивительный это был взгляд, необъяснимо жуткий, щемящий душу.
Потом война кончилась. Вернулись мужики, какие остались целые... Стало
шумно в деревнях. А тут радио провели, патефонов понавезли -- как-то не до
Гани стало. Они еще ходили с Матреной, но слушали их плохо. Подавали,
правда, но так -- из жалости, что человек -- слепой и ему надо как-то
кормиться. А потом и совсем вызвали Ганю в сельсовет и сказали:
-- Назначаем тебе пенсию. Не шляйся больше.
Ганя долго сидел молча, смотрел мимо председателя... Сказал:
-- Спасибо нашей дорогой Советской власти.
И ушел.
Но и тогда не перестал он ходить, только -- куда подальше, где еще не
"провели" это "вшивое радиво".
Но чем дальше, тем хуже и хуже. Молодые, те даже подсмеиваться стали.
-- Ты, дядя... шибко уж на слезу жмешь. Ты б чего-нито повеселей.
-- Жиганье, -- обиженно говорил Ганя. -- Много вы понимаете!
И укладывал гармошку в мешок, и они шли с Матреной дальше... Но дальше
-- не лучше.
И Ганя перестал ходить.
Жили они с Матреной в небольшой избенке под горой. Матрена занималась
огородом. Ганя не знал, что делать. Стал попивать. На этой почве у них с
Матреной случались ругань и даже драки.
-- Глот! -- кричала Матрена. -- Ты вот ее пропьешь, пензию-то, а чем
жить будем?! Ты думаешь своей башкой дырявой, или она у тебя совсем
прохудилась?
-- Закрой варежку, -- предлагал Ганя. -- И никогда не открывай.
-- Я вот те открою счас -- шумовкой по калгану!.. Черт слепошарый.
Ганя бледнел.
-- Ты мои шары не трожь! Не ты у меня свет отняла, не тебе вякать про
это.
Вообще стал Ганя какой-то строптивый. Звали куда-нибудь: на свадьбу
поиграть -- отказывался.
-- Я не комик, чтоб пляску вам наигрывать. Поняли? У вас теперь
патефоны есть -- под их и пляшите.
Пришли раз молодые из сельсовета (наверно, Матрена сбегала,
пожаловалась), заикнулись:
-- Вы знаете, есть ведь такое общество -- слепых...
-- Вот и записывайтесь туда, -- сказал Ганя. -- А мне и тут хорошо. А
этой... моей... передайте: если она ишо по сельсоветам бегать будет, я ей
ноги переломаю.
-- Почему вы так?
-- Как?
-- Вам же лучше хотят...
-- А я не хочу! Вот мне хотят, а я не хочу! Такой я... губошлеп
уродился, что себе добра не хочу. Вы мне пензию плотите -- спасибо. Больше
мне ничего от вас не надо. Чего мне в тем обчестве делать? Чулки вязать да
радиво слушать?.. Спасибо. Передайте им всем там от меня низкий поклон.
... Один только раз встрепенулся Ганя душой, оживился, помолодел
даже...
Приехали из города какие-то люди -- трое, спросили:
-- Здесь живет Гаврила Романыч Козлов?
Ганя насторожился.
-- А зачем? В обчество звать?
-- В какое общество?.. Вы песен много знаете, нам сказали...
-- Ну так?
-- Нам бы хотелось послушать. И кое-что записать...
-- А зачем? -- пытал Ганя.
-- Мы собираем народные песни. Записываем. Песни не должны умирать...
Догадался же тот городской человек сказать такие слова!.. Ганя встал,
заморгал пустыми глазами... Хотел унять слезы, а они текли, ему было стыдно
перед людьми, он хмурился и покашливал и долго не мог ничего сказать.
-- Вы споете нам?
-- Спою.
Вышли на крыльцо. Ганя сел на приступку, опять долго устраивал гармонь
на коленях, прилаживал поудобней ремень на плече. И опять "смотрел" куда-то
далеко-далеко, и опять лицо его было торжественное и умное. И скорбное, и
прекрасное.
Был золотой день бабьего лета, было тепло и покойно на земле. Никто в
деревне не знал, что сегодня, в этот ясный погожий день, когда торопились
рубить капусту, ссыпать в ямы картошку, пока она сухая, сжигать на огородах
ботву, пока она тоже сухая, никто в этот будничный, рабочий день не знал,
что у Гаврилы Романыча Козлова сегодня -- праздник.
Пришла с огорода Матрена.
Навалился на плетень соседский мужик, Егор Анашкин... С интересом
разглядывали городских, которые разложили на крыльце какие-то кружочки,
навострились с блокнотами -- приготовились слушать Ганю.
-- Сперва жалобные или тюремные? -- спросил Ганя.
-- Любые.
И Ганя запел... Ах, как он пел! Сперва спел про безноженьку. Подождал,
что скажут. Ждал напряженно и "смотрел" вдаль.
-- А что-нибудь такое... построже... Нет, это тоже хорошая! Но...
что-нибудь -- где горе настоящее...
-- Да рази ж это не горе -- без ног-то? -- удивился Ганя.
-- Горе, горе, -- согласились. -- Словом, пойте, какие хотите.

Как на кладбище
Митрофановском
Отец дочку родную убил, --

запел Ганя. И славно так запел, с душой.
-- Это мы знаем, слышали, -- остановили его.
Ганя растерялся.
-- А чего же тогда?
Тут эти трое негромко заспорили: один говорил, что надо писать все,
двое ему возражали: зачем?
Ганя напряженно слушал и все "смотрел" туда куда-то, где он, наверно,
видел другое -- когда слушали его и не спорили, слушали и плакали.
-- А вот вы говорили -- тюремные. Ну-ка тюремные.
Ганя поставил гармонь рядом с собой. Закурил.
-- Тюрьма -- это плохое дело, -- сказал он. -- Не приведи Господи.
Зачем вам?
-- Почему же?!
-- Нет, люди хорошие, -- будет. Попели, поиграли -- и будет. -- И опять
жестокая строптивость сковала лицо.
-- Ну просют же люди! -- встряла Матрена. -- Чего ты кобенисся-то?
-- Закрой! -- строго сказал ей Ганя.
-- Ишак, -- сказала Матрена и ушла в огород.
-- Вы обиделись на нас? -- спросили городские.
-- Пошто? -- изумился Ганя. -- Нет. За что же? Каких песен вам надо, я
их не знаю. Только и делов.
Городские собрали свои чемоданчики, поблагодарили Ганю, дали три рубля
и ушли.
Егор Анашкин перешагнул через низенький плетень, подсел к Гане.
-- А чего, правда, заартачился-то? -- поинтересовался он. -- Спел ба,
может, больше бы дали.
-- Свиней-то вырастил? -- спросил Ганя после некоторого молчания.
-- Вырастил, -- вздохнул Егор. -- Теперь не знаю, куда с имя деваться,
черт бы их надавал. Сдуру тада -- разрешили: давай по пять штук! А куда
теперь? На базар -- там без меня навалом, не один я такой...
Егор закурил и задумался.
-- Эх ты, поросятинка! -- вдруг весело сказал Ганя. -- На-ка трешку-то
-- сходи возьми бутылочку. За здоровье свинок твоих... и чтоб не кручинился
ты -- выпьем.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Ванька Тепляшин

Ванька Тепляшин лежал у себя в сельской больнице с язвой
двенадцатиперстной кишки. Лежал себе и лежал. А приехал в больницу какой-то
человек из районного города, Ваньку вызвал к себе врач, они с тем человеком
крутили Ваньку, мяли, давили на живот, хлопали по спине... Поговорили о
чем-то между собой и сказали Ваньке:
-- Поедешь в городскую больницу?
-- Зачем? -- не понял Ванька.
-- Лежать. Также лежать, как здесь лежишь. Вот... Сергей Николаевич
лечить будет.
Ванька согласился.
В горбольнице его устроили хорошо. Его там стали называть
"тематический больной".
-- А где тематический больной-то? -- спрашивала сестра.
-- Курит, наверно, в уборной, -- отвечали соседи Ванькины. -- Где же
еще.
-- Опять курит? Что с ним делать, с этим тематическим...
Ваньке что-то не очень нравилось в горбольнице. Все рассказал соседям
по палате, что с ним случалось в жизни: как у него в прошлом году шоферские
права хотели отнять, как один раз тонул с машиной...
-- Лед впереди уже о так от горбатится -- горкой... Я открыл дверцу,
придавил газку. Вдруг -- вниз поехал!.. -- Ванька, когда рассказывает,
торопится, размахивает руками, перескакивает с одного на другое. -- Ну,
поехал!.. Натурально, как с горки! Вода -- хлобысь мне в ветровое стекло! А
дверку льдиной шваркнуло и заклинило. И я, натурально, иду ко дну, а дверку
не могу открыть. А сам уже плаваю в кабине. Тогда я другую нашарил, вылез из
кабины-то и начинаю осматриваться...
-- Ты прямо, как это... как в баню попал: "вылез, начинаю
осматриваться". Меньше ври-то.
Ванька на своей кровати выпучил честные глаза.
-- Я вру?! -- некоторое время он даже слов больше не находил. --
Хот... Да ты что? Как же я врать стану! Хот...
И верно, посмотришь на Ваньку -- и понятно станет, что он, пожалуй, и
врать-то не умеет. Это ведь тоже -- уметь надо.
-- Ну, ну? Дальше, Вань. Не обращай внимания.
-- Я, значит, смотрю вверх -- вижу: дыра такая голубая, это куда я
провалился... Я туда погреб.
-- Да сколько ж ты под водой-то был?
-- А я откуда знаю? Небось недолго, это я рассказываю долго. Да еще
перебивают...
-- Ну, ну?
-- Ну, вылез... Ко мне уже бегут. Завели в первую избу...
-- Сразу -- водки?
-- Одеколоном сперва оттерли... Я целую неделю потом "красной
гвоздикой" вонял. Потом уж за водкой сбегали.
...Ванька и не заметил, как наладился тосковать. Стоял часами у окна,
смотрел, как живет чужая его уму и сердцу улица. Странно живет: шумит,
кричит, а никто друг друга не слышит. Все торопятся, но оттого, что сверху
все люди одинаковы, кажется, что они никуда не убегают: какой-то
загадочный бег на месте. И Ванька скоро привык скользить взглядом по улице
-- по людям, по машинам... Еще пройдет, надламываясь в талии, какая-нибудь
фифочка в короткой юбке, Ванька проводит ее взглядом. А так -- все
одинаково. К Ваньке подступила тоска. Он чувствовал себя одиноко.
И каково же было его удивление, радость, когда он в этом мире внизу
вдруг увидел свою мать... Пробирается через улицу, оглядывается -- боится.
Ах, родная ты, родная! Вот догадалась-то.
-- Мама идет! -- закричал он всем в палате радостно. Так это было
неожиданно, так она вольно вскрикнула, радость человеческая, что все
засмеялись.
-- Где, Ваня?
-- Да вон! Вон, с сумкой-то! -- Ванька свесился с подоконника и
закричал: -- Ма-ам!
-- Ты иди встреть ее внизу, -- сказали Ваньке. -- А то ее еще не
пропустят: сегодня не приемный день-то.
-- Да пустят! Скажет -- из деревни... -- гадать стали.
-- Пустят! Если этот стоит, худой такой, с красными глазами, этот
сроду не пустит.
Ванька побежал вниз.
А мать уже стояла возле этого худого с красными глазами, просила его.
Красноглазый даже и не слушал ее.
-- Это ко мне! -- издали еще сказал Ванька. -- Это моя мать.
-- В среду, субботу, воскресенье, -- деревянно прокуковал
красноглазый.
Мать тоже обрадовалась, увидев Ваньку, даже и пошла было навстречу ему,
но этот красноглазый придержал ее.
-- Назад.
-- Да ко мне она! -- закричал Ванька. -- Ты что?!
-- В среду, субботу, воскресенье, -- опять трижды отстукал этот...
вахтер, что ли, как их там называют.
-- Да не знала я, -- взмолилась мать, -- из деревни я... Не знала я,
товарищ. Мне вот посидеть с им где-нибудь, маленько хоть...
Ваньку впервые поразило, -- он обратил внимание, -- какой у матери
сразу сделался жалкий голос, даже какой-то заученно-жалкий, привычно-жалкий,
и как она сразу перескочила на этот голос... И Ваньке стало стыдно, что
мать так униженно просит. Он велел ей молчать:
-- Помолчи, мам.
-- Да я вот объясняю товарищу... Чего же?
-- Помолчи! -- опять велел Ванька. -- Товарищ, -- вежливо и с
достоинством обратился он к вахтеру, но вахтер даже не посмотрел в его
сторону. -- Товарищ! -- повысил голос Ванька. -- Я к вам обращаюсь!
-- Вань, -- предостерегающе сказала мать, зная про сына, что он ни с
того ни с сего может соскочить с зарубки.
Красноглазый все безучастно смотрел в сторону, словно никого рядом не
было и его не просили сзади и спереди.
-- Пойдем вон там посидим, -- изо всех сил спокойно сказал Ванька
матери и показал на скамеечку за вахтером. И пошел мимо него.
-- Наз-зад, -- как-то даже брезгливо сказал тот. И хотел развернуть
Ваньку за рукав.
Ванька точно ждал этого. Только красноглазый коснулся его, Ванька
движением руки вверх резко отстранил руку вахтера и, бледнея уже, но еще
спокойно, сказал матери:
-- Вот сюда вот, на эту вот скамеечку.
Но и дальше тоже ждал Ванька -- ждал, что красноглазый схватит его
сзади. И красноглазый схватил. За воротник Ванькиной полосатой пижамы. И
больно дернул. Ванька поймал его руку и так сдавил, что красноглазый рот
скривил.
-- Еще раз замечу, что ты свои руки будешь распускать... -- заговорил
Ванька ему в лицо негромко, не сразу находя веские слова, -- я тебе... я
буду иметь с вами очень серьезный разговор.
-- Вань, -- чуть не со слезами взмолилась мать. -- Господи, господи...
-- Садись, -- велел Ванька чуть осевшим голосом. -- Садись вот сюда.
Рассказывай, как там?..
Красноглазый на какое-то короткое время оторопел, потом пришел в
движение и подал громкий голос тревоги.
-- Стигаеев! Лизавета Сергеевна!.. -- закричал он. -- Ко мне! Тут
произвол!.. -- и он, растопырив руки, как если бы надо было ловить буйно
помешанного, пошел на Ваньку. Но Ванька сидел на месте, только весь
напружинился и смотрел снизу на красноглазого. И взгляд этот остановил
красноглазого. Он оглянулся и опять закричал: -- Стигаеев!
Из боковой комнаты, из двери выскочил квадратный Евстигнеев в белом
халате, с булочкой в руке.
-- А? -- спросил он, не понимая, где тут произвол, какой произвол.
-- Ко мне! -- закричал красноглазый. И, растопырив руки, стал падать
на Ваньку.
Ванька принял его... Вахтер отлетел назад. Но тут уже и Евстигнеев
увидел "произвол" и бросился на Ваньку.
...Ваньку им не удалось сцапать... Он не убегал, но не давал себя
схватить, хоть этот Евстигнеев был мужик крепкий и старались они с
красноглазым во всю силу, а Ванька еще стерегся, чтоб поменьше летели стулья
и тумбочки. Но все равно, тумбочка вахтерская полетела, и с нее полетел
графин и раскололся. Крик, шум поднялся... Набежало белых халатов. Прибежал
Сергей Николаевич, врач Ванькин... Красноглазого и Евстигнеева еле-еле
уняли. Ваньку повели наверх. Сергей Николаевич повел. Он очень расстроился.
-- Ну как же так, Иван?..
Ванька, напротив, очень даже успокоился. Он понял, что сейчас он поедет
домой. Он даже наказал матери, чтоб она подождала его.
-- На кой черт ты связался-то с ним? -- никак не мог понять молодой
Сергей Николаевич. Ванька очень уважал этого доктора.
-- Он мать не пустил.
-- Да сказал бы мне, я бы все сделал! Иди в палату, я ее приведу.
-- Не надо, мы счас домой поедем.
-- Как домой? Ты что?
Но Ванька проявил непонятную ему самому непреклонность. Он потому и
успокоился-то, что собрался домой. Сергей Николаевич стал его уговаривать в
своем кабинетике... Сказал даже так:
-- Пусть твоя мама поживет пока у меня. Дня три. Сколько хочет! У меня
есть где пожить. Мы же не довели дело до конца. Понимаешь? Ты просто меня
подводишь. Не обращай внимания на этих дураков! Что с ними сделаешь? А мама
будет приходить к тебе...
-- Нет, -- сказал Ванька. Ему вспомнилось, как мать униженно просила
этого красноглазого... -- Нет. Что вы!
-- Но я же не выпишу тебя!
-- Я из окна выпрыгну... В пижаме убегу ночью.
-- Ну-у -- огорченно сказал Сергей Николаевич. -- Зря ты.
-- Ничего, -- Ваньке было даже весело. Немного только жаль, что
доктора... жалко, что он огорчился. -- А вы найдете кого-нибудь еще с
язвой... У окна-то лежит, рыжий-то, у него же тоже язва.
-- Не в этом дело. Зря ты, Иван.
-- Нет, -- Ваньке становилось все легче и легче. -- Не обижайтесь на
меня.
-- Ну, что ж... -- Сергей Николаевич все же очень расстроился. -- Так
держать тебя тоже бесполезно. Может, подумаешь?.. Успокоишься...
-- Нет. Решено.
Ванька помчался в палату -- собрать кой-какие свои вещички. В палате
его стали наперебой ругать:
-- Дурак! Ты бы пошел...
-- Ведь тебя бы вылечили здесь, Сергей Николаевич довел бы тебя до
конца.
Они не понимали, эти люди, что скоро они с матерью сядут в автобус и
через какой-нибудь час Ванька будет дома. Они этого как-то не могли понять.
-- Из-за какого-то дурака ты себе здоровье не хочешь поправить. Эх ты!
-- Надо человеком быть, -- с каким-то мстительным покоем, даже,
пожалуй, торжественно сказал Ванька. -- Ясно?
-- Ясно, ясно... Зря порешь горячку-то, зря.
-- Ты бы полтинник сунул ему, этому красноглазому, и все было бы в
порядке. Чего ты?
Ванька весело со всеми попрощался, пожелал всем здоровья и с легкой
душой поскакал вниз.
Надо было еще взять внизу свою одежду. А одежду выдавал как раз этот
Евстигнеев. Он совсем не зло посмотрел на Ваньку и с сожалением даже сказал:
-- Выгнали? Ну вот...
А когда выдавал одежду, склонился к Ваньке и сказал негромко, с
запоздалым укором:
-- Ты бы ему копеек пятьдесят дал, и все -- никакого шуму не было бы.
Молодежь, молодежь... Неужели трудно догадаться?
-- Надо человеком быть, а не сшибать полтинники, -- опять важно сказал
Ванька. Но здесь, в подвале, среди множества вешалок, в нафталиновом душном
облаке, слова эти не вышли торжественными; Евстигнеев не обратил на них
внимания.
-- Ботинки эти? Твои?
-- Мои.
-- Не долечился и едешь...
-- Дома долечусь.
-- До-ома! Дома долечисся...
-- Будь здоров, Иван Петров! -- сказал Ванька.
-- Сам будь здоров. Попросил бы врача-то... может, оставют. Зря
связался с этим дураком-то.
Ванька не стал ничего объяснять Евстигнееву, а поспешил к матери,
которая небось сидит возле красноглазого и плачет.
И так и было: мать сидела на скамеечке за вахтером и вытирала
полушалком слезы. Красноглазый стоял возле своей тумбочки, смотрел в коридор
-- на прострел. Стоял прямо, как палка. У Ваньки даже сердце заколотилось от
волнения, когда он увидел его. Он даже шаг замедлил -- хотел напоследок
что-нибудь сказать ему. Покрепче. Но никак не находил нужное.
-- Будь здоров! -- сказал Ванька. -- Загогулина.
Красноглазый моргнул от неожиданности, но головы не повернул -- все
смотрел вдоль своей вахты.
Ванька взял материну сумку, и они пошли вон из хваленой-прехваленой
горбольницы, где, по слухам, чуть ли не рак вылечивают.
-- Не плачь, -- сказал Ванька матери. -- Чего ты?
-- Нигде ты, сынок, как-то не можешь закрепиться, -- сказала мать свою
горькую думу. -- Из ФЗУ тада тоже...
-- Да ладно!.. Вались они со своими ФЗУ. Еще тебе одно скажу: не проси
так никого, как давеча этого красношарого просила. Никогда никого не проси.
Ясно?
-- Много так сделаешь -- не просить-то!
-- Ну... и так тоже нельзя. Слушать стыдно.
-- Стыдно ему!.. Мне вон счас гумажки собирать на пенсию -- побегай-ка
за имя, да не попроси... Много соберешь?
-- Ладно, ладно... -- мать никогда не переговорить. -- Как там,
дома-то?
-- Ничо. У себя-то будешь долеживать?
-- Та-а... не знаю, -- сказал Ванька. -- Мне уже лучше. Через
некоторое время они сели у вокзала в автобус и поехали домой.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Ваня, ты как здесь?!

У Проньки Лагутина в городе Н-ске училась сестра. Раз в месяц Пронька
ездил к ней, отвозил харчи и платил за квартиру. Любил поболтать с
девушками-студентками, подругами сестры, покупал им пару бутылок красного
вина и учил:
-- Вы, главное, тут... смотрите. Тут народ разный. Если он к тебе: "Вы,
мол, мне глянетесь, то-се, разрешите вас под ручку", -- вы его по руке: "Не
лезь! Мне, мол, сперва выучиться надо, а потом уж разные там дела. У меня,
мол, пока одна учеба на уме".
В один из таких приездов Пронька, проводив утром девушек в институт,
решил побродить до поезда по городу. Поезд уходил вечером.
Походил, поглазел, попил воды из автомата... И присел отдохнуть на
скамейку в парке. Только присел, слышит:
-- Молодой человек, простите, пожалуйста. -- Подошла красивая молодая
женщина с портфелем. -- Разрешите, я займу минутку вашего времени?
-- Зачем? -- спросил Пронька.
Женщина присела на скамейку.
-- Мы в этом городе находимся в киноэкспедиции...
-- Кино фотографируете?
-- Да. И нам для эпизода нужен человек. Вот такого... вашего типа.
-- А какой у меня тип?
-- Ну... простой... Понимаете, нам нужен простой сельский парень,
который в первый раз приезжает в город.
-- Так, понимаю.
-- Вы где работаете?
-- Я приезжий, к сестре приезжал...
-- А когда уезжаете?
-- Сегодня.
-- Мм... тогда, к сожалению, ничего не выйдет. А у себя... в селе,
да?..
-- Но.
-- У себя в селе где работаете?
-- Трактористом.
-- Нам нужно, чтоб вы по крайней мере неделю побыли здесь. Это нельзя?
-- Трудно. Сейчас самое такое время.
-- Понимаю. Жаль. Извините, пожалуйста. -- Женщина пошла было, но
вернулась. -- А знаете, у вас есть сейчас минут двадцать времени?
-- Есть.
-- Я хочу показать вас режиссеру... для... как вам попроще: чтобы
убедиться, в том ли мы направлении ищем? Вы не возражаете? Это рядом, в
гостинице.
-- Пошли.
По дороге Пронька узнал, как будет называться кино, какие знаменитые
артисты будут играть, сколько им платят...
-- А этот тип зачем приезжает в город?
-- Ну, знаете, искать свою судьбу. Это, знаете, из тех, которые за
длинным рублем гоняются.
-- Интересно, -- сказал Пронька. -- Между прочим, мне бы сейчас длинный
рубль не помешал: домишко к осени хочу перебрать. Жениться надо, а в избе
тесно. Пойдут ребятишки -- повернуться негде будет. У вас всем хорошо
платят?
Женщина засмеялась.
-- Вы несколько рановато об этом. А вы могли бы с неделю пожить здесь?
-- Неделю, думаю, мог бы. Я дам телеграмму, что...
-- Нет, пока ничего не нужно. Ведь вы можете еще не подойти...
-- Вы же сказали, что я как раз тот самый тип!
-- Это решает режиссер.
Режиссер, худощавый мужчина лет за пятьдесят, с живыми умными глазами,
очень приветливо встретил Проньку. Пристально, быстро оглядел его, усадил в
кресло.
Милая женщина коротко рассказала, что сама узнала от Проньки.
-- Добре, -- молвил режиссер. -- Если дело пойдет, мы все уладим. А
теперь оставьте нас, пожалуйста, мы попробуем... поиграть немного.
Женщина вышла.
-- Как вас зовут, я забыл?
-- Прокопий. -- Пронька встал.
-- Сидите, сидите. Я тоже сяду. -- Режиссер сел напротив. Весело
смотрел на Проньку. -- Тракторист?
-- Ага.
-- Любите кино?
-- Ничего. Редко, правда, бывать приходится.
-- Что так?
-- Да ведь... летом почесть все время в бригаде, а зимой на кубы
уезжаем...
-- Что это такое?
-- На лесозаготовки. Женатые-то дома, на ремонте, а холостежь -- вроде
меня -- на кубы.
-- Так, так... Вот какое дело, Прокопий. Есть у нас в фильме эпизод: в
город из деревни приезжает парень. Приезжает в поисках лучшей судьбы.
Находит знакомых. А знакомство такое... шапочное: городская семья выезжала
летом отдохнуть в деревню, жила в его доме. Это понятно?
-- Понятно.
-- Отлично. Дальше: городская семья недовольна приездом парня --
лишняя волокита, неудобства... и так далее. Парень неглупый, догадывается
об этом и вообще начинает понимать, что городская судьба -- дело нелегкое.
Это его, так сказать, первые шаги. Ясно?
-- А как же так: сами жили -- ничего, а как к ним приехали -- не
ндравится.
-- Ну... бывает. Кстати, они не так уж и показывают, что недовольны его
приездом. Тут все сложнее. -- Режиссер помолчал, глядя на Проньку. -- Это
непонятно?
-- Понятно. Темнят.
-- Темнят, да. Попробуем?.. Слова на ходу придумаем. А?
-- А как?
-- Входите в дверь -- перед вами буду не я, а те ваши городские
знакомые, хозяин. Дальше -- посмотрим. Ведите себя как Бог на душу положит.
Помните только, что вы не Прокопий, Пронька, а тот самый деревенский парень.
Назовем его -- Иван. Давайте!
Пронька вышел из номера... и вошел снова.
-- Здравствуйте.
-- Надо постучаться, -- поправил режиссер. -- Еще раз.
Пронька вышел и постучал в дверь.
-- Да!
Пронька вошел. Остановился у порога. Долго молчали, глядя друг на
друга.
-- А где "здравствуйте"?
-- Я же здоровался.
-- Мы же снова начали.
-- Снова, да?
Пронька вышел и постучался.
-- Да!
-- Здравствуйте!
-- О, Иван! Входите, входите, -- "обрадовался" режиссер. -- Проходите
же! Каким ветром?
Пронька заулыбался.
-- Привет! -- Подошел, обнял режиссера, похлопал его по спине. -- Как
житуха?
-- А чего ты радуешься? -- спросил режиссер.
-- Тебя увидел... Ты же тоже обрадовался.
-- Да, но разве ты не чувствуешь, что я притворно обрадовался? Дошло?
-- А чего тебе притворяться-то? Я еще не сказал, что буду жить у вас.
Может, я только на часок.
Режиссер наморщил лоб, внимательно посмотрел в глаза Проньке.
-- Пожалуй, -- сказал он. -- Давай еще раз. Я поторопился, верно.
Пронька опять вышел и постучался. Все повторилось.
-- Ну, как житуха? -- спросил Пронька, улыбаясь.
-- Да так себе... А ты что, по делам в город?
-- Нет, совсем.
-- Как совсем?
-- Хочу артистом стать.
Режиссер захохотал.
Пронька выбился из игры.
-- Опять снова?
-- Нет, продолжай. Только -- серьезно. Не артистом, а... ну, в общем,
работать на трикотажную фабрику. Так ты, значит, совсем в город?
-- Ага.
-- Ну и как?
-- Что?
-- А где жить будешь?
-- У тебя. Вы же у меня жили, теперь я у вас поживу.
Режиссер в раздумье походил по номеру.
-- Что-то не выходит у нас... Сразу быка за рога взяли, так не годится,
-- сказал он. -- Тоньше надо. Хитрее. Давай оба притворяться: я недоволен,
что ты приехал, но как будто обрадован; ты заметил, что я недоволен, но не
показываешь виду -- тоже радуешься. Попробуем?
-- Попробуем. Мне глянется такая работа, честное слово. Если меня
увидят в кино в нашей деревне, это будет огромный удар по клубу, его просто
разнесут по бревнышку.
-- Почему разнесут?
-- От удивления. Меня же на руках вынесут!..
-- М-да... Ну, давайте пробовать. А то как бы меня потом тоже не
вынесли из одного дома. От удивления.
Пронька вышел в коридор, постучался, вошел, поздоровался. Все это
проделал уверенно, с удовольствием.
-- Ваня! Ты как здесь?! -- воскликнул режиссер.
-- А тебя зовут?
-- Ну, допустим... Николай Петрович.
-- Давай снова, -- скомандовал Пронька. -- Говори: "Ваня, ты как
здесь?!"
-- Ваня, ты как здесь?!
-- Нет, ты вот так хлопни себя руками и скажи: "Ваня, ты как здесь?!"
-- Пронька показал, как надо сделать. -- Вот так.
Режиссер потрогал в раздумье подбородок и согласился.
-- Хорошо. Ваня, ты как здесь?! -- хлопнул руками.
Пронька сиял.
-- Здорово, Петрович! Как житуха?
-- Стоп! Я не вижу, что ты догадываешься о моем настоящем чувстве. Я
же недоволен! Хотя... Ну хорошо. Пойдем дальше. Ты все-таки следи за мной
внимательней. Ваня, ты как здесь?!
-- Хочу перебраться в город.
-- Совсем?
-- Ага. Хочу попробовать на фабрику устроиться...
-- А жить где будешь? -- сполз с "радостного" тона Николай Петрович.
-- У тебя. -- Проньку не покидала радость. -- Телевизор будем вместе
смотреть.
-- Да, но у меня тесновато, Иван...
-- Проживем! В тесноте -- не в обиде.
-- Но я же уже недоволен, Иван... то есть, Проня! -- вышел из терпения
режиссер. -- Разве не видишь? Я уже мрачнее тучи, а ты все улыбаешься.
-- Ну и хрен с тобой, что ты недоволен. Ничего не случится, если я
поживу у тебя с полмесяца. Устроюсь на работу, переберусь в общагу.
-- Но тогда надо другой фильм делать! Понимаешь?
-- Давай другой делать. Вот я приезжаю, так?
-- Ты родом откуда? -- перебил режиссер.
-- Из Колунды.
-- А хотел бы действительно в городе остаться?
-- Черт ее... -- Пронька помолчал. -- Не думал про это. Вообще-то нет.
Мне у нас больше глянется. Не подхожу я к этому парню-то?
-- Как тебе сказать... -- Режиссеру не хотелось огорчать Проньку. -- У
нас другой парень написан. Вот есть сценарий... -- Он хотел взять со стола
сценарий, шагнул уже, но вдруг повернулся. -- А как бы ты сделал? Ну вот
приехал ты в город...
-- Да нет, если уж написано, то зачем же? Вы же не будете из-за меня
переписывать.
-- Ну а если бы?
-- Что?
-- Приехал ты к знакомым...
-- Ну, приехал... "Здрасте!" -- "Здрасте!" -- "Вот и я пожаловал". --
"Зачем?" -- "Хочу на фабрику устроиться..."
-- Ну?
-- Все.
-- А они недовольны, что тебе придется некоторое время у них жить.
-- А что тут такого, я никак не пойму? Ну, пожил бы пару недель...
-- Нет, вот они такие люди, что недовольны. Прямо не говорят, а
недовольны, видно. Как туг быть?
-- Я бы спросил: "Вам што, не глянется, што я пока поживу у вас?"
-- А они: "Да нет, Иван, что ты! Пожалуйста, располагайся!" А сами
недовольны, ты это прекрасно понимаешь. Как быть?
-- Не знаю. А как там написано? -- Пронька кивнул на сценарий.
-- Да тут... иначе. Ну а притвориться бы ты смог? Ну-ка давай
попробуем? Они плохие люди, черт с ними, но тебе действительно негде жить.
Не ехать же обратно в деревню. Давай с самого начала. Помни только...
Зазвонил телефон. Режиссер взял трубку
-- Ну... ну... Да почему?! Я же говорил!.. Я показывал, какие! А,
черт!.. Сейчас спущусь. Иду. Проня, подожди пять минут. Там у нас путаница
вышла...
-- Не слушаются? -- поинтересовался Пронька.
-- Кого? Меня?
-- Но.
Режиссер засмеялся.
-- Да нет, ничего... Я скоро. -- Режиссер вышел.
Пронька закурил.
Вбежала красивая женщина с портфелем. На ходу спросила:
-- Ну, как у вас?
-- Никак.
-- Что?
-- Не выходит. Там другой написан.
-- Режиссер просил подождать?
-- Ага.
-- Значит, подождите. -- Женщина порылась в стопке сценариев, взяла
один... -- Может, вам сценарий пока дать почитать? Почитайте пока. Вот тут
закладочка -- ваш эпизод.
Она сунула Проньке сценарий, а сама с другим убежала. И никакого у нее
интереса к Проньке больше не было. И вообще Проньке стало почему-то
тоскливо. Представилось, как приедет завтра утром к станции битком набитый
поезд, как побегут все через площадь -- занимать места в автобусах... А его
не будет там, и он не заорет весело на бегу: "Давай, бабка, кочегарь, а то
на буфере поедешь!" И не мелькнут потом среди деревьев первые избы его
деревни. Не пахнет кизячным дымом... Не встретит мать на пороге привычным:
"Приехал. Как она там?" И не ответит он, как привык отвечать: "Все в
порядке". -- "Ну, слава Богу".
Он положил сценарий на стол, взял толстый цветной карандаш и на чистом
листке бумаги крупно написал:
"Не выйдет у нас.
Лагутин Прокопий".
И ушел.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Вечно недовольный Яковлев

Приехал в отпуск в село Борис Яковлев... Ему -- под сорок, но семьи в
городе нету, была семья, но чего-то разладилось, теперь -- никого.
Вообще-то догадывались, почему у него -- ни семьи, никого: у Яковлева
скверный характер. Еще по тем временам, когда он жил в селе и работал в
колхозе, помнили: вечно он с каким-то насмешливым огоньком в глазах, вечно
подоспеет с ехидным словом... Все присматривается к людям, но не идет с
вопросом или просто с открытым словом, а все как-то -- со стороны норовит,
сбоку: сощурит глаза и смотрит, как будто поджидает, когда человек
неосторожно или глупо скажет, тогда он подлетит, как ястреб, и клюнет. Он и
походил на ястреба: легкий, поджарый, всегда настороженный и недобрый.
У него тут родня большая: мать с отцом еще живые... Собрались,
гульнули. Гуляли Яковлевы всегда шумно, всегда с драками: то братаны
сцепятся, то зять с тестем, то кумовья -- по старинке -- засопят друг на
друга. Это все знали; что-то было и на этот раз, но не так звонко --
поустали, видно, и Яковлевы.
Сам Борис Яковлев крепок на вино: может выпить много, а не качнется,
не раздерет сдуру рубаху на себе. Не всегда и поймешь, что он пьян; только
когда приглядишься, видно -- глаза потемнели, сузились, и в них точно вызов
какой, точно он хочет сказать: "Ну?"
Был он и на этот раз такой.
В доме у него еще шумели, а он, нарядный, пошел к новому клубу: там
собралась молодежь, даже и постарше тоже пришли -- ждали: дело воскресное,
из района должна приехать бригада художественной самодеятельности, а вместе
с районными хотели выступить и местные -- ну, ждали, может, интересно будет.
Яковлев подошел к клубу, пооглядывался... Закурил, сунул руки в карманы
брюк и продолжал с усмешечкой разглядывать народ. Может, он ждал, что к
нему радостно подойдут погодки его или кто постарше -- догадаются с
приездом поздравить; у Яковлева деньги на этот случай были в кармане: пошли
бы выпили. Но что-то никто не подходил; Яковлев тискал в кулаке в кармане
деньги и, похоже, злился и презирал всех. Наверно, он чувствовал, что
торчит он тут весьма нелепо: один, чужой всем, стоит, перекидывает из угла в
угол рта папиросину и ждет чего-то, непонятно чего. Самодеятельность эту он
глубоко имел в виду, он хотел показать всем, какой он -- нарядный, даже
шикарный, сколько (немало!) заколачивает в городе, может запросто угостить
водкой... Еще он хотел бы рассказать, что имеет в городе -- один! --
однокомнатную квартиру в новом доме, что бригадира своего на стройке он тоже
имеет в виду, сам себе хозяин (он сварщик), что тишина эта сельская ему
как-то... не того, не очень -- по ушам бьет, он привык к шуму и к высоте.
Наверно, он хотел вскользь как-нибудь, между прочим, между стопками в
чайной, хотел бы все это рассказать, это вообще-то понятно... Но никто не
подходил. Погодков что-то не видно, постарше которые... Черт их знает,
может, ждали, что он сам подойдет; некоторых Яковлев узнавал, но тоже не шел
к ним. А чего бы не подойти-то? Нет, он лучше будет стоять презирать всех,
но не подойдет -- это уж... такого мама родила. В его сторону взглядывали,
может, даже говорили о нем... Яковлев все это болезненно чувствовал, но не
двигался с места. Сплюнул одну "казбечину", полез за другой. Он смотрел и
смотрел на людишек, особенно на молодых ребят и девушек... Сколько их
расплодилось! Конечно, все образованные, начитанные, остроумные... а хоть бы
у кого трояк лишний в кармане! Нет же ни шиша, а стоя-ат, разговоры ведут
разные, басят, сопляки, похохатывают... Яковлев жалел, что пришел сюда,
лучше бы опять к своим горлопанам домой, но не мог уж теперь сдвинуться:
слишком долго мозолил глаза тут всем. И он упорно стоял, ненавидел всех... и
видом своим показывал, как ему смешно и дико видеть, что они собрались тут,
как бараны, и ждут, когда приедет самодеятельность. Вся радость --
самодеятельность! Одни дураки ногами дрыгают, другие -- радуются. "Ну и
житуха! -- вполне отчетливо, ясно, с брезгливостью думал Яковлев. -- Всякой
дешевизне рады... Как была деревня, так и осталась, чуть одеваться только
стали получше. Да клуб отгрохали!.. Ну и клуб! -- Яковлев и клуб новый
оглядел с презрением. -- Сарай длинный, в душу мать-то... Они тут тоже
строят! Как же!.. Они тоже от жизни не отстают, клуб замастырили!"
Так стоял и точил злость Яковлев. И тут увидел, идут: его дружок
детства Серега Коноплев с супругой. Идут под ручку, честь по чести...
"Ой, ой, -- стал смотреть на них Яковлев, -- пара гнедых. Как добрые!"
Сергей тоже увидел Яковлева и пошел к нему, улыбаясь издали. И супругу
вел с собой; супругу Яковлев не знал, из другой деревни, наверно.
-- Борис?.. -- воскликнул Сергей; он был простодушный, мягкий человек,
смолоду даже робкий, Яковлев частенько его бывало колачивал.
-- Борис, Борис... -- снисходительно сказал Яковлев, подавая руку
давнему дружку и его жене, толстой женщине с серыми, несколько выпученными
глазами.
-- Это Галя, жена, -- все улыбался Сергей. -- А это друг детства... А я
слышал, что приехал, а зайти... как-то все время...
-- Зря церкву-то сломали, -- сказал вдруг Яковлев ни с того ни с сего.
-- Как это? -- не понял Сергей.
-- Некуда народишку приткнуться, смотрю... То бы хоть молились.
-- Почему? -- удивился Сергей. И Галя тоже с изумлением и интересом
посмотрела на шикарного электросварщика. -- Вот... самодеятельность
сегодня... -- продолжал Сергей. -- Поглядим.
-- Чего глядеть-то?
-- Как же? Спляшут, споют. Ну, как жизнь?
Яковлева вконец обозлило, что этот унылый меринок стоит дыбится... И
его же еще и спрашивает: "Как жизнь?"
-- А ваша как? -- спросил он ехидно. -- Под ручку, смотрю, ходите...
Любовь, да?
Это уж вовсе было нетактично. Галя даже смутилась, огляделась кругом и
отошла.
-- Пойдем выпьем, чем эту муть-то смотреть, -- предложил Яковлев, не
сомневаясь нисколько, что Серега сразу и двинется за ним.
Но Серега не двинулся.
-- Я же не один, -- сказал он.
-- Ну, зови ее тоже...
-- Куда?
-- Ну, в чайную...
-- Как, в чайную? Пошли в клуб, а пришли в чайную? -- Сергей все
улыбался.
-- Не пойдешь, что ли? -- Яковлев все больше и больше злился на этого
чухонца.
-- Да нет уж... другой раз как-нибудь.
-- Другого раза не будет.
-- Нет, счас не пойду. Был бы один -- другое дело, а так... нет.
-- Ну пусть она смотрит, а мы... Да мы успеем, пока ваша
самодеятельность приедет. Пойдем! -- Яковлеву очень не хотелось сейчас
отваливать отсюда одному, невмоготу. Но и стоять здесь тоже тяжко. -- Пошли!
По стакашку дернем... и пойдешь смотреть свою самодеятельность. А мне на
нее... и на всю вашу житуху глядеть тошно.
Сергей уловил недоброе в голосе бывшего друга.
-- Чего так? -- спросил он.
-- А тебе нравится эта жизнь? -- Яковлев кивнул на клуб и на людей
возле клуба.
-- Жизнь... как жизнь, -- сказал он. -- А тебе что, кажется, скучно?
-- Да не скучно, а... глаза не глядят, в душу мать-то, -- накалялся
Яковлев. -- Стоя-ат... бараны и бараны, курва. И вся радость вот так вот
стоять? -- Яковлев прямо, ехидно и насмешливо посмотрел на Серегу: то есть
он и его, Сергея, спрашивал -- вся радость, что ли, в этом?
Сергей выправился с годами в хорошего мужика: крепкий, спокойный,
добрый... Он не понимал, что происходит с Яковлевым, но помнил он этого
ястреба: или здесь кто-нибудь поперек шерсти погладил -- сказал что-нибудь
не так, или дома подрались. Он и спросил прямо:
-- Чего ты такой?.. Дома что-нибудь?
-- Приехал отдохнуть!.. -- Яковлев уж по своему адресу съехидничал. И
сплюнул "казбечину". -- Звали же на поезд "Дружбу" -- нет, домой, видите ли,
надо! А тут... как на кладбище: только еще за упокой не гнусят. Неужели так
и живут?
Сергей перестал улыбаться; эта ехидная остервенелость бывшего его
дружка тоже стала ему поперек горла. Но он пока молчал.
-- У тя дети-то есть? -- спросил Яковлев.
-- Есть.
-- От этой? -- Яковлев кивнул в сторону толстой, сероглазой жены
Сергея.
-- От этой...
-- Вся радость, наверно, -- допрашивал дальше Яковлев, -- попыхтишь с
ней на коровьем реву, и все?
-- Ну а там как?.. -- Сергей, видно было, глубоко и горько обиделся,
но еще терпел, еще не хотел показать это. -- Лучше?
-- Там-то?.. -- Яковлев не сразу ответил. Зло и задумчиво сощурился,
закурил новую, протянул коробку "Казбека" Сергею, но тот отказался. -- Там
своя вонь... но уж хоть -- в нос ширяет. Хоть этой вот мертвечины нет. Пошли
выпьем!
-- Нет, -- Сергей, в свою очередь, с усмешкой смотрел на Яковлева.
Тот уловил эту усмешку, удивился.
-- Чего ты? -- спросил он.
-- Ты все такой же, -- сказал Сергей, откровенно и нехорошо улыбаясь.
Он терял терпение. -- Сам воняешь ездишь по свету, а на других сваливаешь.
Нигде не нравится, да?
-- А тебе правится?
-- Мне нравится.
-- Ну и радуйся... со своей пучеглазой. Сколько уже настрогали?
-- Сколько настрогали -- все наши. Но если ты еще раз, падали кусок,
так скажешь, я... могу измять твой дорогой костюм, -- глаза Сергея смотрели
зло и серьезно.
Яковлев не то что встревожился, а как-то встрепенулся; ему враз
интересно сделалось.
-- О-о, -- сказал он с облегчением. -- По-человечески хоть заговорил. А
то -- под ру-учку идут... Дурак, смотреть же стыдно. Кто счас под ручку
ходит!
-- Ходил и буду ходить. Ты мне, что ли, указчик?
-- Вам укажешь!.. -- Яковлев весело, снисходительно, но с любопытством
смотрел на Сергея. -- На тракторе работаешь?
-- Не твое поганое дело.
-- Дурачок... я же с тобой беседую. Чего ты осердился-то? Бабу обидел?
Их надо живьем закапывать, этих подруг жизни. Гляди!.. обиделся. Любишь,
что ли?
С Яковлевым трудно говорить: как ты с ним ни заговори, он все равно
будет сверху -- вскрылит вверх и оттуда разговаривает... расспрашивает с
каким-то особым гадким интересом именно то, что задело за больное
собеседника.
-- Люблю, -- сказал Сергей. -- А ты свою... что, закопал, что ли?
Яковлев искренне рассмеялся; он прямо ожил на глазах. Хлопнул Сергея по
плечу и сказал радостно:
-- Молоток! Не совсем тут отсырел!.. -- странная душа у Яковлева --
витая какая-то: он, правда, возрадовался, что заговорили так... нервно, как
по краешку пошли, он все бы и ходил вот так -- по краешку. -- Нет, не
удалось закопать: их закон охраняет. А у тебя ничего объект. Где ты ее
нашел-то? Глаза только... Что у ней с глазами-то? У ней не эта?.. болезнь
такая с глазами есть... Чего она такая пучеглазая-то?
Сергей по-деревенски широко размахнулся -- хотел в лоб угодить
Яковлеву, но тот увернулся, успел, Сергей ударил его куда-то в плечо, не
больно. Яковлев этого только и ждал: ногой сильно дал Сереге в живот, тот
скорчился... Яковлев кулаком в голову сшиб его вовсе с ног. И спокойно пошел
было прочь от клуба... Его догнали. Он слышал, что догоняют, но не
поворачивался до последнего мгновения, шел себе беспечно, даже "казбечину"
во рту пожевывал... И вдруг побежал, но тут же чуть отклонился и дал
первому, кто догонял, кулаком наотмашь. Первому он попал, но догоняло
несколько, молодые... Хоть и умел Яковлев драться, его скоро сшибли тоже с
ног и несколько попинали, пока не подбежали пожилые мужики и не разняли.
Яковлев встал, сплюнул, оглядел всего себя -- ничего существенного,
никаких особых повреждений. Отряхнулся. Он был доволен.
-- Ну вот... -- сказал он, доставая "Казбек", -- хоть делом занялись...
-- Яковлев насмешливо оглядел окруживших его мужиков и молодых парней. -- А
то стоя-ат ждут свою самодеятельность дурацкую.
-- Иди отсюда, -- посоветовали ему.
-- Пойду, конечно... Что же мне, тоже самодеятельность, что ли, с вами
стоять ждать? Кто выпить хочет? Парни...
Никто не изъявил желания пить с Яковлевым.
-- Скучно живете, граждане, -- сказал Яковлев, помолчав. Сказал всем,
сказал довольно проникновенно, серьезно. -- Тошно глядеть на вас...
-- Еще, что ли, дать?
-- Надо было, -- сказал кто-то из пожилых мужиков. -- Зря разняли.
-- Не в этом дело, -- сказал Яковлев. -- Скучно, -- еще раз сказал он,
сказал четко, внятно, остервенело. Сунув руки в карманы шикарных брюк,
пожевал "казбечину"... И пошел.
Еще немного постояли, глядя вслед Яковлеву... Повспоминали, какой он
тогда был -- всегда был такой. Они все, Яковлевы, такие: вечно недовольные,
вечно кулаки на кого-нибудь сучат...
Тут как раз приехала самодеятельность. И все пошли смотреть
самодеятельность.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Версия

Санька Журавлев рассказал диковинную историю. Был он в городе (мотоцикл
ездил покупать), зашел там в ресторан покушать. Зашел, снял плащ в
гардеробе, направился в зал... А не заметил, что зал отделяет стеклянная
стена -- пошел на эту стенку. И высадил ее. Она прямо так стоймя и упала
перед Санькой и со звоном разлетелась в куски. Ну, сбежались. Санька был
совершенно трезв, поэтому милицию вызывать не стали, а повели его к
директору ресторана на второй этаж. Человек, который вел его по мягкой
лестнице, подсчитал:
-- Зарплаты две выложишь. А то и три.
-- Я же не нарочно.
-- Мало ли что!
Зашли в кабинет директора... И тут-то и начинается диковина, тут
сельские люди слушали и переглядывались -- не верили. Санька рассказывал
так:
-- Заходим -- сидит молодая женщина. Пышная, глаза маленько навыкате,
губки бантиком, при золотых часиках. "Что случилось?" Товарищ этот начинает
ей докладывать, что вот, мол, стенку решили... А эта на меня смотрит, -- тут
Санька всякий раз хотел показать, как она на него смотрела: делал губы
куриной гузкой и выпучивал глаза. И смотрел на всех. Люди смеялись и
продолжали не верить.
-- Ну-ну?
-- Она этому товарищу говорит: "Ну хорошо, говорит, идите. Мы
разберемся". А кабинет!.. Ну, е-мое, наверно, у министров такие: кругом
мягкие креслы, диваны, на стенах картины... "Вы откуда?" -- спрашивает. Я
объяснил. "Так, так, -- говорит. -- Как же это вы так?" А сама на меня
смо-отрит, смо-отрит... До-олго смотрела.
Еще потому не верили земляки Саньке, что смотреть-то на него, да еще,
как он уверяет, долго, да еще городской женщине -- зачем, господи?! Чего там
высматривать-то? Длинный, носатый, весь в морщинах раньше времени...
Догадывались, что Саня потому и выдумал эту историю, чтобы хоть так
отыграться за то, что деревенские девки его не любили.
-- Ну-ну, Саня? Дальше?
Дальше Санька бил в самое дыхало; история начинала звенеть и искриться,
как та стенка в ресторане...
-- Дальше мы едем с ней в ее трехкомнатную квартиру и гужуемся. Три
дня! Я просыпаюсь, от так от шарю возле кровати, нахожу бутылку шампанского
-- буль-буль-буль!.. Она мне: "Ты бы хоть из фужера, Санек, вон же фужеров
полно!" Я говорю: "Имел я в виду эти фужеры!" Гужуемся три дня и три ночи!
Как во сне жил. Она на работу вечером сходит, я пока один в квартире. Ванну
принимаю, в туалете сижу... Ванна отделана голубым кафелем, туалет --
желтым. Все блестит, мебель вся лакирована. Я сперва с осторожностью
относился, она заметила, подняла на смех. "Брось ты, говорит, Санек! Надо,
чтоб вещи тебе служили, а не ты вещам. Что же, говорит, я все это с собой,
что ли, возьму?" Шторы такие зеленые, с листочками... Задернешь -- полумрак
такой в комнатах. Кто-нибудь спал из вас в спальне из карельской березы? Мы
же фраера! Мы думаем, что спать на панцирной сетке -- это мечта жизни. Счас
я себе делаю кровать из простой березы... город давно уже перешел на
деревянные кровати. Если ты каждый день получаешь гигантский стресс, то
выспаться-то ты должен!
-- Ну-ну, Сань?
-- Так проходят эти три дня. Вечером она привозит на такси курочек,
разные заливные... Они мне сигналют, я спускаюсь, беру переносной такой
холодильничек, несу... И мы опять гужуемся. Включаем радиолу на малую
громкость, попиваем шампанское... Чего только моя левая нога захочет, я то
немедленно получаю. Один раз я говорю: "А вот я видел в кино: наливает
человек немного виски в стакан, потом туда из сифончика... Ты можешь так?"
"Это, говорит, называется виски с содовой. Сифон у меня есть, виски счас
привезут". Точно, минут через пятнадцать привезли виски. Они мне кстати не
поглянулись. Я пил водку с содовой. От так от нажимаешь курочек на
сифончике, оттуда как даст в стакан... Прелесть.
-- А как со стеклом-то?
-- С каким стеклом?
-- Ну, разбил-то...
-- А-а. А никак. Она меня потом разглядывала всего и удивлялась: "Как
ты, говорит, не порезался-то?" А мотоцикл -- я ей деньги отдал, мне его
прямо к подъезду подкатили...
Вот такая история случилась будто бы с Санькой Журавлевым. Из всего
этого несомненной правдой было: Санька в самом деле ездил в город; не было
его три дня; мотоцикл привез именно такой, какой хотел и на какой брал
деньги; лишних денег у него с собой не было. Это все правда. В остальное
односельчане никак не могли поверить. Санька нервничал, злился... Говорил
мужикам про такие поганые подробности, каких со зла не выдумаешь. Но
считали, что всего этого Санька где-то наслышался.
-- Ну, е-мое! -- психовал Санька. -- Да где же я эти три дня был-то?!
Где?!
-- Может, в вытрезвителе.
-- Да как я в вытрезвитель-то попаду?! Как? У меня лишнего рубля не
было!
-- Ну, это... Свинья грязи найдет.
-- Иди найди! Иди хоть пятак найди за так-то. На что же бы я жил-то три
дня?
Этого не могли объяснить. Но и в пышного директора ресторана, и в ее
трехкомнатную квартиру -- тоже не могли поверить. Это уж черт знает что
такое -- таких дур и на свете-то не бывает.
-- Дистрофики! -- обзывал всех Санька. -- Жуки навозные, Что вы
понимаете-то? Ну, что вы можете понимать в современной жизни?
Слушал как-то эту историю Егорка Юрлов, мрачноватый, бесстрашный
парень, шофер совхозный. Дослушал до конца, усмехнулся ядовито. К нему все
повернулись, потому что его мнение -- как-то так повелось -- уважали. И,
надо сказать, он и вправду был парень неглупый.
-- Что скажешь, Егорка?
-- Версия, -- кратко сказал Егорка.
-- Какая версия? -- не понял Санька.
-- Что ты дурачка-то из себя строишь? -- прямо спросил Егорка. -- Чего
ты людей в заблуждение вводишь?
Санька аж побелел... Думали, что они подерутся. Но Санька прищемил
обиду зубами. И тоже прямо спросил:
-- У тебя машина на ходу?
-- Зачем?
-- Я спрашиваю: у тебя машина на ходу? -- Санька угрожающе придвинулся
к Егорке. -- Ну?
Егорка подождал, не кинется ли на него Санька; подождал и ответил:
-- На ходу.
-- Поедем, -- приказным голосом сказал Санька. -- Надоела мне эта
комедия: им рассказываешь как добрым, а они, стерва, хаханьки строют. Поедем
к ней, я покажу тебе, как живут люди в двадцатом веке. Предупреждаю: без
моего разрешения никого не лапать и не пить дорогое вино стаканами.
Возможно, там соберется общество -- может, подруги ее придут. Кто еще хочет
ехать, фраера? -- Саньку повело на спектакль -- он любил иногда "выступить",
но при всем том... При всем том он предлагал проверить, правду ли он
говорит или врет. Это серьезно.
Егорка, не долго думая, сказал:
-- Поехали.
-- Кто еще хочет? -- еще раз спросил Санька.
Никто больше не пожелал ехать. История сама по себе довольно темная, да
еще два таких едут... Недолго и того... угореть.
А Санька с Егоркой поехали.
Дорогой еще раз ругнулись. Санька опять начал учить Егорку, чтоб никого
не лапал в городе и не пил дорогое вино стаканами.
-- А то я ж вас знаю...
-- Да пошел ты к такой-то матери! -- обозлился Егорка. -- Строит из
себя, сидит... "Я -- ва-ас..." Кого это "вас"-то? А ты-то кто такой?
-- Я тебя учу, как лучше ориентироваться в новой обстановке, понял?
-- Научи лучше себя -- как не трепаться. Не врать. А то звону
наделал... Счас, если приедем и там никакой трехкомнатной квартиры не
окажется, -- Егорка постучал пальцем по рулю, -- обратно пойдешь пешком.
-- Ладно. Но если все будет, как я говорил, я те... Ты принародно, в
клубе, скажешь, со сцены: "Товарищи, зря мы не верили Саньке Журавлеву -- он
не врал". Идет?
-- Едет, -- буркнул мрачный Егорка.
-- Черти! -- в сердцах сказал Санька. -- Сами живут... как при царе
Горохе, и других не пускают.
Приехали в город засветло.
"Направо", "Налево", "Прямо!" -- командовал Санька. Он весь
подсобрался, в глазах появилась решимость: он слегка трусил. Егорка искоса
взглядывал на него, послушно поворачивал "влево", "вправо"... Он видел, что
Санька вибрирует, но помалкивал. У него у самого сердце раза два сжалось в
недобром предчувствии.
-- Узнаю ресторан "Колос", -- торжественно сказал Санька. -- Тут,
по-моему, опять налево. Да, иди налево.
-- Адрес-то не знаешь, что ли?
-- Адресов я никогда не помнил -- на глаз лучше всего. Еще покрутились
меж высоких спичечных коробков, поставленных стоймя... И подъехали к
одному, и остановились.
-- Вот он, подъездик, -- негромко сказал Санька. -- Голубенький, с
козырьком.
Посидели немного в кабине.
-- Ну? -- спросил Егорка.
-- Счас... Она, наверно, на работе, -- неуверенно сказал Санька. --
Сколько счас?
-- Без двадцати девять.
-- У нее самый разгар работы...
-- Ну-у... начинается. Уже очко работает?
-- Пошли! -- скомандовал Санька. -- Пошли, теленочек, пошли. Если дома
нет, поедем в ресторан.
Поднялись на четвертый этаж пешком.
-- Так, -- сказал Санька. Он волновался. -- Следи за мной: как я, так и
ты, но малость скромнее. Как будто ты мой бедный родственник... Фу!
Волнуюсь, стерва. А чего волнуюсь? Упэред! -- и он нажал беленький пупочек
звонка.
За дверью из тишины послышались остренькие шажочки...
-- Паркет, знаешь, какой!.. -- успел шепнуть Санька.
В двери очень долго поворачивался и поворачивался ключ -- может, не
один?
Санька нервно подмигнул Егорке.
Наконец дверь приоткрылась... Санька растянул большой рот в улыбке,
хотел двинуть дверь, чтоб она распахнулась приветливее, но она оказалась на
цепочке.
-- Кто это? -- тревожно и недовольно спросили из-за двери. Женщина
спросила.
-- Ира... это я! -- сказал Санька ненатуральным голосом. И улыбку
растянул еще шире. Можно сказать, что на лице его в эту минуту были -- нос и
улыбка, остальное -- морщины.
-- Боже мой! -- зло и насмешливо сказал голос за дверью (Егорка не
видел из-за Саньки лица женщины), и дверь захлопнулась и резко, сухо
щелкнула.
Санька ошалел... Посмотрел растерянно на Егорку.
-- Ё-мое! -- сказал он. -- Она что, озверела?
-- Может, не узнала? -- без всякого ехидства подсказал Егорка.
Санька еще раз нажал на белый пупочек. За дверью молчали. Санька давил
и давил на кнопочку. Наконец послышались шаги -- тяжелые, мужские. Дверь
опять открылась, но опять мешал цепок. Выглянуло розовое мужское лицо.
Мужчина боднул строгим взглядом Саньку... Потом глаза его обнаружили
мрачноватого Егорку и -- быстро-быстро -- поискали, нет ли еще кого? И,
стараясь, чтоб вышло зло и страшно, спросил:
-- В чем дело?
-- Позови Ирину, -- сказал Санька.
Мужчина мгновенье решал, как поступить... Из глубины квартиры ему
что-то сказали. Мужчина резко захлопнул дверь. Санька тут же нажал на кнопку
звонка и не отпускал. Дверь опять раскрылась.
-- Что, выйти накостылять, что ли?! -- уже всерьез злобно сказал
мужчина.
Санька подставил ногу под дверь, чтобы мужчина не сумел ее закрыть.
-- Выйди на минутку, -- сказал он. -- Я спрошу кое-что.
Мужчина чуть отступил и всем телом ринулся на дверь... Санька взвыл.
Егорка с этой стороны -- точно так, как тот за дверью, -- откачнулся и
саданул дверь плечом. Санька выдернул ногу и тоже навалился плечом на дверь.
-- Семен! -- заполошно крикнул мужчина.
Пока Семен бежал в тапочках на зов товарища, молодые деревенские бычки
поднатужились тут... Цепочка лопнула.
-- Руки вверх! -- заорал Санька, ввалившись в коридор.
Мужчина с розовым лицом попятился от них... Мужчина в тапочках тоже
резко осадил бег. Но тут вперед с визгом вылетела коротконогая женщина с
могучим торсом.
-- Вон-он!-- странно, до чего она была легкая при своей тучности, и до
чего же пронзительно она визжала. -- Вон отсюда, сволочи!! Звоните в
милицию! Я звоню в милицию! -- женщина так же легко ускакала звонить.
-- Пошли, Санька, -- сказал Егорка.
Санька не знал, как подумать про все это.
-- Пошли, -- еще сказал Егор.
-- Нет, не пошли-и, -- свирепо сказал розоволицый. И стал надвигаться
на Саньку. -- Нет, не пошли-и... Так просто, да? Семен, заходи-ка с той
стороны. Окружай хулиганов!
Человек в тапочках пошел было окружать. Но тут вернулся от двери
Егор...
...Из "окружения" наши орлы вышли, но получили по пятнадцать суток. А у
Егорки еще и права на полгода отняли -- за своевольную поездку в город.
Странно, однако, что деревенские после всего этого в Санькину историю
полностью поверили. И часто просили рассказать, как он гужевался в городе
три дня и три ночи. И смеялись.
Не смеялся только Егорка: без машины стал меньше зарабатывать.
-- Дурак -- поперся, -- ворчал он, -- На кой черт?
-- Егор, а как баба-то? Правда, что ли, шибко красивая?
-- Да я и разглядеть-то не успел как следует: прыгал какой-то буфет по
квартире...
-- А квартира-то, правда, что ли, такая шикарная?
-- Квартира шикарная. Квартиру успел разглядеть. Квартира шикарная.
Санька долго еще ходил по деревне героем.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Владимир Семеныч из мягкой секции

Владимир Семеныч Волобцов здорово пил, так пил, что от него ушла жена.
В один горький похмельный день он вдруг обнаружил, что его предали. Ужасное
чувство: были слова, слезы, опять слова, и вот -- один. Нет, конечно,
родные в городке, знакомые есть, но мы знаем, что все эти родные и
знакомые -- это тоже слова, звуки: "Петр Николаич", "Анна Андреевна", "Софья
Ивановна..." За этими звуками -- пустота. Так, по крайней мере, было у
Владимира Семеныча: никогда эти люди для него ничего не значили.
Владимир Семеныч не на шутку встревожился, очутившись в одиночестве.
Что делать? Как жить? Но когда первый ошеломляющий вал прокатил над
головой, муть, поднятая в душе Владимира Семеныча, осела, осталось одно
едкое мстительное чувство.
"Так? -- думал Владимир Семеныч. -- Вы так? Хорошо! Посмотрим, как ты
дальше будешь. Как говорится, посмотрим, чей козырь старше. Не прибежишь ли
ты, голубушка, снова сюда да не попросишь ли Вовку-глота принять тебя".
И Владимир Семеныч бросил пить. Так бывает: вошел клин в сознание --
стоп! Вся жизнь отныне сама собой подчинилась одной мысли: так поставить
дело, чтобы преподобная Люсенька (жена) пришла бы и бухнулась в ноги --
молить о прощении или, чтобы она там, где она обитает, с отчаяния полезла бы
в петлю.
"Ты смотри! -- с возмущением думал Владимир Семеныч. -- Хвост дудкой
-- и поминай как звали! Нет, милая, так не бывает. Не тебе, крохоборке,
торжествовать надо мной победу!"
Владимир Семеныч работал в мебельном магазине, в секции мягкой мебели.
Когда он давал кому-нибудь рабочий телефон, он так и говорил:
-- Спрашивайте Владимира Семеныча из мягкой секции.
Работать Владимир Семеныч умел: каждый месяц имел в кармане, кроме
зарплаты. Люди бросились красиво жить, понадобились гарнитуры, гарнитуров не
хватало -- башка есть на плечах, будешь иметь в кармане. Владимир Семенович
имел башку на плечах, поэтому имел в кармане. Но раньше он много денег
пускал побоку, теперь же стал вполне бессовестный и жадный: стал
немилосердно обирать покупателей, стал сам покупать ценности, стал богато
одеваться. Он знал, что Люсенька никуда из городка не уехала, живет у одной
подруги. То обстоятельство, что она не подавала на развод и не делила
квартиру, вселяло поначалу уверенность, что она вернется. Но проходили
недели, месяцы... Два с половиной месяца прошло, а от нее ни слуху ни духу.
А ведь слышала же, конечно, что Владимир Семеныч бросил пить, ходит
нарядный, покупает дорогие вещи. Значит?..
"Значит, нашла любовника, -- горько и зло думал Владимир Семеныч. --
Зараза. Ну ладно!"
И Владимир Семеныч решил тоже показать, что он не лыком шит, решил
показать, что его козырь старше. Он был человек расторопный.
Сперва появилась Валя с сырзавода, белозубая, с голубыми глазами. Она
была из деревни, почтительная, это понравилось Владимиру Семенычу. Раза два
они с Валей ходили в кино, потом Владимир Семеныч пригласил ее к себе
домой. В воскресенье. Прибрался дома, расставил на столе шампанское (для
Вали), конфеты, грецкие орехи, яблоки... И поехал за Валей.
В общежитие к ней он доехал на трамвае, а обратно пошли пешком: чтобы
все видели и передали Люське.
Шли с Валей под ручку, нарядные, положительные.
-- Меня тут некоторые знают, -- предупредил Владимир Семеныч, -- могут
окликнуть... позвать куда-нибудь...
-- Куда позвать? -- не поняла Валя.
-- В пивную. Не надо обращать внимания. Ноль внимания. Я их больше не
знаю, оглоедов. Чужбинников. Злятся, что я бросил пить... А чего злиться?
Нет, злятся. Могут провокацию устроить -- не надо обращать внимания.
-- А самого-то не тянет больше к ним? -- спросила Валя.
-- К ним?! Я их презираю всех до одного!
-- Хорошо. Молодец! -- от всего сердца похвалила Валя. -- Это очень
хорошо! Теперь -- жить да радоваться.
-- Я и так пропустил сколько времени! Я бы уж теперь завсекцией был.
-- Еще пока опасаются?
-- Чего опасаются? -- не понял Владимир Семеныч.
-- Завсекцией-то ставить. Пока опасаются?
-- Я думаю, уже не опасаются. Но дело в том, что у нас завсекцией --
старичок, он уже на пенсии, но еще работает, козел. Ну, вроде того, что --
неудобно его трогать. Но, думаю, что внутреннее решение они уже приняли:
как только тот уйдет, я занимаю его место.
Пошли через городской парк.
Там на одной из площадок соревновались городошники. И стояло немного
зрителей -- смотрели.
Владимир Семеныч и Валя тоже минут пять постояли.
-- Делать нечего, -- сказал Владимир Семеныч, трогаясь дальше в путь.
-- А у вас, Владимир Семеныч, я как-то все не спрошу: родные-то здесь
же живут? -- поинтересовалась Валя.
-- Здесь! -- воскликнул не без иронии Владимир Семеныч. -- Есть дяди,
два, три тетки... Мать с отцом померли. Но эти... они все из себя строят,
воображают, особенно когда я злоупотреблял. У нас наметилось отчуждение, --
Владимир Семеныч говорил без сожаления, а как бы даже посмеивался над
родными и сердился на них. -- Обыватели. Они думают, окончили там... свои...
Мещане! Я же не мальчик им, понимаешь, которого сперва можно не допускать к
себе, потом, видите ли, допустить. У меня ведь так: я молчу-молчу, потом
как покажу зубы!.. Эта моя дура тоже думает, что я за ней бегать стану.
Шутить изволите! Если у меня в жизни вышел такой кикс, то я из него найду
выход, -- Владимир Семеныч очень гордился, что бросил пить, его прямо
распирало. -- Посмотрим через пару лет, как будут жить они, а как я.
Крохоборы. Я через месяц себе "Роджерс" (гарнитур такой, югославский)
приволоку: обещали завезти штук семь. Мы уже распределили, кому первые три
пойдут... Две тысячи сто семьдесят рэ. Через месяц они у меня будут. Видела
когда-нибудь "Роджерс"?
-- Нет. Мебель такая?
-- Гостиная такая, особенно стенка шикарная. А "Россарио" видела?
-- Нет.
-- У меня стоит "Россарио", счас посмотришь. Всего девять штук в
городе.
-- Гляди-ка! -- удивилась Валя.
-- Им во сне не снились такие гарнитуры. От "Роджерса" они вообще
офигеют. Жить надо уметь, господа присяжные заседатели! -- воскликнул
Владимир Семеныч, ощутив прилив гордого чувства. -- Меня почему и пить-то
повело: чего ни возьмусь сделать, -- все могу! Меня даже из других городов
просят: "Достань холодильник "ЗИЛ", или "Достань дубленку". Ну, естественно,
каждый старается угостить... У меня душа добрая: я уважительный тон хорошо
чувствую. И вот это сознание -- это я все могу -- привело меня к
злоупотреблению. Я и работал, как конь, и пил, разумеется.
Валя засмеялась.
-- А? -- сказал довольный Владимир Семеныч. -- Что смеешься?
-- Да вы прямо уж... всю правду про себя.
-- А чего?! -- опять воскликнул Владимир Семеныч. Ему было легко с
Валей. -- Я всегда так. Если я хочу Люське фитиля вставить, я не скрываю:
вставлю. Она надеется, что комнату у меня оттяпает? Пусть. Я все равно себе
кооперативную буду строить, но пусть она попробует разменять двухкомнатную
на две однокомнатные. Я же в кооператив-то не подам, пока нас не разделят,
а как разделят, сразу подаю в кооператив. Вот тогда она узнает: подселят ей
каких-нибудь пенсионеров, они ей покажут тинь-тили-ли. Будь спок, милая: я
все сделаю по уму.
Дома у себя Владимир Семеныч чего-то вдруг засуетился, даже как будто
заволновался.
-- Ну-с... вот здесь мы и обитаем! -- шумно говорил он. -- Не хоромы,
конечно, но, как говорит один мой коллега, я под этой работой подписываюсь.
Как находишь?
-- Хорошо, -- похвалила Валя. -- Очень даже хорошо!
Владимир Семеныч снял с нее плащ-болонью, при этом почему-то не смотрел
ей в глаза (может, грех затевал), усадил в креслице, к креслицу пододвинул
журнальный столик... На столике было много разных журналов с картинками.
-- Прошу... полистай пока. Как тебе "Россарио"?
-- Какой "Россарио"?
-- На чем сидишь-то! -- воскликнул Владимир Семеныч со смехом. --
Кресло-то из "Россарио". А вот -- стенка. Гарнитур "Россарио". Финский.
Тысяча двести.
-- Так, а зачем же еще какой-то?
-- Надо дожимать. Но "Роджерс" здесь не появится, пока нас с Люськой
не разделят: нема дурных. Посиди, я пока кофе себе сготовлю, -- и Владимир
Семеныч поспешил на кухню готовить кофе. Но и оттуда все говорил. Громко. --
У тебя родных много в деревне?
-- Много, -- отвечала Валя.
-- Вот эти родственнички!.. -- кричал из кухни Владимир Семеныч. --
Да?! Как грибов!.. А коснись чего-нито -- никого! Да?
Валя ничего на это не сказала, листала журнал.
-- Как находишь журналы?! -- опять закричал Владимир Семеныч.
-- Хорошие.
-- По тематике подбирал! Обрати внимание: все жмут на уют.
-- А?
-- Уют подчеркивают!
-- Да... -- сказала Валя.
-- Не находишь, что в квартире, -- кричал Владимир Семеныч, -- не
хватает заботливой женской руки?!
Валя не знала, что на это говорить.
-- Да бог ее знает...
-- А?!
-- Не знаю!
-- Явно не хватает! -- Владимир Семеныч появился в комнате с подносом в
руках. На подносе -- медный сосудец с кофе, малые чашечки. -- Жить тем не
менее надо красиво, -- сказал он. -- Прошу: сядем рядком, потолкуем
ладком.
Сели к столу, где стояла бутылка шампанского, стояли вазы с конфетами,
с орехами, с печеньем. Владимир Семеныч нагнулся вбок куда-то и что-то
такое включил -- щелкнуло. Музыку, оказывается: в комнату полились грустные
человечнейшие звуки.
-- "Мост Ватерлоо", -- сказал Владимир Семеныч тихо. И смело посмотрел
в глаза девушке: -- Как находишь?
-- Хорошая, -- сказала Валя. И чуть покраснела от взгляда Владимира
Семеныча.
Зато Владимир Семеныч осмелел вполне. Он говорил и откупоривал
шампанское, наливал шампанское в фужер и говорил...
-- Я так считаю: умеешь жить -- живи, не умеешь -- пеняй на себя. Но,
кроме всего прочего, должен быть вкус, потому что... если держать,
например, две коровы и семнадцать свиней -- это тоже считается хорошо.
Должен быть современный уровень -- во всем. Держи, но пока не пей: мы на
брудершафт выпьем. Я себе кофе налью.
-- Как это? -- спросила Валя.
-- На брудершафт-то? А вот так вот берутся... Дай руку. Вот так берут,
просовывают... -- Владимир Семеныч показал. -- Так? И -- выпивают.
Одновременно. Мм? -- Владимир Семеныч близко заглянул опять в глаза Вале.
-- Мм? -- губы его чуть дрожали от волнения.
-- Господи!.. -- сказала Валя. -- Для чего так-то?
-- Ну, происходит... тесное знакомство. Уже тут... сознаются друг
другу. Некоторый союз. Мм?
-- Да что-то мне... как-то... Давайте уж прямо выпьем.
-- Да нет, зачем же прямо-то? -- Владимир Семеныч хотел улыбнуться, но
губы его свело от волнения, он только покривился. И глотнул. -- Мм? Зачем
прямо-то? Дело же в том, что тут образуется некоторый союз... И скрепляется
поцелуем. Я же не в Карачарове это узнал, -- Владимир Семеныч опять
глотнул. -- Мм?
-- Да ведь неспособно так пить-то!
-- Да почему же неспособно?! -- Владимир Семеныч придвинулся ближе, но
у него это вышло неловко, он расплескал кофе из чашечки. -- Вовсе даже
способно. Почему неспособно-то? Поехали. Музыка такая играет... даже жалко.
Неужели у тебя не волнуется сердце? Не волнуется?
-- Да бог ее знает... -- Вале было ужасно стыдно, но она хотела
преодолеть этот стыд -- чтобы наладился этот современный уровень, она
хотела, чтобы уж он наладился, черт с ним совсем, ничего не поделаешь --
везде его требуют. -- Волнуется, вообще-то. А зачем говорить-то про это?
-- Да об этом целые тома пишут! -- воскликнул ободренный Владимир
Семеныч. -- Поэмы целые пишут! В чем дело? Ну? Ну?.. А то шампанское
выдыхается.
-- Да давай прямо выпьем! -- сказала Валя сердито. Никак она не могла
развязаться. -- Какого дьявола будем кособочиться?
-- Но образуется же два кольца... -- Владимир Семеныч растерялся от ее
сердитого голоса. -- Зачем же ломать традицию? Музыка такая играет... Мы ее
потом еще разок заведем. Мм?
-- Да не мычи ты, ну тя к черту! -- вконец чего-то обозлилась Валя. --
Со своей музыкой... Не буду я так пить. Отодвинься. Трясется сидит, как...
-- Валя сама отодвинулась. И поставила фужер на стол.
-- Выйди отсюда, -- негромко, зло сказал Владимир Семеныч. -- Корова.
Дура.
Валя не удивилась такой чудовищной перемене. Встала и пошла надевать
плащ. Когда одевалась, посмотрела на Владимира Семеныча.
-- Корова, -- еще сказал Владимир Семеныч.
-- Ну-ка!.. -- строго сказала Валя. -- А то я те пообзываюсь тут!
Сам-то... слюнтяй.
Владимир Семеныч резко встал... Валя поспешно вышагнула из квартиры.
Да так крепко саданула дверью, что от стены над косяком отвалился кусок
штукатурки и неслышно упал на красный коврик.
-- Корова, -- еще раз сказал Владимир Семеныч. И стал убирать со стола.
После этого Владимир Семеныч долго ни с кем не знакомился. Потом
познакомился с одной... С Изольдой Викторовной. Изольда Викторовна покупала
дешевенький гарнитур, и Владимир Семеныч познакомился с ней. Она тоже
разошлась с мужем, и тоже из-за водки -- пил мужик. Владимир Семеныч
проявил к ней большое сочувствие, помог отвезти гарнитур на квартиру. И там
они долго беседовали о том, что это ужасно, как теперь много пьют. Как
взбесились! Семьи рушатся, судьбы ломаются... И ведь что удивительно: не с
горя пьют, какое горе! Так -- разболтались.
Изольда Викторовна, приятная женщина лет тридцати трех -- тридцати
пяти, слушала умные слова Владимира Семеныча, кивала опрятной головкой... У
нее чуть шевелился кончик аккуратного носика. Она понимала Владимира
Семеныча, но самой ей редко удавалось вставить слово -- говорил Владимир
Семеныч. А когда ей удавалось немного поговорить, кончик носа ее заметно
шевелился, на щеках образовывались и исчезали, образовывались и исчезали
ямочки, и зубки поблескивали белые, ровные. Владимир Семеныч под конец очень
растрогался и сказал:
-- У меня один родственничек диссертацию защитил -- собирает банкет:
пойдемте со мной? А то я тоже... один, как столб, извините за такое
сравнение.
И Владимир Семеныч поведал свою горькую историю: как он злоупотреблял
тоже, как от него ушла жена... И так у него это хорошо -- грустно -- вышло,
так он откровенно все рассказал, что Изольда Викторовна посмеялась и
согласилась пойти с ним на банкет. Владимир Семеныч шел домой чуть не
вприпрыжку -- очень ему понравилась женщина. Он все видел, как у нее
шевелится носик, губки шевелятся, щечки шевелятся -- все шевелится, и зубки
белые поблескивают.
"Да такая умненькая! -- радостно думал Владимир Семеныч. -- Вот к
ней-то "Роджерс" подойдет. Мы бы с ней организовали славное жилье".
Было воскресенье. Владимир Семеныч шел с Изольдой Викторовной в
ресторан. Хотел было взять ее под ручку, но она освободилась и просто
сказала:
-- Не нужно.
Владимир Семеныч хотел обидеться, но раздумал.
-- Я вот этого знаю, -- сказал он. -- Только не оглядывайтесь. Потом
оглянетесь.
Прошли несколько.
-- Теперь оглянитесь.
Изольда Викторовна оглянулась.
-- В шляпе, -- сказал Владимир Семеныч. -- С портфелем.
-- Так... И что?
-- Он раньше в заготконторе работал. Мы как-то были с ним в доме отдыха
вместе, ну, наклюкались... Ну, надо же что-то делать! Он говорит: "Хочешь,
сейчас со второго этажа в трусах прыгну?" Струков его фамилия... вспомнил.
-- Ну?
-- Прыгнул. Разделся до трусов и прыгнул. На клумбу цветочную. Ну,
конечно, сообщили на работу. Приходил потом ко мне: "Напиши как свидетель,
что я случайно сорвался".
-- И что вы?
-- Что я, дурак, что ли? Он случайно разделся, случайно залез на
подоконник, случайно закричал: "Полундра!" Я говорю: "Зачем "полундру"-то
было кричать? Кто же нам после этого поверит, что "случайно"?" По-моему,
перевели куда-то. Но ничего, с портфелем ходит... Мы, когда встречаемся,
делаем вид, что не знаем друг друга. А в одной комнате жили.
-- Дурак какой, -- сказала Изольда Викторовна. -- Со второго этажа...
Мог же голову свернуть.
-- Не дурак, какой он дурак. Это, так называемые, духари: геройство
свое показать. Я, если напивался, сразу под стол лез...
-- Под стол?
-- Не специально, конечно, но... так получалось. Я очень спокойный по
натуре, -- Владимир Семеныч, сам того не замечая, потихоньку хвалил себя, а
про "Роджерс" и "Россарио" молчал -- чуял, что не надо. Изольда Викторовна
работала библиотекарем, Владимир Семеныч работу ее уважал, хоть понимал,
что там платят гроши.
В ресторане для банкета был отведен длинный стол у стены.
Приглашенные, некоторые, уже сидели. Сидели чинно, прямо. Строго и
неодобрительно поглядывали на малые столики в зале, за которыми выпивали,
кушали, беседовали... Играла музыка, маленький толстый человек пел на
возвышении песню не по-русски.
-- Вон та, в голубом платье... -- успел сообщить Владимир Семеныч,
пока шли к столу через зал, -- с ней опасайтесь насчет детского воспитания
спорить: загрызет.
-- Что такое? -- испугалась Изольда Викторовна.
-- Не бойтесь, но лучше не связывайтесь: она в детском садике работает,
начальница там какая-то... Дура вообще-то.
Владимир Семеныч широко заулыбался, с достоинством поклонился всем и
пошел здороваться и знакомить Изольду Викторовну.
На Изольду Викторовну смотрели вопросительно и строго. Некоторые даже
подозрительно. Она смутилась, растерялась... Но когда сели, Владимир
Семеныч горячо зашептал ей:
-- Умоляю: выше голову! Это мещане, каких свет не видел. Тут одна
показуха, один вид, внутри -- полное убожество. Нули круглые сидят.
-- Может, нам уйти лучше?
-- Зачем? Посидим... Любопытно.
Получилось вообще-то, что они сидят напротив начальницы из детсадика,
а по бокам от них -- пожилые и тоже очень строгие, больше того --
презирающие всех, кто в тот вечер оказался в ресторане. Они смотрели в зал,
переговаривались. Делали замечания. Не одобряли они все это, весь этот шум,
гам, бестолковые выкрики...
-- А накурено-то! Неужели не проветривается?
-- Дело не в этом. Здесь же специально сидят, одурманивают себя --
зачем же проветривать?
-- А вон, во-он -- молоденькая!.. Во-он, хохочет-то. Заливается!
-- С офицером-то?
-- Да. Как хохочет, как хохочет!.. Будущая мать.
-- Почему будущая? У них теперь это рано...
-- Это вы меня спросите! -- воскликнула полная женщина в голубом. -- Я
как раз наблюдаю... результаты этого смеха.
-- А где же наш диссертант-то? -- спросил Владимир Семеныч.
-- За руководителем поехал.
-- За генералом, так сказать?
Не поняли:
-- За каким генералом?
-- Ну, за руководителем-то... Я имею в виду Чехова, -- Владимир Семеныч
повернулся к Изольде Викторовне: -- У него руководитель -- известный
профессор в городе, я ему "Россарио" доставал. Я его называю -- генерал, в
переносном смысле, разумеется. Вам не хочется поговорить с кем-нибудь?
Может, пошутили бы... А то как-то неудобно молчать.
-- Я не знаю, о чем тут говорить, -- сказала Изольда Викторовна. --
Мне все же хочется уйти.
-- Да ничего! Надо побыть... Можно алкоголиков покритиковать -- они
это любят. Медом не корми, дай...
-- Нет, не сумею. Надо уйти.
-- Да почему?! -- с сердцем воскликнул Владимир Семеныч. -- Ну, что уж
так тоже: уйти, уйти! Уйти мы всегда успеем, -- Владимир Семеныч
спохватился, что отчитывает милую женщину, помолчал и добавил мягко, с
усмешкой: -- Не торопитесь, я же с вами. В случае чего я им тут фитиля
вставлю.
Изольда Викторовна молчала.
А вокруг говорили. Подходили еще родственники и знакомые нового
кандидата, здоровались, усаживались и включались в разговор.
-- Кузьма Егорыч! -- потянулся через стол Владимир Семеныч к пожилому,
крепкому еще человеку. -- А, Кузьма Егорыч!.. Не находите, что он слишком
близко к микрофону поет?
-- Кто? -- откликнулся Кузьма Егорыч. -- А, этот... Нахожу. По-моему,
он его сейчас скушает.
-- Кого? -- не поняли со стороны.
-- Микрофон.
Ближайшие, кто расслышал, засмеялись.
-- Сейчас вообще мода пошла: в самый микрофон петь. Черт знает что за
мода!
-- Ходят с микрофоном! Ходит и поет. Так-то можно петь.
-- Шаляпин без микрофона пел!
-- Ну, взялись, -- негромко, с ехидной радостью сказал Владимир Семеныч
своей новой подруге. -- Сейчас этого... с микрофоном вместе съедят.
-- То -- Шаляпин! Шаляпин свечи гасил своим басом, -- сказал пожилой.
Так сказал, как если бы он лично знавал Шаляпина и видел, как тот "гасил
свечи".
-- А вот и диссертант наш! -- заволновались, задвигались за столом.
По залу сквозь танцующих пробирались мужчина лет сорока, гладко
бритый, в черном костюме и в пышном галстуке, и с ним -- старый, несколько
усталый, наверно, профессор.
Встали навстречу им, захлопали в ладоши. Женщина в голубом окинула
презрительным взглядом танцующих бездельников.
-- Прошу садиться! -- сказал кандидат.
-- А фасонит-то! -- тихо воскликнул Владимир Семеныч. -- Фасонит-то!..
А сам небось на трояки с грехом пополам вытянул. Фраер.
-- Боже мой! -- изумилась Изольда Викторовна. -- Откуда такие слова!..
Зачем это?
-- Тю! -- в свою очередь, искренне изумился Владимир Семеныч. -- Да
выпивать-то с кем попало приходилось -- набрался. Нахватался, так сказать.
-- Но зачем же их тут произносить?
Владимир Семеныч промолчал. Но, как видно, затаил досаду.
Тут захлопали бутылки шампанского.
-- Салют! -- весело закричал один курносый, в очках. -- За
новоиспеченного кандидата!
-- Товарищ профессор, ну, как он там вообще-то? Здорово плавал?
Профессор неопределенно, но, в общем, вежливо пожал плечами.
-- За профессора! За профессора! -- зашумели.
-- За обоих! И -- за науку!
Кандидат стоял и нахально улыбался.
-- За здоровье всех наших дам! -- сказал он.
Это всем понравилось.
Выпили. Придвинулись к закуске. Разговор не прекращался.
-- Грибки соленые или в маринаде?
-- Саша, подай, пожалуйста, грибочки! Они соленые или в маринаде?
-- В маринаде.
-- А-а, тогда не надо, у меня сразу изжога будет.
-- А селедку?.. Селедку дать?
-- Селедочку? Селедочку можно, пожалуй.
-- Вам подать в маринаде? -- спросил Владимир Семеныч Изольду
Викторовну
-- Можно.
-- Сань, подай, пожалуйста, в маринаде! Вон -- в маринаде!
-- А танцуют ничего. А?
-- Слышите! Сергей уже оценил: "Танцуют ничего"!
Засмеялись.
-- Подожди, он сам скоро пойдет. Да, Сергей?
-- А что? И пойду!
-- Неисправимый человек, этот Сергей!
-- Дурак неисправимый, -- уточнил Владимир Семеныч Изольде Викторовне.
-- Дочка в девятый класс ходит, а он все на танцах шустрит. Вон он, в
клетчатом пиджаке.
Изольда Викторовна интеллигентно потыкала вилочкой маринованные
грибочки, которые она перед тем мелко порезала ножиком... Но Владимир
Семеныч не давал ей как следует поесть -- все склонялся и говорил ей
что-нибудь. Она слушала и кивала головой.
Поднялся во весь рост курносый Сергей.
-- Позвольте!
-- Тише, товарищи!..
-- Дайте тост сказать! Товарищи!..
-- Товарищи! За дам мы уже выпили... Это правильно. Но все же,
товарищи, мы собрались здесь сегодня не из-за дам, при всем моем уважении к
ним.
-- Да, не из-за их прекрасных глаз!
-- Да. Мы собрались... поздравить нового кандидата, нашего Вячеслава
Александровича. Просто -- нашего Славу. И позвольте мне тут сегодня
скаламбурить: слава нашему Славе!
Засмеялись и захлопали.
Курносый сел было, но тут же вскочил опять:
-- И позвольте, товарищи!.. Товарищи! И позвольте также приветствовать
и поздравить руководителя, который направлял, так сказать, и всячески
помогал... и является организатором и вдохновителем руководящей идеи,
которая заложена в основе. За вас, товарищ профессор!
Дружно опять захлопали.
-- Трепачи, -- сказал Владимир Семеныч Изольде Викторовне.
Изольда Викторовна тоскливо опять покивала головой.
Со всех сторон налегали на закуски и продолжали активно разговаривать.
Пожилой человек и человек с золотыми зубами наладили через стол
дружеские пререкания. А так как было шумно и гремела музыка, то и они тоже
говорили очень громко.
-- Что не звонишь?! -- кричал пожилой.
-- А?
-- Не звонишь, мол, почему?!
-- А ты?
-- Я звонил! Тебя же на месте никогда нету!
-- А-а, тут я не виноват! "Не виновата я!"
-- Так взял бы да позвонил! Я-то всегда на месте!
-- А я звонил вам, Кузьма Егорыч! -- хотел влезть в этот разговор
Владимир Семеныч, обращаясь к пожилому, к Кузьме Егорычу. -- Вас тоже не
было на месте.
-- А? -- не расслышал Кузьма Егорыч.
-- Я говорю, я вам звонил!
-- Ну и что? А чего звонил-то?
-- Хотел... это... Нам "Роджерсы" хотят забросить...
-- Кузьма! А, Кузьма!.. -- кричал золотозубый. Кузьма Егорыч повернулся
к нему. -- Ты Протопопова встречаешь?
-- Кого?
-- Протопопова!
-- Каждый день!
-- Ну как? -- спросил Владимир Семеныч Изольду Викторовну. -- Скучно?
-- Ничего, -- сказала она.
-- Видите, какой разгул мещанства! Взял бы всех и облил шампанским.
Здесь живут более или менее только вот эти два, которые кричат друг другу...
Остальные больше показуху разводят.
-- А я уж думал, тебя перевели куда-нибудь! -- кричал Кузьма Егорыч
золотозубому. -- Куда он, думаю, пропал-то?!
-- Куда перевели?
-- Может, думаю, повысили его там!
-- Дожидайся -- повысят! Скорей -- повесят!
-- Ха-ха-ха!.. -- густо, гулко засмеялся Кузьма Егорыч.
-- Ну что, Софья Ивановна? -- обратился Владимир Семеныч к женщине в
голубом. Его злило, что ни его, ни его подругу как-то не замечают, не хотят
замечать. -- Все воюете там, с малышами-то.
Софья Ивановна мельком глянула на него и постучала вилкой по графину.
-- Товарищи!.. Товарищи, давайте предложим им нормальный вальс! Ну что
они... честное слово, неприятно же смотреть!
-- В чужой монастырь, Софья Ивановна, со своим уставом...
-- Да почему?! Мы же в своей стране, верно же! Давайте попросим сыграть
вальс. Молодежь!..
-- Не надо, -- остановил Кузьма Егорыч. -- Не наше дело: пусть с ума
сходят.
-- А вот это в корне неправильное решение! -- восстала Софья Ивановна.
-- Да хорошо танцуют, чего вы! -- сказал человек с золотыми зубами. --
Был бы помоложе, сам пошел бы... подрыгался.
-- Именно -- подрыгался! Разве в этом смысл танца?
-- Ну, еще тут смысла искать! А в чем же?
-- В кра-соте! -- объяснила Софья Ивановна.
-- А смысл красоты в чем? -- все хотел тоже поговорить Владимир
Семеныч. -- А, Софья Ивановна? Если вы, допустим, находите, что вот этот
виноград...
-- Одну минуточку, Алексей Павлыч, вы что, не согласны со мной? --
требовательно спрашивала Софья Ивановна золотозубого.
-- Согласен, согласен, Софья Ивановна, -- сказал Алексей Павлыч
недовольно. -- Конечно, в красоте. В чем же еще!
-- Да, но в чем смысл красоты?! -- вылетел опять Владимир Семеныч.
-- Так в чем же дело? -- Софья Ивановна упорно не хотела замечать
Владимира Семеныча. -- Алексей Павлыч!
-- Ау?
-- В чем же дело?!
Владимир Семеныч помрачнел.
-- Пойдемте домой, -- предложила Изольда Викторовна.
-- Подождите. А то поймут, как позу... Ну, кретины! Крохоборы.
-- Саша, Саш! -- громко говорили за столом. -- У тебя Хламов бывает?
-- Вчера был.
-- Как он?
-- В порядке.
-- Да? Устроился?
-- Да.
-- Довольный?
-- Ничего, говорит. А чего ты о нем?
-- Пойдемте домой, -- опять сказала Изольда Викторовна. Владимир
Семеныч вместо ответа постучал вилкой по графину.
-- Друзья! -- обратился он ко всем. -- Минуточку, друзья!.. Давайте
организуем летку-енку! В пику этим...
-- Да что они вам?! -- рассердился Алексей Павлыч, золотозубый. --
Танцуют люди, нет, надо помешать.
Владимир Семеныч сел.
Помолчал и сказал негромко:
-- Ох, какие мы нервные! Ах ты, батюшки!.. -- взял фужер с вином и
выпил один.
-- Что это вы? -- удивленно спросила Изольда Викторовна.
-- Какие ведь мы все... культурные, но слегка нервные! -- не мог
успокоиться Владимир Семеныч. -- Да? Зубы даже из-за этого потеряли.
Никто не слышал Владимира Семеныча, только Изольда Викторовна слышала.
Она со страхом смотрела на него. Владимир Семеныч еще набухал в фужер и
выпил.
-- Какие мы все нервные! Да, Софья Ивановна?! -- повысил голос
Владимир Семеныч, обращаясь к Софье Ивановне. -- Культурные, но слегка
нервные. Да?
Софья Ивановна внимательно посмотрела на Владимира Семеныча.
-- Нервные, говорю, все! -- зло сказал Владимир Семеныч, глядя в глаза
строгой женщины. -- Все прямо изнервничались на общественной работе! --
Владимир Семеныч искусственно -- недобро -- посмеялся.
-- Что, опять? -- спросила Софья Ивановна значительно и строго.
-- Да вы только это... не смотрите на меня, не смотрите таким...
крокодилом-то, -- сказал Владимир Семеныч. -- Не смотрите -- мы же не в
детсадике. Верно? Имел я вас всех в виду!
К Владимиру Семенычу повернулись, кто был ближе и слышали, как он
заговорил. Повернулись и смотрели.
-- Имел, говорю, я вас всех в виду! -- повторил для всех Владимир
Семеныч. -- Очень уж вы умные все, как я погляжу! Крохоборы...
-- Володька! -- предостерегающе сказал курносый Сергей.
-- Что -- "Володька"? Я тридцать четыре года Володька. Я вас всех имел
в виду, -- Владимир Семеныч еще налил в фужер и выпил. -- Вот так, -- он
оглянулся -- Изольды Викторовны рядом не было. Сбежала. Владимира Семеныча
пуще того злость взяла. -- Я вам популярно объясняю: вы все крохоборы. Во
главе с Софьей Ивановной. А она просто дура набитая. Мне жалко ребятишек,
которыми она там командует... Вы все дураки!
Теперь все за столом молчали.
-- Ду-ра-ки! -- повторил Владимир Семеныч. И встал. -- Мещане! Если вас
всех... все ваши данные заложить в кибернетическую машину и прокрутить, то
выйдет огромный нуль! Нет, вы сидите и изображаете из себя поток
информации. Боже мой!.. -- Владимир Семеныч скорбно всех оглядел. -- Нет,
-- сказал он, -- я под такой работой не подписываюсь. Адью! Мне грустно.
Он вышел на улицу и стал звать:
-- Изольда Викторовна! Изольдушка!.. -- он думал, она где-нибудь близко
-- ждет его. Но никто не отзывался. -- Изольдушка!.. -- еще покричал
Владимир Семеныч. И заплакал. Выпитое вино как-то очень ослабило его. В
голове было ясно, но так вдруг стало грустно, так одиноко! Он хотел даже
двинуть к подруге жены, чтобы поговорить с женой... Но одумался.
-- Нет, -- говорил он сам с собой, -- нет, только не это. Этого вы от
меня не дождетесь, крохоборы. Нули. Этой радости я вам не сделаю.
Он шел по неосвещенной улице, как по темной реке плыл, -- вольно
загребал руками, и его куда-то несло. От горя и одиночества хотелось орать,
но он знал и помнил, что это нельзя, это, как выражаются кандидаты, чревато
последствиями.
Принесло его как раз к дому. Он вошел в опостылевшую квартиру и, не
раздеваясь, стал ломать "Россарио". Открывал дверцы и заламывал их ногой в
обратную сторону: дверцы с хрустом и треском безжизненно повисали или
отваливались вовсе. И этот хруст успокаивал растревоженную душу, это как
раз было то, что усладило вдруг его злое, мстительное чувство.
-- Вот так вот... крохоборы несчастные, -- приговаривал Владимир
Семеныч. -- Пр-рошу!..-- хр-р-ресть -- еще одна дверца отвалилась и со
стуком упала на пол. -- Пр-рошу!.. Мещане! -- и еще одна гладкая, умело
сработанная доска валяется на полу. -- Нулики! Пр-рошу!..
Но что удивительно: Владимир Семеныч ломал "Россарио" и видел, как это
можно восстановить. В мебельном магазине, где работал Владимир Семеныч,
работал же золотой краснодеревщик, дядя Гриша, он делал чудеса с
изуродованной мебелью. И опытный глаз Владимира Семеныча отмечал, где надо
будет поставить латку и пустить под морилку, где, видно, придется
привернуть металлические полоски, чтобы было куда крепить шарнирные
устройства. Но все же дверцы Владимир Семеныч выломил все. И после этого лег
спать.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Внутреннее содержание

В село Красный Яр из города (из городского Дома моделей) приехала
группа молодых людей. Демонстрировать моды.
Было начало лета. По сельской улице пропылил красный автобус,
остановился возле клуба, и из него стали выходить яркие девушки и молодые
парни с музыкальными инструментами.
Около автобуса уже крутился завклубом Николай Дегтярев, большой
прохиндей и лодырь. Встретил. И повел устраивать молодых людей по
квартирам.
На щите у клуба -- ДК, как его упорно называл Дегтярев, -- появилось
объявление:

ОБЪЯВЛЕНИЕ!
Сегодня в ДК будет произведена демонстрация молодежи мод
весенне-летнего сезона. Нач. в 9 час. Потом кинофильм. Плата за демонстрацию
не берется.

Народу в клуб пришло много. Большинство -- молодежь, девушки. Дегтярев
толкнул речь.
-- В наш век, -- сказал он, -- в век потрясающих по своему восхищению
достижений, мы, товарищи, должны одеваться! А ведь не секрет, товарищи, что
мы еще иногда пускаем это дело на самотек. И вот сегодня сотрудники
городского Дома моделей продемонстрируют перед вами ряд достижений в
области легкой промышленности.
Закончил Дегтярев так:
-- И если когда-то отдельные остряки с недоверием говорили: "Русь,
культуришь?", то сегодня мы смело можем сказать: "Да, товарищи, мы за
высокую культуру села!"
Потом на сцену вышли парни с инструментами, стали полукругом и заиграли
что-то веселое, легкое. На сцену вышла девушка, одетая в красивое,
отливающее серебром белое платье... Прошлась легкой поступью, повернулась,
улыбнулась в зал и еще прошлась.
-- Это вечернее строгое платье, -- стала объяснять пожилая
неинтересная женщина, которую сперва никто не заметил на сцене. -- Фасон
его довольно простой, но, как видите, платье производит впечатление.
Девушка в платье все ходила и ходила, поворачивалась, улыбалась в зал.
Музыканты играли. Особенно старался ударник: подкидывал палочки, пристукивал
ногой. Аккордеонист тоже пристукивал ногой. И гитарист тоже пристукивая
ногой.
Девушка в серебристом платье ушла. Тотчас на сцену вышла другая -- в
другом платье. Это была совсем еще молоденькая, стройненькая, с красньми
губками. Она тоже прошлась по сцене мелкими шажками, повернулась... Да с
таким изяществом повернулась, что в зале одобрительно загудели.
-- Это платье на каждый день. Оно очень удобно и недорогое. Его можно
надеть и вечером...
Братья Винокуровы сидели в первом ряду и все хорошо видели.
Иван, старший, сидел, облокотившись на спинку стула, и поначалу
снисходительно смотрел на сцену. Но все веселее играли музыканты, выходили
другие девушки, в других платьях, улыбались... Иван сел прямо.
Младший, Сергей, как сел, так ни разу не шевельнулся -- смотрел на
девушек.
Вышла полненькая беленькая девушка в синем простеньком платьице. Стала
ходить.
-- Это платье удобно для купания. Оно легко снимается...
Полненькая девушка остановилась как раз против братьев и стала
расстегивать платье. Иван толкнул коленом Сергея; тот не шевельнулся.
Девушка сняла платье, осталась в одном купальнике и так прошлась по
сцене.
В зале стало тихо.
Девушка улыбнулась и стала надевать платье. Надела и ушла.
Завклубом (он сидел в первом ряду, у прохода) обернулся и строго
посмотрел на всех. Отвернулся, подумал немного и захлопал. Его поддержали,
но неуверенно: многие считали, что аплодисменты тут ни к чему.
Потом выходили молодые люди в костюмах, тоже прохаживались и
улыбались...
Потом было кино.

Когда вышли из клуба, Иван стал обсуждать манекенщиц.
-- Вообще я тебе так скажу: ничего в них хорошего нету, -- заявил он.
Иван жил в городе, и когда приезжал в отпуск в деревню, смотрел на все
свысока, судил обо всем легко и скоро -- вообще делал вид, что он отвык от
деревни. -- У них же внешность одна, а нутра на пятак нету.
-- Брось, -- недовольно заметил Сергей. Он не любил, когда брат начинал
умничать. -- Сам сейчас мечтать будешь...
-- Я?
-- Ты, кто же.
-- Во-первых, они не в моем вкусе -- худые, -- сказал Иван. -- А
главное, у них внутреннего содержания нету.
-- А на кой черт мне ихнее содержание? -- спросил Сергей.
-- Здорово живешь! -- удивился старший. -- Серьга, ты какой-то... Ты
что?
-- Ну что?
-- Содержание -- это все! -- убежденно сказал Иван. -- Женщина без
внутреннего содержания -- это ж... я не знаю... кошмар!..
-- Пошел ты, -- отмахнулся Сергей.
Дома Винокуровых ждал сюрприз: к ним определили на квартиру двух
девушек-манекенщиц. Сказал им об этом отец, Кузьма Винокуров. Кузьма сидел
на крыльце, курил.
-- К нам двух девах на фатеру поставили, -- сказал он. -- До завтрева.
Братья переглянулись.
-- Которые в клуб приехали? Из города? -- спросил Иван.
-- Но.
-- Ничего себе!.. -- Иван даже слегка растерялся. -- А где они сейчас?
-- В горнице.
Сергей сел на приступку крыльца, закурил.
-- Пойдем к ним, Серьга? -- предложил Иван.
Сергей промолчал.
-- А?
-- Зачем?
-- Так... Пойдем?
-- Постучитесь сперва -- они там переодеваются, однако, -- предупредил
отец. -- А то вломитесь.
Сергей погасил окурок, поднялся.
-- А что скажем?
-- Добрый вечер, мол... Вообще, потрепемся.
Сергей вошел в дом, в прихожую избу, нашел в сундуке новую рубаху,
надел.
-- Ты только... это... не шибко там, -- посоветовал брату.
Иван снисходительно поморщился.
-- Спокойно, Сережа, -- не таких видели.
Сергей кивнул на горничную дверь.
-- Ну...
Иван постучал.
-- Да! -- сказали в горнице.
Братья вошли.
-- Добрый вечер! -- громко сказал Иван, не успев оглядеться. И
остановился в дверях. Сергей оказался в дурацком положении: ему и пройти
вперед нельзя -- Иван загородил дорогу, -- и назад поворачивать неловко --
показался уже. Он тоже негромко сказал "добрый вечер" и ткнул кулаком Ивана
в спину. Иван не двигался.
Девушки ответили на приветствие и вопросительно смотрели на парней.
-- Мы здесь живем, -- счел нужным пояснить Иван.
-- Да? Ну и что?.. Мы не стеснили вас?
-- Вы что! -- воскликнул Иван и двинулся вперед.
Сергей пошел за ним. Он чувствовал себя скверно -- стыдно было.
Одна девушка, та самая, что ходила по сцене в купальнике,
причесывалась перед зеркалом, другая сидела у стола, теребила от нечего
делать длинными тонкими пальцами скатерть.
-- Ну как вы здесь? Ничего? -- спросил Иван.
-- Что? -- девушка, которая причесывалась, повернулась к нему и
улыбнулась.
-- Устроились-то ничего, мол?
-- Ничего, хорошо.
Иван тоже улыбнулся, присел на скамейку. Сергей постоял немного и тоже
присел.
Иван не знал, что еще говорить, улыбался. Сергей тоже усмехнулся. Вынул
из кармана складной нож, раскрыл его и стал пробовать лезвие большим пальцем
-- как проверяют: острый или нет.
Девушка с длинными тонкими пальцами громко засмеялась.
-- Вы что, резать нас пришли? -- спросила она.
Иван подхихикнул ей и тоже посмотрел на брата.
Сергей покраснел, вытер лезвие ножа о штанину.
-- Можно и зарезать, -- брякнул он и покраснел еще больше.
-- У нас на днях, между прочим, одного зарезали, -- сказал Иван. -- С
нашей шахты парень был... Идет по улице, а он подошел и сунул ему вот сюда.
Тот согнулся. А он говорит: "Ты чего согнулся-то? Выпрямись". А ему же
больно...
-- Я что-то не поняла: кто кому говорит? -- спросила девушка, которая
ходила "на демонстрации" в купальнике; она кончила причесываться, тоже села
к столу и смотрела на братьев весело.
Иван понял, что заговорил не так -- не о том.
-- Да тот, который ширнул ножом-то, -- неохотно пояснил он.
Сергей незаметно сунул нож в карман, с тоской поглядел на брата.
"Заборонил", -- подумал он о нем.
-- А вы на шахте работаете? -- спросила Ивана длинная тонкая девушка.
-- Да.
-- Прямо там, под землей?
Иван улыбнулся.
-- А где же еще?
-- Трудно, да?
-- Нет. Первые месяц-два... Потом привыкаешь. В ночь, правда, трудно.
Ну и трудно, кто курит: курить-то нельзя.
-- А там нельзя курить, да?
-- Конечно! Там же газы. Я малость помучился, потом бросил.
-- Что бросили? Курить?
-- Но.
Разговор никак не налаживался. Полненькая девушка откровенно
заскучала. Зевнула, прикрыв крошечной ладошкой рот. Посмотрела на часы.
-- Что-то долго они не идут, -- сказала она подруге.
Та тоже посмотрела на часы.
-- Сейчас придут.
Сергей глядел на маленькую девушку; она тоже взглянула на него. Сергей
опустил глаза и нахмурился.
-- А вы тоже на шахте работаете? -- спросила его девушка.
Сергей отрицательно качнул головой.
-- Он шоферит, -- сказал Иван и посмотрел на брата, как смотрят на
младших братьев старшие -- слегка как бы извиняясь за их глупость, но вместе
с тем ласково. -- Вон его "кобыла" стоит в ограде-то.
-- А-а.
-- А вы что, ждете кого-то? -- спросил Сергей.
-- Ребята наши хотели прийти, -- ответила тонкая длинная.
-- А-а. -- Иван понимающе кивнул головой. -- Хорошее дело.
-- Я, между прочим, один фокус знаю, -- сказал вдруг Сергей и посмотрел
в упор на маленькую полненькую.
Девушки переглянулись.
-- Да? -- сказала маленькая. -- Какой?
-- Берется нормальный носовой платок... -- Сергей поискал в кармане
платок, не нашел, спросил у брата. Тот тоже поискал и тоже не нашел.
-- Нету.
Маленькая девушка прыснула в ладошку. Сергей посмотрел на нее,
улыбнулся доброй своей, застенчивой улыбкой, сказал просто:
-- Сейчас принесу.
Сходил в прихожую, принес платок, разложил его на своей широкой ладони.
-- Так?
-- Ну и что? -- спросил Иван.
-- Ничего нету?
Девушки тоже заинтересовались.
-- Ничего. А что будет?
-- Спокойствие! -- Сергей осмелел. -- Берем обыкновенную спичку, кладем
вот сюда... так? -- Положил спичку в платок. -- Заметили?
-- Ну.
-- Сворачиваем платок... -- Сергей с подчеркнутой аккуратностью свернул
платок -- уголками в середину, -- дал всем потрогать спичку через платок. --
Тут спичка?
-- Тут, -- сказала маленькая девушка (Сергей дал ей первой потрогать).
-- Здесь, -- сказала тонкая девушка.
-- Тут, -- сказал Иван и посмотрел на брата с удивлением: он не ожидал
от него такой прыти.
-- Теперь ломайте ее! -- велел Сергей. И дал ломать маленькой девушке.
Та сломала спичку в платке, Сергей радостно смотрел на нее, улыбался.
-- Сломали?
-- Да.
-- Ну-ка, я проверю! -- потребовал Иван.
-- Пожалуйста.
Иван проверил.
-- Сломана?
-- Сломана.
Сергей развернул платок -- спичка была целехонька. Все удивились. А
Сергей тихонько засмеялся.
-- Ну-ка еще раз! Еще раз! -- попросила полненькая девушка капризным
голоском, как ребенок. Сергей смотрел на нее и улыбался.
-- Еще раз? Можно еще раз.
Сергей вышел в прихожую избы, пробыл там минуты две и вошел.
-- Ты чего там делал? -- подозрительно спросил Иван.
-- Прикуривал.
-- Давайте ломать! -- потребовала маленькая девушка. Опять завернули
спичку, ломали ее в платке втроем, и опять, когда Сергей развернул платок,
спичка была целая. Полненькая девушка взвизгнула и захлопала в ладоши.
-- Ой, как это? Ой, расскажите!..
В это время в горницу постучали.
-- Наши! -- радостно воскликнула длинная тонкая девушка. -- Да!
Вошли молодые ребята, двое. С гитарой. И сразу забыт был фокус со
спичкой, и забыты были братья Винокуровы. Один из пришедших сказал, что
слышал сейчас на улице такую песню:

Он, милка моя,
Шевелилка моя;
Сама ходит шевелит,
Мне пошшупатъ не велит.

Парень пропел частушку "по-деревенски".
Городские засмеялись. Иван тоже засмеялся -- умничал.
Сергей встал и сказал:
-- До свиданья. Пойду машину гляну -- чево-то стрелять начала.
Вышел во двор, сел на дровосеку, закурил.
Из окон горницы слышался смех, гитарный перебор -- там было весело.
Сергею понравились эти красивые беззаботные люди. Самому до боли захотелось
быть красивым и веселым. Но он не умел.
По двору прошел отец -- лазил в погреб за огурцами.
-- Ты чего? -- спросил он сына.
-- Ничего.
-- А Ванька где?
-- Там. -- Сергей кивнул на окно горницы.
-- Выпить маленько хошь?
-- Не.
Отец торопливо зашагал в дом -- там его ждал кум.
Сергей докурил папиросу, встал... Спать не хотелось. Тревожило веселье
в горнице. Он представил, как смеется маленькая полненькая девушка --
прикроет беленькой ладошкой рот, только глазенки блестят... Он взял колун и
начал колоть толстые чурки. Развалил три штуки, бросил колун, пошел на
сеновал, лег. Прямо в новой рубахе. Полежав немного, осторожно закурил... И
все думал о маленькой полненькой девушке. Пришел Иван, сел рядом.
-- Ну, что? -- спросил Сергей.
-- Та-а... ерунда, -- ответил Иван. -- Я ж те говорил: одна внешность.
Сергей отвернулся к дощатой стене сарая.
-- А чего ты ушел?
-- Та-а...
-- Хэх!..
Замолчали. Иван посидел немного, посвистел задумчиво и ушел спать в
дом.
А из окон горницы все слышался смех.

Утром Сергей поднялся чуть свет. Походил бесцельно по двору, заглянул в
открытое окно горницы...
Полненькая девушка спала, раскинув по подушке белые полненькие руки.
Ротик приоткрыт, к нижней губе пристала пушинка от подушки; когда девушка
выдыхала, пушинка становилась "на дыбки" и смешно дрожала.
"Как ребенок", -- подумал с нежностью Сергей. Он долго еще смотрел на
спящую девушку... Потом взял из кабины блокнот, вырвал чистый лист и
написал:
"Это жа ерунда: спичку надо заране спрятать в каемычку платочка, а
потом, когда сворачиваешь, подсунуть ее, чтобы человек ломал ее. И пусть он
ее ломает сколько влезет -- другая-то спичка целая! Покажи кому-нибудь.
Сергей".
Свернул бумажку положил на подоконник и сверху еще положил камешек --
чтобы ветром не сдуло.
Потом завел машину и поехал.
На улицах было еще пусто; над крышами домов вставало солнце.
"Шляпу, что ли, купить, ядрена мать!" -- подумал Сергей.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Воскресная тоска

Моя кровать -- в углу, его -- напротив. Между нами -- стол, на столе --
рукопись, толстая и глупая. Моя рукопись. Роман. Только что перечитал
последнюю главу и стало грустно: такая тягомотина, что уши вянут.
Теперь лежу и думаю: на каком основании вообще человек садится писать?
Я, например. Меня же никто не просит.
Протягиваю руку к столу, вынимаю из пачки "беломорину", прикуриваю.
Кто-то хорошо придумал -- курить.
... Да, так на каком основании человек бросает все другие дела и
садится писать? Почему хочется писать? Почему так сильно -- до боли и
беспокойства -- хочется писать? Вспомнился мой друг Ванька Ермолаев,
слесарь. Дожил человек до тридцати лет -- не писал. Потом влюбился (судя по
всему, крепко) и стал писать стихи.
-- Кинь спички, -- попросил Серега.
Я положил коробок спичек на стол, на краешек. Серега недовольно крякнул
и, не вставая, потянулся за коробком.
-- Муки слова, что ли? -- спросил он.
Я молчу, продолжаю думать. Итак: хочется писать. А что я такое знаю,
чего не знают другие, и что дает мне право рассказывать? Я знаю, как бывает
в степи ранним летним утром: зеленый тихий рассвет. В низинах легкий, как
дыхание, туман. Тихо. Можно лечь лицом в пахучую влажную траву, обнять
землю и слушать, как в ее груди глубоко шевелится огромное сердце. Многое
понимаешь в такие минуты, и очень хочется жить. Я это знаю.
-- Опять пепел на пол стряхиваешь! -- строго заметил Серега.
Я свесился с кровати и сдул пепел под кровать. Серега сел на своего
коня. Иногда мне кажется, что я его ненавижу. Во-первых, он очень длинный. Я
этого не понимаю в людях. Во-вторых, он правдивый до тошноты и любит хлопать
своими длинными ручищами меня по спине. В-третьих -- это главное, -- он
упрям, как напильник. Он полагает, что он очень практичный человек и
называет себя не иначе -- реалистом.
"Мы, реалисты..." -- начинает он всегда и смотрит при этом сверху
снисходительно и глупо, и массивная нижняя челюсть его подается вперед. В
такие минуты я знаю, что ненавижу его.
-- Отчего такая тоска бывает, романтик? Не знаешь? -- спрашивает Серега
безразличным тоном (не очень надеется, что я заговорю с ним). Сейчас он
сядет на кровати, переломится пополам и будет тупо смотреть в пол. Надо
поговорить с ним.
-- Тоска? От глупости в основном. От недоразвитости. -- Очень хочется
как-нибудь уязвить этот телеграфный столб. Нисколько он не практичный, и не
холодный, и не трезвый. И тоски у него нету. Я все про него знаю.
-- Неправда, -- сказал Серега, садясь на койке и складываясь пополам.
-- Я заметил, глупые люди никогда не тоскуют.
-- А тебе что, очень тоскливо?
-- То есть... на белый свет смотреть тошно.
-- Значит, ты -- умница.
Пауза.
-- Двадцать копеек с меня, -- говорит Серега и смотрит на меня серыми
правдивыми глазами, в которых ну ни намека на какую-то холодную,
расчетливую мудрость. Глаза умные, в них постоянно светится мягкий ровный
свет. Может, и правда, что ему сейчас тоскливо, но зато уж и лелеет он ее,
и киснет как-то подчеркнуто. Смотреть на него сейчас неприятно. Он,
наверное, напрашивается на спор, и, если в спор этот ввязаться, он будет до
посинения доказывать, что искусство, стихи, особенно балет -- все это никому
не нужно. Кино -- ничего, кино можно оставить, а всю остальную "бодягу" надо
запретить, ибо это сбивает людей с толку, "расхолаживает" их. Коммунизм
строят! Рассчитывают вот этим местом (постукивание пальцем по лбу) и строят!
Мне не хочется сейчас говорить Сереге, что он придумал свою тоску, не
хочется спорить с ним. Хочется думать про степь и про свой роман.
-- Ох и тоска же! -- опять заныл Серега.
-- Перестань, слушай.
-- Что?
-- Ничего. Противно.
-- В твоем романе люди не тоскуют? Нет?
"Не буду спорить. Господи, дай терпения".
-- У тебя, наверно, положительные герои стихами говорят. А по утрам
все делают физзарядку. Делают зарядку?
"Не буду ругаться. Не буду".
-- Песни, наверно, поют о спутниках, -- продолжает Серега, глядя на
меня злыми веселыми глазами. -- Я бы за эти песенки, между прочим,
четвертовал. Моду взяли! "Назначаю я свидание на Луне-е!.." -- передразнил
он кого-то. -- Уже свиданье назначил! О! Да ты попади туда! Кто-то голову
ломает -- рассчитывает, а он уже там. Кретины!
Я молчу. Между прочим, насчет песенок -- это он верно, пожалуй.
Серега тоже замолчал. Малость, наверно, легче стало. Некоторое время у
нас в комнате очень тихо. Я снова настраиваюсь на степь и на зори.
-- Дай роман-то свой почитать, -- говорит Серега.
-- Пошел ты...
-- Боишься критики?
-- Только не твоей.
-- Я ж читатель.
-- Ты читатель?! Ты робот, а не читатель. Ты хоть одну художественную
книгу дочитал до конца?
-- Это ты зря, -- обиделся Серега. -- Надо писать умнее, тогда и читать
будут. А то у вас положительные герои такие уж хорошие, что спиться можно.
-- Почему?
-- Потому что никогда таким хорошим не будешь все равно. -- Серега
поднялся и пошел к выходу. -- Пройтись, что ль, малость.
Когда он вышел, я поднялся с койки и подсел к рукописи. Один
положительный герой делал-таки у меня по утрам зарядку. Перечитал это место,
и опять стало грустно. Плохо я пишу.
Не только с физзарядкой плохо -- все плохо. Какие-то бесконечные "шалые
ветерки", какие-то жестяные слова про закат, про шелест листьев, про медовый
запах с полей... А вчера только пришло на ум красивейшее сравнение, и я его
даже записал: "Писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре".
Какие уж тут к черту патроны! Пуговицы какие-то, а не слова.
В комнату постучали.
-- Да!
В дверь заглянула маленькая опрятная головка. Пара ясных глаз с
припухшими со сна веками (еще только десять часов воскресного дня).
-- Сережи... Здравствуйте! Сережи нету?
-- Сережи нету. Он только что вышел куда-то.
-- Извините, пожалуйста.
-- Он придет скоро.
-- Хорошо.
Сейчас у Сережи начнется праздник. Тоску его липовую как ветром сдует.
Он любит эту маленькую опрятную головку, любит тихо, упорно и преданно. И
не говорит ей об этом. А она какая-то странная: не понимает этого. Сидят
часами вместе, делают расчет какого-нибудь узла двигателя внутреннего
сгорания. Сережу седьмой пот прошибает -- волнуется, оглобля такая. Не
смотрит на девушку -- ее зовут Лена, -- орет, стучит огромным кулаком по
конспекту.
-- Какой здесь кпд?!
Леночка испуганно вздрагивает.
-- Не кричи, Сережа.
-- Как же не кричать?! Как же не кричать, когда тут элементарных вещей
не понимают!
-- Сережа, не кричи.
Серега будет талантливый инженер. В минуты отчаяния я завидую ему. К
сорока годам это будет сильный, толковый командир производства. У него будет
хорошая жена, вот эта самая Леночка с опрятной головкой. Я подозреваю, что
она давно все понимает и сама тоже любит Серегу. Ей, такой хорошенькой,
такой милой и слабенькой, нельзя не любить Серегу. У них будет все в
порядке. У меня же... Меня, кажется, эти "шалые низовые ветерки" в гроб
загонят раньше времени. Я обязательно проморгаю что-то хорошее в жизни.
Вошел Серега.
-- Прошелся малость.
-- К тебе эта приходила. Просила, чтоб ты зашел к ней.
-- Кто?
-- Лена. Кто!
Серега побагровел от шеи до лба.
-- Зачем зайти?
-- Не знаю.
-- Ладно трепаться. -- Он спокойно (спокойно!) прошел к койке, прилег.
Я тоже спокойно говорю:
-- Как хочешь. -- И склоняюсь к тетради. Меня душит злость. Все-таки
нельзя быть таким безнадежным идиотом. Это уже не застенчивость, а болезнь.
-- Дай закурить, -- чуть охрипшим голосом просит Серега.
-- Идиот!
Стало тихо.
-- Вот так же тихо, наверно, стало, когда Иисус сказал своим ученикам:
"Братцы, кто-то один из вас меня предал". -- Когда Сереге нечего говорить,
он шутит. Как правило, невпопад и некстати. -- Дай закурить все-таки.
-- Дождешься ты, Серега: подвернется какой-нибудь вьюн с гитарой --
только и видел свою Леночку. Взвоешь потом.
Серега сел, обхватил себя руками. Долго молчал, глядя в пол.
-- Ты советуешь сходить к ней? -- тихо спросил он.
-- Конечно, Серега! -- Я прямо тронут его беспомощностью. -- Конечно,
сходить. На закури и иди.
Серега встал, закурил и стал ходить по комнате.
-- Со стороны всегда легко советовать...
-- Баба! Трус! Ты же пропадешь так, Серега.
-- Ничего.
-- Иди к ней.
-- Сейчас пойду, чего ты привязался! Покурю -- и пойду.
-- Иди прямо с папироской. Женщинам нравится, когда при них курят. Я же
знаю... Я писатель как-никак.
-- Не говори со мной, как с дураком. Пусть в твоих романах курят при
женщинах. Остряк!
-- Иди к ней, дура! Ведь упустишь девку. Сегодня воскресенье... Ничего
тут такого нет, если ты зашел к девушке. Зашел и зашел, и все.
-- Значит, она не просила, чтобы я зашел?
-- Просила.
Серега посмотрел на меня подозрительным тоскливым взглядом.
-- Я узнаю зайду.
-- Узнай.
Серега вышел.
Я стал смотреть в окно. Хороший парень Серега. И она тоже хорошая. Она,
конечно, не талантливый инженер, но... в конце концов надо же кому-то и
помогать талантливым инженерам. Оказалась бы она талантливой женщиной,
развязала бы ему язык... Я представляю, как войдет сейчас к ним в комнату
Серега. Поздоровается... и ляпнет что-нибудь вроде той шутки с Иисусом.
Потом они выйдут на улицу и пойдут в сад. Если бы я описывал эту сцену, я
бы, конечно, влепил сюда и "шалый ветерок", и шелест листьев. Ничего же
этого нет! Есть, конечно, но не в этом дело. Просто идут по аллейке двое:
парень и девушка. Парень на редкость длинный и нескладный. Он молчит. Она
тоже молчит, потому что он молчит. А он все молчит. Молчит, как проклятый.
Молчит, потому что у него отняли его логарифмы, кпд... Молчит, и все.
Потом девушка говорит:
-- Пойдем на речку, Сережа.
-- М-м. -- Значит, да.
Пришли к речке, остановились. И опять молчат. Речечка течет себе по
песочечку, пташки разные чирикают... Теплынь. В рощице у воды настоялся
крепкий тополиный дух. И стоят два счастливейших на земле человека и
томятся. Ждут чего-то.
Потом девушка заглянула парню в глаза, в самое сердце, обняла за шею...
прильнула...
-- Дай же я поцелую тебя! Терпения никакого нет, жердь ты моя
бессловесная.
Меня эта картина начинает волновать. Я хожу по комнате, засунув руки в
карманы, радуюсь. Я вижу, как Серега от счастья ошалело вытаращил глаза,
неумело, неловко прижал к себе худенького, теплого родного человека с
опрятной головкой и держит -- не верит, что это правда. Радостно за него,
за дурака. Эх... пусть простит меня мой любимый роман с "шалыми ветерками",
пусть он простит меня! Напишу рассказ про Серегу и про Лену, про двух
хороших людей, про их любовь хорошую.
Меня охватывает тупое странное ликование (как мне знакомо это
предательское ликование). Я пишу. Время летит незаметно. Пишу! Может,
завтра буду горько плакать над этими строками, обнаружив их постыдную
беспомощность, но сегодня я счастлив не меньше Сереги.

Когда он приходит вечером, я уже дописываю последнюю страницу
рассказа, где "он", счастливый и усталый, возвращается домой.
-- Сережа, я про тебя рассказ написал. Хочешь почитаю?
-- Хм... Давай!
Мне некогда разглядывать Серегу, я не обращаю внимания на его
настроение. Я ставлю точку в своем рассказе и начинаю читать.
Пока я читал, Серега не проронил ни одного слова -- сидел на кровати,
опустив голову. Смотрел в пол.
Я дочитал рассказ, отложил тетрадь и стал закуривать. Пальцы мои
легонько тряслись. Я ждал, что скажет Серега. Я не смотрел на него. Я
внимательно смотрел на коробок спичек. Мне рассказ нравился. Я ждал, что
скажет Серега. Я ему верю. А он все молчал. Я посмотрел на него и
встретился с его веселым задумчивым взглядом.
-- Ничего, -- сказал он.
У меня отлегло от сердца. Я затараторил:
-- Многое не угадал? Вы где были? На речке?
-- Мы нигде не были.
-- Как?
-- Так.
-- Ты был у нее?
-- Нет.
-- О-о! А где ты был?
-- А в планетарий прошелся... -- Серега, чтобы не видеть моего глупого
лица, прилег на подушку, закинул руки за голову. -- Ничего рассказ, -- еще
раз сказал он. -- Только не вздумай ей прочитать его.
-- Сережа, ты почто не пошел к ней?
-- Ну почто, почто!.. Пото... Дай закурить.
-- На! Осел ты, Серега!
Серега закурил, достал из-под подушки журнал "Наука и жизнь" и
углубился в чтение -- он читает эти журналы, как хороший детективный роман,
как "Шерлока Холмса".

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Выбираю деревню на жительство

Некто Кузовников Николай Григорьевич вполне нормально и хорошо прожил.
Когда-то, в начале тридцатых годов, великая сила, которая тогда передвигала
народы, взяла и увела его из деревни. Он сперва тосковал в городе, потом
присмотрелся и понял: если немного смекалки, хитрости и если особенно не
залупаться, то и не обязательно эти котлованы рыть, можно прожить легче. И
он пошел по складскому делу -- стал кладовщиком и всю жизнь был
кладовщиком, даже в войну. И теперь он жил в большом городе в хорошей
квартире (отдельно от детей, которые тоже вышли в люди), старел, собирался
на пенсию. Воровал ли он со складов? Как вам сказать... С точки зрения
какого-нибудь сопляка с высшим юридическим образованием -- да, воровал, с
точки зрения человека рассудительного, трезвого -- это не воровство: брал
ровно столько, сколько требовалось, чтобы не испытывать ни в чем недостатка,
причем, если учесть -- окинуть взором -- сколько добра прошло через его
руки, то сама мысль о воровстве станет смешной. Разве так воруют! Он брал,
но никогда не забывался, никогда не показывал, что живет лучше других.
Потому-то ни один из этих, с университетскими значками, ни разу не поймал
его за руку. С совестью Николай Григорьевич был в ладах: она его не
тревожила. И не потому, что он был бессовестный человек, нет, просто это
так изначально повелось: при чем тут совесть! Сумей только аккуратно
сделать, не психуй и не жадничай и не будь идиотом, а совесть -- это...
знаете... Когда есть в загашнике, можно и про совесть поговорить, но все же
спится тогда спокойней, когда ты все досконально продумал, все взвесил,
проверил, свел концы с концами -- тогда пусть у кого-нибудь другого совесть
болит. А это -- сверкать голым задом да про совесть трещать, -- это,
знаете, неумно.
Словом, все было хорошо и нормально. Николай Григорьевич прошел свою
тропку жизни почти всю. В минуту добрую, задумчивую говорил себе: "Молодец:
и в тюрьме не сидел, и в войну не укокошили".
Но была одна странность у Николая Григорьевича, которую он сам себе не
сумел бы объяснить, наверно, если б даже захотел. Но он и не хотел
объяснять и особенно не вдумывался, а подчинялся этой прихоти (надо еще
понять, прихоть это или что другое), как многому в жизни подчинялся.
Вот что он делал последние лет пять-шесть.
В субботу, когда работа кончалась, когда дома, в тепле, ждала жена,
когда все в порядке и на душе хорошо и мирно, он выпивал стаканчик водки и
ехал в трамвае на вокзал. Вокзал в городе огромный, вечно набит людьми. И
есть там место, где курят, возле туалета. Там всегда -- днем и ночью --
полно, дым коромыслом, и галдеж стоит непрерывный. Туда-то и шел прямиком
Николай Григорьевич. И там вступал в разговоры.
-- Мужики, -- прямо обращался он, -- кто из деревни?
Таких всегда было много. Они-то в основном и толклись там --
деревенские.
-- Ну?.. -- спрашивали его. -- А что тебе?
-- Хочу деревню подобрать на жительство. Нигде, может, кто в курсе, не
требуются опытные складские работники? Я тридцать четыре года проработал в
этой системе... -- и Николай Григорьевич доверчиво, просто, с удовольствием
и подробно рассказывал, что он сам -- деревенский, давно оттуда уехал,
работал всю жизнь на складах, а теперь, под старость, потянуло опять в
деревню... И тут-то начиналось. Его как-то сразу прекрасно понимали с его
тоской, соглашались, что да, сколько по городам ни околачивайся, а если ты
деревенский, то рано или поздно в деревню снова потянет. Начинали предлагать
деревни на выбор. Николай Григорьевич только успевал записывать адреса.
Начинали шуметь. Спорили.
-- Да уж ты со своей Вязовкой!..
-- А ты знаешь ее? Чего ты сразу руками-то замахал?! Ты хоть раз бывал
там?
-- Вязовку-то? Да я ее как облупленную знаю, вашу Вязовку! Господи,
Вязовка!.. У человека -- к старости, желательно, чтоб природа...
-- А при чем тут природа-то? -- вступали другие. -- Надо не от природы
отталкиваться, а от работы. Я не знаю вашей Вязовки, но склад-то там есть?
Человек же прежде всего насчет работы спрашивает.
-- Нет, -- говорил Николай Григорьевич, -- желательно, чтоб и природа,
конечно...
-- Да в том-то и дело! Что он тебе, склад?! Склад, он и есть склад,
теперь они везде есть. И если, например...
-- Ну, вы тоже рассудили, -- говорил какой-нибудь степенный, -- только
поорать. Ну -- склад, они действительно везде теперь, а как, например, с
жильем? У нас вон -- и склад, и река, и озеро, а постройки страшно дорогие.
-- Ну, сколь так? -- вникал в подробности Николай Григорьевич.
-- Это смотря что требуется.
-- Ну, например, пятистенок... Добрый еще.
-- С постройками?
-- Ну да, баня, сарай для дров... Ну, навес какой-нибудь, завозня там
-- я построгать люблю в свободное время.
-- Если, допустим, хороший пятистенок, -- начинал соображать мужик, --
банешка...
-- Не развалюха, конечно, хорошая баня.
-- Хорошая баня, сарай из горбыля, у нас в основном все сараи из
горбыля идут, из отлета...
-- Пилорама в деревне?
-- Не в самой деревне, а на отделении.
-- Ну, ну?
-- Если все честь по чести, огород нормальный...
-- Огород нам со старухой большой не надо.
-- Ну, нормальный, их теперь больших-то и нету -- нормальный, если все
честь по чести, то будет так -- три, три с половиной.
-- Тыщи?! -- изумлялся кто-нибудь.
-- Нет, рубля, -- огрызнулся степенный.
-- Ну, это уж ты загнул. Таких и цен-то нету, -- сомневались.
Степенный вмиг утрачивал свою степенность.
-- А чего ради загибать-то перед вами? Что я, свой дом, что ли,
навяливаю? Я говорю как есть. Человек же спрашивает...
-- А чего так? Несусветные какие-то цены. Что у вас там такое?
-- Ничего, совхоз.
-- Дак а чего дорого-то? С ума, что ли, сошли там?
-- Мы не сошли, сошли там, где постройки, я слыхал, на дрова пускают.
Вот там-то сошли. Это уж я тоже не понимаю...
-- Это я слыхал тоже. Рублей за триста, говорят, можно хороший дом
взять.
-- Ну, за триста не за триста...
-- А как твоя деревня называется? -- записывал Николай Григорьевич.
-- Завалиха. Не деревня, село,
-- Это где?
-- А вот, если сейчас ехать... -- и мужик подробно объяснял, где его
село, как ехать туда.
-- Райцентр, что ли?
-- Был раньше райцентр, а потом, когда укрупняли районы, мы отошли к
Красногорскому району, а у нас стала центральная усадьба.
-- Ну, есть, наверно, перевалочная база? -- допрашивал Николай
Григорьевич.
Мужик послушно, очень подробно рассказывал. И был как будто рад, что
его село заинтересовало человека больше, чем другие села и деревни. Со
стороны наблюдали и испытывали нечто вроде ревности. И находили возможность
подпортить важную минуту.
-- Это ж что ж это за цены такие! Леса, наверно, нет близко?
-- А у вас какие? -- нервничал мужик из дорогого села. -- Ну скажи,
сколько у вас добрый пятистенок станет? Только не ври.
-- Чего мне врать-то? Добрый пятистенок у нас... с постройками, со
всем, с огородом -- тыщи полторы-две.
-- Где это? -- поворачивался в ту сторону Николай Григорьевич.
И тогда тот, что перехватил интерес, начинал тоже подробно, долго
объяснять, где его село, как называется река, почем у них мясо осенью...
-- У меня вот свояк приезжал... как раз осенью тоже... Посмотрел.
"Ну-у, -- говорит, -- у вас-то жить можно! Это, -- говорит, -- ты у нас иди
сунься".
-- А откуда он?
-- За Уралом... Город Златоуст.
-- Что ж ты город-то суешь? Мы про сельскую жизнь говорим.
-- Он не из самого города, а близко к этому городу.
-- Да зачем же там где-то брать, человек про наши места интересуется!
Это я тебе могу насказать: у меня свояк в Магадане вон...
-- Ну, едрена мать! Ты еще скажи -- в Америке.
-- А при чем тут Америка-то?
-- А при чем Магадан?
-- Да при том, что -- речь идет про сельскую местность, а ты куда-то в
Златоуст полез! Чего ты в Златоуст-то полез?!
-- Тихо, тихо, -- успокаивал Николай Григорьевич горячих селян.
Странно, он становился здесь неким хозяином -- на манер какого-нибудь
вербовщика-работодателя в толпе ищущих. -- Спокойно, мужики, -- говорил
Николай Григорьевич, -- мы же не на базаре. Меня теперь интересует: сколько
над уровнем моря твое село? -- это вопрос к тому, в чьем селе дом-пятистенок
стоит дешевле.
Тот не знал. И никто не знал, сколько над уровнем моря их деревни и
села.
-- А зачем это?
-- Это очень важно, -- пояснил Николай Григорьевич. -- Для
сердечно-сосудистой системы необходимо. Если место немного возвышенное --
тоже нельзя: сразу скажется нехватка кислорода.
-- Не замечали, -- признавались мужики.
Но это -- так, это Николай Григорьевич подпускал для пущей важности.
Больше говорили про цены на постройки, на продукты, есть ли река в деревне
или, может, озеро, далеко или близко лес... Потом переходили на людей --
какие люди хорошие в деревне: приветливые, спокойные, не воруют, не
кляузничают. И тут -- незаметно для себя -- начинали слегка врать друг
другу. Это как-то само собой случалось, никто не преследовал никакой
посторонней цели: один кто-нибудь начинал про своих людей, и уж тут другие
не могли тоже умолчать, тоже рассказывали, но так, чтобы получалось, что у
них -- лучше.
-- А у нас... обрати внимание: у нас, если баба пошла по воду, она
никогда дом не запирает -- зачем? Приткнет дверь палочкой, и все: сроду
никто не зайдет. Уж на что цыганы -- у нас их полно -- и то не зайдут: мы их
так приучили.
-- Да кого!.. Вы вот возьмите: у нас один вор есть...
-- Вор?!
-- Вор! Мы все про него знаем, что он вор, он уже раз пять сидел за это
дело. А у нас одна заслуженная учительница живет, орден имеет... И этот вор
натурально пришел к ней и говорит: "Пусти пожить недели две". А он у нее
учился когда-то... в первом классе, что ли. Он вообще-то детдомовский, а
она, видно, работала там. Да. "Пусти, -- говорит, -- пару недель пожить,
пока не определюсь куда-нибудь".
-- Пустила?
-- Пустила! Ну, думаем, и обчистит же он ее!.. Жалели даже старушку.
-- Дело в том, что у них такой закон есть: где живешь, там не воруй.
-- Да, да.
-- Не обчистил?
-- Не! Ни-ни, ни волоска не взял. Сдержался.
-- Нет, это уж такой закон. Вот если бы взял... если бы он ее все же
обокрал, ему бы там свои за это дело...
-- Ни-чего не взял!
-- Это странно все же... Плевали они на эти законы! Закон. У меня
прошлый год стожок сена увезли, змеи ползучие...
-- Ну-у это такие, что ли! Это уж... наш брат кто-нибудь, свои. На кой
ему черт сено, урке?
Смеялись. Вспоминали еще случаи... Курили и курили без конца --
накурено бывало так, что глаза слезились. А время, слава богу, шло: глядишь,
и подойдет час ехать. Ждать на вокзале -- это не самое милое из того, что
нам приходится делать.
-- А я как-то еду из района, -- встревал в минуту затишья какой-нибудь
расторопный, -- гляжу, стоит бабка... ну, лет так восемьдесят -- восемьдесят
пять. Подняла руку, я остановился. "До Красного, сынок". До Красного
шестьдесят пять километров. "Платить-то, -- говорю, -- есть чем?" -- "Есть,
ми-лай, есть". Ну, везу... -- и рассказчик заранее поблескивает глазом. --
Доехали до Красного. "Все, -- говорю, -- бабка, приехали. Плати". Она мне
достает откуда-то из сумки... пять штук яиц!
Смех. Рассказчик доволен.
-- "А раньше, -- говорит, -- брали. Мы, -- говорит, -- всегда яйцами
расплачивались". -- "Ладно, -- говорю, -- иди, бабка".
Рассказчик непременно еще повторял не один раз, как он ей сказал,
старухе: "Иди, -- говорю, -- бабка, иди. Иди, чего с тебя взять". Это надо
понимать, что -- вот и он тоже добрый человек. Вообще добрых, простодушных,
бесхитростных, бескорыстных, как выяснялось на этих собеседованиях, по
деревням и селам -- навалом, прохода нет от бесхитростных и бескорыстных.
Да все такие, чего там! А если встречаются иногда склочные, злые, жадные, то
это так -- придурки.
Николай Григорьевич уже не записывал адреса, а слушал, поворачивался в
разные стороны, смеялся тоже... И оттого, что он так охотно и радостно
слушал, рассказывали -- с радостью тоже -- новые истории, где раскрывалось
удивительное человеческое бескорыстие. Правда, нечаянно проскакивали
случаи, где высовывалась вдруг морда какого-нибудь завистника или
обманщика, но это -- пропускали, это не суть дела, это чепуха. Все молча
соглашались, что это -- чепуха, а миром движет разум и добро.
-- Я седня гляжу: пиво продают. Отстоял в очереди -- она мне
наливает... А наливает -- вот так вот не долила. Сунула под кран -- и
дальше. Я отошел и думаю: "У нас бы ей за такие дела спасибо не сказали".
Тут же соглашались, что -- да, конечно... Люди торопятся, людей много,
она этим пользуется, бесстыдница. Но, если так-то подумать -- ну сколько уж
она там не долила! Конечно, ей копейка так и набегает, но ведь, правда, и не
умер же ты, что не допил там глоток-другой. А у ней тоже небось -- семья...
Но вот уж чего не понимали деревенские в городе -- это хамства. Это уж
черт знает что, этому и объяснения-то как-то нету. Кричат друг на друга,
злятся. Продавщицу не спроси ни о чем, в конторах тоже, если чего не понял,
лучше не переспрашивай: так глянут, так тебе ответят, что дай бог ноги.
Тут, как наезжали на эту тему, мужики дружно галдели -- не понимали,
изумлялись... И Николай Григорьевич тоже со всеми вместе не понимал и
изумлялся. Прижимал кого-нибудь к стене туалета и громко втолковывал и
объяснял:
-- Ведь почему и уехать-то хочу!.. Вот потому и хочу-то -- терпенья
больше нет никакого. Ты думаешь, я плохо живу?! Я живу, дай бог каждому! У
меня двухкомнатная секция, мы только двое со старухой... Но -- невмоготу
больше! Душу всю выворачивает такая жизнь!.. -- Николай Григорьевич в эту
минуту, когда кричал в лицо мужику, страдал вполне искренне, бил себя
кулаком в грудь, только что не плакал... Но -- и это поразительно -- он
вполне искренне забывал, что сам много кричит на складе, сам тоже ругается
вовсю на шоферов, на грузчиков, к самому тоже не подступись с вопросом
каким. Это все как-то вдруг забывалось, а жила в душе обида, что хамят
много, ругаются, кричат и оскорбляют. И отчетливо ясно было, что это не
жизнь, пропади она пропадом такая жизнь, и двухкомнатная секция, лучше
купить избу в деревне и дожить спокойно свои дни, дожить их достойно,
по-человечески. Не хочется же оскотинеть здесь со всеми вместе, нельзя
просто, мы ж люди! И дорого это было Николаю Григорьевичу вот эти слова про
достоинство человеческое и про покой, и нужно, и больно, и сладко было
кричать их... Иногда даже замолкали вокруг, а он один -- в дыму этом, в
запахах -- говорил и кричал. Ему искренне сочувствовали, хотели помочь.
Так, выговорившись, с адресами в кармане Николай Григорьевич шел домой.
Шел с вокзала всегда пешком -- это четыре остановки. Отходил после большого
волнения. Тихонько еще ныла душа, чувствовалась усталость. К концу пути
Николай Григорьевич всегда сильно хотел есть.
Никуда он не собирался ехать, ни в какую деревню, ничего подобного в
голове не держал, но не ходить на вокзал он уже не мог теперь -- это стало
потребностью. Пристыди его кто-нибудь, ну, старший сын, например, запрети
ходить туда, запрети записывать эти адреса, говорить с мужиками... Да нет,
как запретишь? Он бы крадучись стал ходить. Он теперь не мог без этого.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Забуксовал

Совхозный механик Роман Звягин любил после работы полежать на
самодельном диване, послушать, как сын Валерка учит уроки. Роман заставлял
сына учить вслух, даже задачки Валерка решал вслух.
-- Давай, давай, раскачивай барабанные перепонки -- дольше влезет, --
говорил отец.
Особенно любил Роман уроки родной литературы. Тут мыслям было
раздольно, вольно... Вспоминалась невозвратная молодость. Грустно
становилось.
Однажды Роман лежал так на диване, курил и слушал. Валерка зубрил
"Русь-тройку" из "Мертвых душ".
-- "Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?
Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади.
Остановился..." Нет, это не надо, -- сказал сам себе Валерка. И дальше. --
"Эх, кони, кони, -- что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли
ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню --
дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли,
превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся
вдохновенная богом!.. Русь, куда же несешься ты? Дай ответ!.. Не дает
ответа. Чудным звоном заливается..."
-- Не торопись, -- посоветовал отец. -- Чешешь, как... Вдумывайся!
Слова-то вон какие хорошие.
Роман вспомнил, как сам он учил эту самую "Русь-тройку", таким же
дуроломом валил, без всякого понятия, -- лишь бы отбарабанить.
-- Потом жалеть будешь...
-- Кого жалеть?
-- Что вот так учился -- наплевательски. Пожалеешь, да поздно будет.
-- Я же учу! Чего ты?
-- С толком надо учить, а у тебя одна улица на уме. Куда она денется,
твоя улица? Никуда она не денется. А время пропустишь...
-- Хо-о, ты чего?
-- Ничего, не хокай -- учи.
-- А я что делаю?
-- Повнимательней, говорю, надо, а не так!.. лишь бы отбрехаться.
Валерка подстегнул дальше свою "тройку", а Роман -- опять за думы. И
сладкие эти думы, и в то же время какие-то... нерадостные. Половину жизни
отшагал -- и что? Так, глядишь, и вторую протопаешь -- и ничегошеньки не
случится. Роман даже взволновался -- так вдруг ясно представилось, как он
дотопает до конца ровной дорожки и... ляжет. Роман сел на диване. И очень
даже просто -- ляжешь и вытянешь ноги, как недавно вытянул Егор Звягин,
двоюродный брат... Да-а.
А в уши сыпалось Валеркино:
-- "...Дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами
земли, превратились..."
Вдруг -- с досады, что ли, со злости ли -- Роман подумал: "А кого
везут-то? Кони-то? Этого... Чичикова?" Роман даже привстал в изумлении...
Прошелся по горнице. Точно, Чичикова везут. Этого хмыря везут, который
мертвые души скупал, ездил по краю. Елкина мать!.. вот так троечка!
-- Валерк! -- позвал он. -- А кто на тройке-то едет?
-- Селифан.
-- Селифан-то Селифан! То ж -- кучер. А кого он везет-то, Селифан-то?
-- Чичикова.
-- Так... Ну? А тут -- Русь-тройка... А?
-- Ну. И что?
-- Как что? Как что?! Русь-тройка, все гремит, все заливается, а в
тройке -- прохиндей, шулер...
До Валерки все никак не доходило -- и что?
-- Да как же?! -- по-настоящему заволновался Роман, но спохватился,
махнул рукой. -- Учи. Задали, значит, учи, -- и чтоб не мешать сыну, вышел
из горницы. А изумление все нарастало. Вот так номер! Мчится, вдохновенная
богом! -- а везет шулера. Это что же выходит? -- не так ли и ты, Русь?..
Тьфу!..
Роман походил по прихожей комнате, покурил... Поделиться своей
неожиданной странной догадкой не с кем. А очень захотелось поделиться с
кем-нибудь. Тут же явный недосмотр! Мчимся-то мчимся, елки зеленые, а кого
мчим? Можно же не так все понять. Можно понять... Ну и ну! Роману прямо
невтерпеж сделалось. Он вспомнил про школьного учителя Николая Степановича.
Сходить?..
-- Валерк! -- заглянул Роман в горницу. -- Николай Степаныч дома?
-- Не знаю. А что? -- испугался Валерка.
-- Да ничего, учи. Сразу струсил... Чего боишься-то? Набедокурил опять
чего-нибудь?
-- Никого не набедокурил. Чего ты?
-- Он в район не собирался ехать?
-- Не знаю.
Роман пошел к учителю.
Николай Степаныч был дома, возился в сарае с каким-то хламом. Они с
Романом были хорошо знакомы, учитель частенько просил механика насчет
машины съездить куда-нибудь.
-- Здравствуйте, Николай Степаныч.
-- Здравствуйте, Роман Константиныч! -- учитель отряхнул пыльные руки,
вышел к двери сарая, к свету. -- Потерял одну штуку... извозился весь.
-- Николай Степаныч, -- сразу приступил Роман к делу, -- слушал я счас
сынишку... "Русь-тройку" учит...
-- Так.
-- И чего-то я подумал: вот летит тройка, все удивляются, любуются,
можно сказать, дорогу дают -- Русь-тройка! Там прямо сравнивается. Другие
державы дорогу дают...
-- Так...
-- А кто в тройке-то? -- Роман пытливо уставился в глаза учителю. --
Кто едет-то? Кому дорогу-то?..
Николай Степаныч пожал плечами.
-- Чичиков едет...
-- Так это Русь-то -- Чичикова мчит? Это перед Чичиковым шапки все
снимают?
Николай Степаныч засмеялся. Но Роман все смотрел ему в глаза -- пытливо
и требовательно.
-- Да нет, -- сказал учитель, -- при чем тут Чичиков?
-- Ну, а как же? Тройке все дают дорогу, все расступаются...
-- Русь сравнивается с тройкой, а не с Чичиковым. Здесь имеется...
Здесь -- движение, скорость, удалая езда -- вот что Гоголь подчеркивает. При
чем тут Чичиков?
-- Так он же едет-то, Чичиков!
-- Ну и что?
-- Да как же? Я тогда не понимаю: Русь-тройка, так же, мол... А в
тройке -- шулер. Какая же тут гордость?
Николай Степаныч, в свою очередь, посмотрел на Романа... Усмехнулся.
-- Как-то вы... не с того конца зашли.
-- Да с какого ни зайди, -- в тройке-то Чичиков. Ехай там, например...
Стенька Разин, -- все понятно. А тут -- ездил по краю...
-- По губернии.
-- Ну по губернии. А может, Гоголь, так и имел в виду: подсуроплю, мол:
пока догадаются -- меня уж живого не будет. А?
Николай Степаныч опять засмеялся.
-- Как-то... неожиданно вы все это поняли. Странный какой-то
настрой... Чего вы?
-- Да вот влетело в башку!..
-- Все просто, повторяю: Гоголь был захвачен движением, и пришла мысль
о Руси, о ее судьбе...
-- Да это-то я понимаю.
-- Ну, а что тогда? Лирическое отступление, конец первого тома... Он
собирался второй писать. Чичикова он уже оставил -- до второго тома...
-- В тройке оставил-то, вот что меня... это... и заскребло-то. Как же
так, едет мошенник, а... Нет, я понимаю, что тут можно объяснить: движение,
скорость, удалая езда... Черт его знает, вообще-то! Ведь и так тоже можно
подумать, как я.
-- Да подумали уже... чего еще? Можно, конечно. Но это уже будет -- за
Гоголя. Он-то так не думал.
-- Ну, его теперь не спросишь: думал он так или не думал? Да нет, даже
не в этом дело, может, не думал. Но вот влетело же мне в голову!
-- Надо сказать, что за всю мою педагогическую деятельность, сколько я
ни сталкивался с этим отрывком, ни разу вот так вот не подумал. И ни от кого
не слышал, -- Николай Степаныч улыбнулся. -- Вот ведь!.. И так можно,
оказывается, понять. Нет, в этом, пожалуй, ничего странного нет... Вы
сынишке-то сказали об этом?
-- Нет. Ну, зачем я буду?..
-- Не надо. А то... Не надо.
Роман достал папиросы, угостил учителя. Закурили.
-- Чего потеряли-то? -- спросил Роман.
-- Да потерял одну штукенцию... штатив от фотоаппарата. Хочу закат на
цвет попробовать снять... Не закаты, а прямо пожары какие-то. И вот --
потерял, забросил куда-то.
-- Закаты теперь дивные, -- сказал Роман. -- А для чего штатив-то?
-- А выдержку-то нужно большую давать. На руках же я не смогу.
-- А-а, да. Весной почему-то закаты всегда красивые.
-- Да, -- учитель посмотрел на Романа и опять невольно рассмеялся. --
Чичиков, да?.. Странно, честное слово. Надо же додуматься!
Роман тоже усмехнулся, хотел было опять воскликнуть: "Ну а кто
едет-то?! Кто?" Но не стал. Несерьезно все это, в самом деле. Ребячество
какое -то.
-- А ведь сами небось учили?
-- Учил! Помню прекрасно, как зубрил тоже... А через тридцать лет
только дошло, -- Роман покачал головой. Пожал руку учителю и пошел домой.
Он -- не то что успокоился, а махнул рукой и даже слегка пристыдил
себя: "Делать нечего: бегаю, как дурак, волнуюсь -- Чичикова везут или не
Чичикова?" И опять -- как проклятие навалилось -- подумал: "Везут-то
Чичикова, какой же вопрос?"
-- Тьфу! -- Роман бросил окурок и полез опять за пачкой. -- Вот
наказание-то! Это ж надо так... забуксовать. Вот же зараза-то еще --
прилипла. Надо же!..

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Залетный

Кузнец Филипп Наседкин -- спокойный, уважаемый в деревне человек,
беспрекословный труженик -- вдруг запил. Да и не запил вовсе, а так -- стал
прикладываться. Это жена его, Нюра Заполошная, это она решила, что Филя
запил. И она же полетела в правление колхоза и там устроила такой переполох,
что все решили: Филя запил. И все решили, что надо Филю спасать.
Главное, всех насторожило, что Филя "схлестнулся" с Саней Неверовым.
Саня -- человек очень странный. Весь больной, весь изрезанный (и плеврит, и
прободная язва желудка, и печень, и колит, и черт его не знает, чего у него
только не было, и геморрой), он жил так: сегодня жив, а завтра -- это надо
еще подумать. Так он говорил. Он не работал, конечно, но деньги откуда-то у
него были. У него собирались выпить. Он всех привечал.
Изба Сани стояла на краю деревни, над рекой, присела задом в крутизну
берега, а двумя маленькими глазами-окнами смотрела далеко-далеко -- через
реку, в синие горы. Была маленькая оградка, какие-то старые бревна, две
березки росли... Там, в той ограде, отдыхала душа.
Саня не то что слишком уж много знал или много повидал на своем веку
(впрочем, он про себя не рассказывал. Мало рассказывал) -- он очень уж
как-то мудрено говорил про жизнь, про смерть... И был неподдельно добрый
человек. Тянуло к нему, к родному, одинокому, смертельно больному. Можно
было долго сидеть на старом теплом бревне и тоже смотреть далеко -- в горы.
Думалось не думалось -- хорошо, ясно делалось на душе, как будто вдруг -- и
в какую-то минуту -- стал ты громадный, вольный и коснулся руками начала и
конца своей жизни -- смерил нечто драгоценное и все понял. Ну и что? Ну и
ладно! -- так думалось.
Бабы замужние возненавидели Саню с того самого дня, как он только
появился в деревне. Появился он этой весной, облюбовал у цыган развалюху,
сторговал, купил и стал жить. Его сразу, как принято, окрестили -- Залетный.
И, разумеется, -- Саня, потому что -- Александр. Его даже побаивались. И
все зря. Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в
ладонях теплого еще, слабого воробья с капельками крови на сломанных
крыльях -- трепетный живой комочек жизни. И у Фили все восставало в груди --
все доброе и все злое, когда про Саню говорили плохо.
Филя так и сказал на правлении колхоза:
-- Саня -- это человек. Отвяжитесь от него. Не тревожьте.
-- Пьяница, -- поправила бухгалтерша, пожилая уже, но еще миловидная
активистка.
Филя глянул на нее, и его вдруг поразило, что она красит губы. Он
как-то не замечал этого раньше.
-- Дура, -- сказал ей Филя.
-- Филипп! -- строго прикрикнул председатель колхоза. -- Выбирай
выражения!
-- Ходил к Сане и буду ходить, -- упрямо повторил Филя, ощущая в себе
злую силу.
-- Зачем?
-- А вам какое дело?
-- Ты же свихнешься там! Тому осталось... самое большее полтора года,
ему все равно, как их дожить. А ты-то?!
-- Он вас всех переживет, -- зачем-то сказал Филя.
-- Ну, хорошо. Допустим. Но зачем тебе спиваться-то?
-- Иди спои меня, -- усмехнулся Филя. -- Через неделю на баланс сядешь.
Вы меня хоть раз сильно пьяным видели?
-- Так это всегда так начинается! -- вместе воскликнули председатель,
бухгалтерша, девушка-агроном и бригадир Наум Саранцев, сам большой любитель
"пополоскать зубки". -- Всегда же начинается с малого!
-- Тем-то он и опасен, Филипп, этот яд, -- стал развивать мысль
председатель, -- что он сперва не пугает, а как бы, наоборот, заманивает.
Тебе после войны не приходилось на базаре в карты играть?
-- Нет.
-- А мне пришлось. Ехал с фронта, вез кое-какое барахлишко: часы
"Павел Буре", аккордеон... В Новосибирске пересадка. От нечего делать пошел
на барахолку, гляжу -- играют. В три карты. Давай, говорят, фронтовичек,
опробуй счастье! А я уже слышал от ребят -- обманывают нашего брата. Нет,
говорю, играйте без меня. Да ты, мол, опробуй! Э-э, думаю, ну, проиграю
тридцатку... -- председатель оживился. Его слушали, улыбались. Филя крутил
фуражку меж колен. -- Давай, говорю! Только без обмана, черти! А надо было,
значит, отгадать одну карту... Он их сперва показывает, потом у тебя на
глазах тасует и, значит, раскладывает тыльной стороной. Все три. Одну тебе
надо отгадать, туза бубей, например. И ведь все на глазах делает, паразит!
Вот показал он мне все три лицом -- запомнил? Запомнил, говорю. Следи!..
Раз-раз-раз -- перекидывает их. Я слежу, где туз бубей. Какая, спрашивает? Я
зажал пальцем... Переворачиваем -- туз бубей. Выиграл. Они мне еще дали
выиграть раза три-четыре... Ну, и все: к вечеру и аккордеон мой, и часы, и
деньги -- как корова языком слизнула. Все проиграл. Попытался было силой
отбить, но их там много оказалось. Так и явился домой с пустыми руками. Вот
как, Филипп, зараза-то всякая начинается -- незаметно. Ведь они же мне
сперва дали выиграть, потом уж только чистить-то начали. Ведь мне все
отыграться хотелось, все надеялся... Вот и отыгрался. Водка, она действует
тем же методом: я тебя сперва ублажу, убаюкаю, а потом уж возьмусь за тебя.
Так что смотри, Филипп, -- не прогадай.
-- Мне не восемнадцать лет.
-- А она анкетные данные не спрашивает! Ей все равно... Работник ты
хороший, с семьей у тебя пока все благополучно... Просто мы предупреждаем
тебя. Не ходи ты к этому Сане! Он, может, хороший человек, но смотри,
сколько на него баб жалуется!..
-- Дуры, -- опять сказал Филя.
-- Ну, задолбил, как дятел: дуры, дуры. Твоя Нюра -- дура, что ли?
-- И моя дура. Чего заполошничать?
-- Да то, что ей семью разрушать не хочется!
-- Никто ее не разрушает. Сама бегает разрушает.
-- Ну, смотри. Мы тебя предупредили. А этого твоего Саню мы просто
выселим из деревни, и все... Он дождется.
-- Не имеете права -- больной человек.
-- Найдем право! Больной... Больной, значит, не пей. Иди работай,
Филипп.

-- Вызывали? -- спросил вечером Саня, нервно подрагивая веком левого
глаза.
-- Вызывали, -- Филе было стыдно за жену, за председателя, за все
правление в целом.
-- Не велели ходить?
-- Та-а... што я, ребенок, што ли!
-- Да, да, -- согласился Саня. -- Конечно, -- и веко его все
подергивалось. Он смотрел на далекие горы. С таким выражением смотрел, точно
ждал, что оттуда -- вспять -- взойдет солнце. Оно там заходило. -- Ночью,
часу в двенадцатом, соловьи поют. Ах, дьяволята!.. выкомаривают. Друг перед
другом, что ли?
-- Самок заманивают, -- пояснил Филя.
-- Красиво заманивают. Красиво. Люди так не умеют. Люди -- сильные.
"Это ты-то -- сильный?" -- думал Филя.
-- Уважаю сильных людей, -- продолжал Саня. -- В детстве меня колотил
один парнишка -- сильней меня был. Мне отец посоветовал: потренируйся,
поподнимай что-нибудь тяжелое -- через месяц поколотишь его. Я стал
поднимать ось от вагонетки. Три дня поподнимал -- надорвался. Пупок
развязался.
-- А ты бы взял -- раз послабей -- гирьку, привязал бы ее на ремешок да
гирькой бы его по башке. Я тоже смирный был, маленький-то, ну один извязался
тоже, проходу не дает. Я его гирькой от часов разок угостил -- отстал.
Саня пьянел. Взор его туманился... Покидал далекие синие горы,
наблюдал речку, дорогу, дикий кустик малины под плетнем. Теплел, становился
радостным.
-- Хорошо, Филипп. Мне -- пятьдесят два, двенадцать откинем --
несознательные -- сорок... Сорок раз видел весну, сорок раз!.. И только
теперь понимаю: хорошо. Раньше все откладывал, все как-то некогда было --
торопился много узнать, все хотел громко заявить о себе... Теперь --
стоп-машина! Дай нагляжусь. Дай нарадуюсь. И хорошо, что у меня их немного
осталось. Я сейчас очень много понимаю. Все! Больше этого понимать нельзя.
Не надо.
Снизу, от реки, холодало. Но холодок тот только ощущался, наплывал...
Это было только слабое гнилостное дыхание, и огромная, спокойная теплынь от
земли и неба губила это дыхание.
Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на
земле -- хорошо. Вообще жить -- хорошо. Для приличия он поддерживал
разговор.
-- Ты совсем, што ли, одинокий?
-- Почему? У меня есть родные, но я, видишь, болен, -- Саня не
жаловался. Ни самым даже скрытым образом не жаловался. -- И у меня слабость
эта появилась -- выпить... Я им мешаю. Это естественно...
-- Трудно тебе, наверно, жилось...
-- По-разному. Иногда я тоже брал гирьку... Иногда мне гирькой. Теперь
-- конец. Впрочем, нет... вот сейчас я сознаю бесконечность. Как немного
стемнеет, и тепло -- я вдруг сознаю бесконечность.
Этого Филя совсем не мог уразуметь. Еще один мужик сидел, Егор Синкин,
с бородой, потому что его в войну ранило в челюсть, тот тоже не мог
уразуметь.
-- В тюрьме небось сидел? -- допытывался Егор.
-- Бог с вами! Вы еще из меня каторжанина сделаете. Просто я жил и не
понимал, что это прекрасно -- жить. Ну, что-то такое делал... Очень любил
искусство. Много суетился. Теперь спокоен. Я был художник, если уж вам так
интересно. Но художником не был, -- Саня искренне, негромко, весело
смеялся. -- Вконец запутал вас... Не мучайтесь. Ну мало ли на свете
чудаков, странных людей!.. Деньги мне присылает брат. Он богатый. То есть
не то что очень богатый, но ему хватает. И он мне дает.
Это мужики понимали -- жалеет брат.
-- Если бы все начать сначала!.. -- на худом темном лице Сани, на
острых скулах вспухали маленькие бугорки желваков. Глаза горячо блестели.
Он волновался. -- Я объяснил бы, я теперь знаю: человек -- это... нечаянная,
прекрасная, мучительная попытка Природы осознать самое себя. Бесплодная,
уверяю вас, потому что в природе вместе со мной живет геморрой. Смерть!.. и
она неизбежна, и мы ни-ког-да этого не поймем. Природа никогда себя не
поймет... Она взбесилась и мстит за себя в лице человека. Как злая... мм...
-- дальше Саня говорил только себе, неразборчиво. Мужикам надоедало
напрягаться, слушая его, они начинали толковать про свои дела.
-- Любовь? Да, -- бормотал Саня, -- но она только запутывает и все
усложняет. Она делает попытку мучительной -- и только. Да здравствует
смерть! Если мы не в состоянии постичь ее, то зато смерть позволяет понять
нам, что жизнь -- прекрасна. И это совсем не грустно, нет... Может быть,
бессмысленно -- да. Да, это бессмысленно.
Мужики понимали, что Саня уже хорош. И расходились по домам.
Филя брел переулками-закоулками и потихоньку растрачивал из груди
горячую веру, что жизнь -- прекрасна.
Оставалась только щемящая жалость к человеку, который остался один
сидеть на бревне... И бормочет, бормочет себе под нос нечто -- так он
думает, тот человек, -- важное.

Через неделю Саня помер.
Помирал трезвым. Ночью. С ним был Филя.
Саня все понимал и понимал, что помирает. Иногда только забывался --
точно накрепко задумывался, смотрел в стенку, не слышал Филю...
-- Сань! -- звал Филя, -- Ты не задумывайся. А то так хуже. Может,
встанешь походишь маленько? Давай я повожу тебя по избе... Сань?
-- Мм?..
-- Поломай себя... Разомнись маленько.
-- Сходи, Филипп... дай веточку малины... Под плетнем растет. Только
пыль не стряхни... Принеси.
Филя вышел в ночь, и она оглушила его своей необъятностью. Глухая
весенняя ночь, темная, тяжкая... огромная. Филя никогда ничего в жизни не
боялся, а тут вдруг чего-то оробел... Поспешно сломил молодую веточку
малины, влажную от ночной сырости, и заторопился опять в избу. Подумал:
"Какая на ней пыль? Не успела еще... пыль-то, дороги-то еще грязные. Откуда
пыль-то?"
Саня приподнялся на локте и прямо в упор смотрел на Филю. Ждал. Филя
одни только эти глаза и увидел в избе, когда вошел. Они полыхали болью, они
молили, они звали его.
-- Не хочу, Филипп! -- ясно сказал Саня. -- Все знаю... Не хочу! Не
хочу!
Филя выронил веточку.
Саня, обессиленный, упал головой на подушку и тихо, и торопливо еще
сказал:
-- Господи, господи... какая вечность! Еще год... полгода! Больше не
надо.
У Фили больно сжалось сердце. Он понял, что Саня помрет. Скоро помрет.
Он молчал.
-- Не боюсь, -- тихо, из последних сил торопился Саня. -- Не
страшно... Но еще год -- и я не приму. Ведь это же надо принять! Ведь нельзя
же, чтобы так просто... Это же не казнь! Зачем же так?..
-- Выпей водки, Сань?
-- Еще полгода! Лето... Ничего не надо, буду смотреть на солнце... Ни
одну травинку не помну... Кому же это надо, если я не хочу? -- Саня плакал.
-- Филипп...
-- Што, Сань?
-- Кому же это надо? Ну ведь глупо же, глупо!.. Она же -- дура! Колесо
какое-то.
Филя тоже плакал -- чувствовал, как по щекам текут слезы. Сердито
вытирался рукавом.
-- Сань... ты не обзывай ее, может, она... это... отступит. Не ругай
ее.
-- Я не ругаю. Но ведь как глупо! Так грубо... и ничем не помочь! Дура.
Саня закрыл глаза и замолк. И долго-долго молчал. Филя даже подумал,
что уже -- все.
-- Поверни меня... -- попросил Саня. -- Отверни. -- Филя повернул
друга лицом к стене.
-- Дура, -- еще раз совсем тихо сказал Саня. И опять замолчал.
Филя с час примерно сидел на стуле не шевелясь, ждал, когда Саня
что-нибудь попросит. Или заговорит. Саня больше не заговорил. Он помер.
Филя и другие мужики схоронили Саню. Тихо схоронили, без лишних слов.
Помянули.
Филя посадил у изголовья его могилы березку. Она прижилась. И когда
дули южные теплые ветры, березка кланялась и шевелила, шевелила множеством
мелких зеленых ладоней -- точно силилась что-то сказать. И не могла.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Земляки

Ночью перепал дождь. Погремело вдали... А утро встряхнулось, выгнало
из туманов светило; заструилось в трепетной мокрой листве текучее серебро.
Туманы, накопившиеся в низинах, нехотя покидали землю, поднимались кверху.
Стариковское дело -- спокойно думать о смерти. И тогда-то и
открывается человеку вся сокрытая, изумительная вечная красота Жизни. Кто-то
хочет, чтобы человек напоследок с болью насытился ею. И ушел.
И уходят. И тихим медленным звоном, как звенят теплые удила усталых
коней, отдают шаги уходящих. Хорошо, мучительно хорошо было жить. Не уходил
бы!

Шагал по мокрой дороге седой старик. Шагал покосить травы коровенке.
Деревня осталась позади за буграми. Место, куда направлялся он,
называлось кучугуры. Это такая огромная всхолмленная долина -- предгорье.
Выйдешь на следующий бугор -- видно всю долину. А долину с трех сторон
обступили молчаливые горы. Вольный зеленый край. Здесь издавна были покосы.
На "лбах" и "гривах" травы -- коню по брюхо. Внизу -- согры, там
прохладно, в чащобе пахнет прелым. Там бьют из земли, из ржавой, жирной,
светлые студеные ключи. И вкусна та вода! Тянет посидеть там; сумрачно, и
зябко, и грустно почему-то, и одиноко. Конечно, есть люди, которым не все
равно: есть ты или нет... Но ведь... что же? Тут сам не поймешь: зачем дана
была эта непосильная красота? Что с ней было делать?.. Ведь чего и жалко-то:
прошел мимо -- торопился, не глядел.
А выйдешь на свет -- и уж жалко своей же грусти, кажется, вот только
вошло в душу что-то предрассветно-тихое, нежное; но возрадуешься, понесешь,
чтобы и впредь тоже радоваться, и -- нет, думы всякие сбивают, забываешь
радоваться.
Выше поднималось солнце. Туманы поднялись и рассеялись. Легко парила
земля. Испарина не застила свет, она как будто отнимала его от земли и тоже
уносила вверх.
Листья на березах в околках пообсохли, но еще берегли умытую молодую
нежность -- жарко блестели. Огромную тишину утра тонко просвистывали
невидимые птицы.
Все теплей становится. Тепло стекает с косогоров в волглые еще долины;
земля одуряюще пахнет обилием зеленых своих сил.
Старик прибавил шагу. Но не так, чтобы уже в ходьбе устать. Сил
оставалось мало, приходится жалеть.
Он ходил, ездил по этой дороге много -- всю жизнь. Знал каждый поворот
ее, знал, где приотпустить коня, а где придержать, чтобы и он тоже в охотку
с утра не растратился, а потом работал бы вполсилы. Теперь коня не было. Он
помнил всех своих коней, какие у него перебыли за жизнь, мог бы рассказать,
если бы кому-нибудь захотелось слушать, про характер и привычки каждого.
Особенно жалко последнего: он не продал его, не обменял, не украли его
цыгане -- он издох под хозяином.
Было это в тридцать третьем году. Старик (тогда еще не старик, а
справный мужик Анисим Квасов -- Анисимка звали его) был уже в колхозе,
работал объездным на полях. Случился тогда большой голод. Ели лебеду, варили
крапиву, травились зимовалым зерном, которое подметали вениками на токах.
Ждали нового урожая; надо было еще прожить лето. Вся надежда на коров:
молоком отпаивали опухших детей.
И вот как-то, в покос тоже, пастух деревенский, слабый мужичонка,
совсем ослаб, гоняясь за коровами, упал без сознания. Сколько он там
пролежал, Бог его знает, говорил потом -- долго. Коровы тем временем зашли
на клевер... Поздно вечером пригнал он их в деревню, раздувшихся, закричал
первым встречным: "Спасайте, они клевера обожрались!" Что тут началось!..
Бабы завыли, мужики всполошились, схватили бичи и стали гонять коров по
улицам. Беда пришла, стон стоял в деревне. Коровы падали, люди тоже
задыхались, тоже падали. У Анисима был конь (когда Анисима определили
объездным, ему дали из колхоза бывшего его собственного мерина Мишку);
Анисим, видя такое дело, вскочил на Мишку и стал тоже гонять коров. Всю ночь
вываживали коров. К утру Мишка захрипел под Анисимом и пал на передние
ноги. Сколько ни бился Анисим, мерин не вернулся к жизни. Анисим плакал,
убивался над конем... Его обвинили во вредительстве, и он сидел месяца
полтора в районной каталажке. Потом ничего, обошлось.
Вот наконец и делянка старика: пологая логовинка недалеко от дороги,
внизу согра с ключом.
Солнце поднялось в ладонь уже; припоздал.
Наскоро перекусив малосольным огурцом с хлебом, старик отбил литовку,
повжикал камешком по жалу.
Нет милее работы -- косьбы. И еще: старик любил косить один. Чего
только не передумаешь за день!
Сочно, посвистывая, сечет коса; вздрагивает, никнет трава. Впереди
шагах в трех подняла голову змея... И потекла по траве, поблескивая гибким
омерзительным телом своим. Опять воспоминание: раз, парнишкой еще, ехал он
на коне хорошей рысью. Внезапно, почуяв или увидев змею, конь прыгнул вбок.
Анисимки как век не было на коне -- упал.
И прямо задницей на змею. Неделю потом поносило ("гвоздем летело").
Память все выталкивает и выталкивает из глубины прожитой жизни
светлые, милые сердцу далекие дни. Так в мутной, стоялой воде тихого озера
бьют со дна чистые родники. Вот -- змеи... Был тогда на деревне дед
Куделька. Он говорил ребятишкам, что за каждую убитую змею -- сорок грехов
долой. А если змею бросить в огонь, то можно увидеть на брюхе ее ножки --
много-много. И ребятня азартно снимала с себя грехи. И жгли змей, и правда,
когда она прыгала в костре, на брюхе у нее что-то такое мелькало -- белое,
мелкое и много. Ребятишки орали: "Видишь! Вот они!" Все видели ножки.
До обеда, как трава совсем обсохла, старик косил. Солнце поджигало; на
голову точно горячий блин положили.
-- Слава Богу! -- сказал старик, глядя на выкошенную плешину: отхватил
изрядно. На душе было радостно.
Он пошел в шалашик, который сделал себе загодя, когда приходил
проведать травы. Теперь можно хорошо, не торопясь поесть.
В шалаше теплый резкий дух вялой травы. Звенит где-то крохотная
пронзительная мушка; горячую тишину наполняет неутомимый, ровный, сухой
стрекот кузнечиков. Да с неба еще льются и скользят серебряные жавороньи
сверлышки.
Хорошо! Господи, как хорошо!.. Редко бывает человеку хорошо, чтобы он
знал: вот -- хорошо. Это когда нам плохо, мы думаем: "А где-то кому-то
хорошо". А когда нам хорошо, мы не думаем: "А где-то кому-то плохо". Хорошо
нам, и все.
Старик расстелил на траве стираную тряпочку, разложил огурцы, хлеб,
батунок мытый... Пошел к ключу: там в воде стояла бутылка молока, накрепко
закупоренная тряпочной пробкой. Склонился к ручью, оперся руками в сырой
податливый бережок, долго, без жадности пил. Видел, как по ржавому дну
гоняются друг за другом крохотные светлые песчинки.
"Как живые", -- подумал старик. С трудом поднялся, взял бутылку и пошел
к шалашу. А там, у шалашика, сидит на пеньке старик в шляпе и с палочкой.
Покуривает.
-- Доброго здоровья, -- приветствовал старик в шляпе. -- Увидел --
человек, присел отдохнуть. Возражений нет?
-- Чего ж? -- сказал Анисим. -- Давай сюда, тут все же маленько не так
жарит.
-- Жарко, да. -- Старик в шляпе вошел тоже в шалашик, сел на траву. --
Жарковато.
"В добрых штанах-то... зеленые будут", -- подумал Анисим.
-- Хошь, садись со мной? -- пригласил он.
-- Спасибо, я поел недавно. -- Старик в шляпе внимательно смотрел на
Анисима, так что тому даже не по себе стало. -- Косишь?
-- Надо. Нездешний, видно?
-- Здешний.
Анисим глянул на гостя и ничего не сказал.
-- Не похож?
-- Пошто? Теперь всякие бывают. -- Анисим захрумкал огурцом... И уловил
взгляд гостя: тот смотрел на нехитрую крестьянскую снедь на тряпочке.
"Хочет, наверно".
-- Подсаживайся, -- еще раз сказал он.
-- Ешь, тебе еще полдня работать. Робить.
-- Да хватит тут!
Городской старик снял шляпу, обнаружив блестящую лысину, придвинулся,
взял огурец, отломил хлеба.
-- У тебя газеты нету? -- спросил Анисим.
-- Зачем? -- удивился гость.
-- Иззеленишь штаны-то. Штаны-то добрые.
-- А-а... Да шут с ними. Ax, огурцы!..
-- Што?
-- Объеденье!
-- Здешний, говоришь... Откуда?
-- Тут близко...
Не верилось Анисиму, что гость из этих мест -- непохоже действительно.
-- Сейчас-то я не здесь живу. Родом отсюда.
-- А-а. Погостить?
-- Побывать надо на родине... Помирать скоро. Ты из какой деревни-то?
-- Лебяжье. Вот по этой дороге...
-- Один со старухой живешь?
-- Ага.
-- Дети-то есть?
-- Есть. Трое. Да двоих на войне убило.
-- Где эти трое-то? В городе?
-- Один в городе, Колька. А девахи замужем... Одна в Чебурлаке, за
бригадиром колхозным, другая -- та подальше. -- Не сказал, что другая
замужем не за русским. -- Была Нинка-то по весне. Ребятишки большие уж.
-- А Колька-то в каком городе?
-- Да он -- и в городе, и не в городе: работа у его какая-то непутевая,
вечно ездит: железо ищет.
-- А какой город-то?
-- В Ленинграде. Пишет нам, деньги присылает... Так-то хорошо живет.
Хочет тоже приехать, да все не выберется. Может, приедет.
Городской старик отпил немного молока, вытер платком губы.
-- Спасибо. Хорошо поел.
-- Не за што.
-- Косить пойдешь?
-- Нет, обожну маленько. Пусть свалится маленько.
-- Колька-то с какого года? -- спросил еще гость.
-- С двадцатого. -- Тут только Анисим подумал: "А чего это он
выспрашивает-то все?" Посмотрел на гостя.
Тот невесело как-то, но и не так чтобы уж совсем печально усмехнулся.
-- Вот так, земляк, -- сказал.
"Чудной какой-то, -- подумал Анисим. -- Старый -- чудить-то".
-- Здоровьем-то как? -- все пытал городской.
-- Бог милует пока... Голова болит. У нас полдеревни головами маются,
молодые даже.
-- Из родных-то есть кто-нибудь? Братья, сестры...
-- Нет, давно уж...
-- Умерли?
-- Сестры умерли, брат ишо с той войны не пришел.
-- Погиб?
-- Знамо. Пошто с войны не приходют?
Городской закурил. Синяя слоистая струйка дыма потянулась к выходу.
Здесь, в шалаше, в зеленоватой тени, она была отчетливо видна, а на светлой
воле сразу куда-то девалась, хоть ветерка -- ни малого дуновения -- не
было. Звенели кузнечики; посвистывали, шныряя в кустах, птахи; роняли на
теплую грудь земли свои нескончаемые трели хохлатые умельцы.
По высокой травинке у входа в шалаш взбиралась вверх божья коровка.
Лезла упорно, бесстрашно... Старики загляделись на нее. Коровка долезла до
самого верха, покачалась на макушке, расправила крылышки и полетела как-то
боком над травами.
-- Вот и прожили мы свою жизнь, -- негромко сказал городской старик.
Анисим вздохнул: до странного показалась знакомой эта фраза. Не фраза
сама, а то, как она была сказана: так говорил отец, когда задумывался: с еле
уловимой усмешкой, с легким удивлением. Дальше он еще сказал бы: "Мать твою
так-то". Ласково.
-- Не грустно, земляк?
-- Грусти не грусти -- што толку?
-- Што-то должно помогать человеку в такое время?
-- У тебя болит, што ль, чего?
-- Душа. Немного. Жалко... не нажился. Не устал. Не готов, так
сказать.
-- Хэх!.. Да разве ж когда наживесся? Кому охота в ее, матушку,
ложиться.
-- Есть же самоубийцы...
-- Это хворые. Бывает: надорвется человек, с виду вроде ничего ишо, а
снутри -- не жилец. Пристал.
-- И не додумал чего-то... А сам понимаю, глупо: что отпущено было,
давно все додумал. -- Городской помолчал. -- Жалко покоя вот этого...
Суетился много. Но место надо уступать. А?
-- Надо. Хэх!.. Надо.
-- А так бы и пристроился где-нибудь, чтобы и забыли про тебя, и так бы
лет двести! А? -- Старик засмеялся весело. Что-то опять до беспокойства
знакомое проскользнуло в нем -- в смехе. -- Чтоб так и осталось все. А?
-- Надоест, поди.
-- Да вот все никак не надоест!
-- А ты зараньше-то не думай про ее -- не будешь страшиться. А придет
-- ну придет... Сколько там похвораешь! В неделю люди сворачиваются.
-- Да...
-- Ты вот вперед загадываешь, а я беспречь назад оглядываюсь -- тоже
плохо. Расстройство одно.
-- Вспоминаешь?
-- Но.
-- Это хорошо.
-- Хорошо, а все душу тревожишь. Зачем?
-- Нет, это хорошо. Что же вспоминается? Детство?
-- Больше -- детство.
-- Расскажи чего-нибудь! Хулиганили?
-- Брат у меня был, Гринька, тот прокуда был. -- Анисим улыбнулся,
вспомнив. -- Откуда чего бралось!.. И на войне-то, наверно, вперед других
выскочил...
-- Что же он вытворял? -- живо заинтересовался городской старик. --
Расскажи-ка... Пожалуйста, пока отдыхаешь.
-- Хэх!.. -- Анисим покачал головой, долго молчал. -- Шельма был. Один
раз поймал нас у себя в огороде сосед наш, Егор Чалышев, ну -- выпорол. За
дело, конечно: не пакости. Арбузишки-то зеленые ишо, мы их больше портили,
чем ели. Ночью-то не видно: об коленку его -- куснешь, зеленый -- в
сторону. Да. Выпорол с сердцем. Потом ишо отец добавил. Гриньку злость
взяла. И чево придумал: взял пузырь свинячий -- свинью тогда как раз резали,
-- растер его в золе... Знаешь, как пузыри-то делают?
-- Знаю.
-- Вот. Высушил, надул, нарисовал на ем морду страшенную... -- Анисим
засмеялся. -- Где он такую харю видал?.. Ну, дождались мы ночи, подкрались
тихонько к Егору на крыльцо, привязали за веревочку к верхнему косяку
пузырь тот... Утром Егор открыл дверь-то -- на улицу выходит, -- а ему прям
в лицо харя-то эта глянула... Мужик чуть в штаны не наворотил. Захлопнул
дверь да в избу. Да давай в трубу орать: "Караул! У меня черт на крыльце!"
Городской старик громко захохотал. До слез досмеялся.
-- Трухнул мужичок. А? Ха-ха!..
-- Да, так Егора потом и звали: "Егорка, черт на крыльце!" А раз -- мы
уж побольше были -- на покосе тоже... Миколай Рогодин -- хитрый был мужик,
охотник до чужого -- и говорит вечером: "Гринька, -- говорит, -- подседлай
какого-нибудь коня, хошь моева, дуй в деревню, насшибай кур у кого-нибудь.
Курятинки охота". Гринька не долго думая подседлал коня -- и в деревню.
Через недолго время привозит пяток кур с открученными головами. Мы все
радешеньки. Заварили их тут же... Ну и умели в охотку. А Миколай ел да
прихваливал: молодец, мол, Гринька! А Гринька ему: "Ешь, дядя Миколай! Ешь,
как своих".
Оба старика от души посмеялись. Городской закурил.
-- Поматерился же он потом!.. А што сделаешь? -- сам послал.
-- Да... -- Городской старик вытер глаза. Задумался.
Долго молчали, думая каждый свое. А жизнь за шалашом все звенела,
накалялась, все отрешеннее и непостижимее обнажала свою красу под солнцем.
-- Ну, пойду с Богом... -- сказал Анисим. -- Маленько вроде схлынуло.
-- Жарко еще...
-- Ничего.
-- Корову-то обязательно надо держать?
-- Как же?
Анисим взял литовку, подернул ее бруском. Поглядел на ряды кошенины --
неплохо с утра помахал. А городской старик смотрел на него... Внимательно.
Грустно.
-- Ну, пойду, -- еще раз сказал Анисим.
-- Ну, давай, -- сказал городской. -- Ну и... прощай. -- Посмотрел еще
раз в самые глаза Анисиму, ничего больше не сказал, пожал крепко руку и
скоро пошел в гору, к дороге. Вышел к дороге, оглянулся, постоял и пошел. И
пропал за поворотом.
Старик косил допоздна.
Потом пошел домой.
Дома старуха с нетерпением -- видно было -- ждала его.
-- К нам какой-то человек приезжал! -- сказала она, едва старик
показался в воротчиках. -- На длинной автонобиле. Тебя спрашивал. Где,
говорит, старик твой?
Анисим сел на порожек, опустил на землю узелок свой...
-- В шляпе? Старый такой...
-- В шляпе. В кустюме такой... Как учитель.
Старик долго молчал, глядя в землю, себе под ноги. Теперь-то вот и
вспомнилась та странная схожесть, что удивила давеча днем. Теперь-то она и
вспомнилась! Только... неужели же?!
-- Не Гринька ли был-то? Ты ничего не заметила?
-- Господь с тобой!.. С ума спятил. С того света, што ли?
С бабой лучше не говорить про всякие догадки души -- не поймет. Ей,
дуре, пока она молодая, неси, не стыдись самые дурацкие слова -- верит;
старой -- скажи попробуй про самую свою нечаянную думу: сам моментально
дураком станешь.
-- Уехал он?
-- Уехал. Этто после обеда пошла...
"Неужто Гринька? Неужто он был?"
Всю ночь старик не сомкнул глаз. Думал. К утру решил: нет, похожий.
Мало ли похожих! Да и что бы ему не признаться? Может, душу не хотел
зазря бередить? Он смолоду чудной был...
"Неужто Гринька?"
Через неделю старикам пришла телеграмма:
"Квасову Анисиму Степановичу.
Ваш брат Григорий Степанович скончался двенадцатого. Просил передать.
Семья Квасова".
Брат был. Гринька.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Жил человек...

Вот как бывает... Вчера видел человека, обедал с ним по соседству,
потом курили в курилке... У него больное сердце, ему тоже не надо бы
курить, но русский человек как-то странно воспринимает эти советы врачей
насчет курева: слушает, соглашается, что -- да, не надо бы... И спокойно
курит. Мы про это курево много толкуем в курилке -- иронизируем.
-- Не пей, не кури, -- насмешливо говорит какой-нибудь закоренелый
язвенник, -- а чего же тогда остается?
Тут чуть не хором все:
-- По одной доске ходи -- на цыпочках!
-- Смоли да к стенке станови.
-- А если я вот с таких вот лет втянулся в эту гадость?! Куда я теперь
без этого?
Наговоримся так, накуримся всласть, и пойдут разговоры в сторону от
курева, в жизнь вообще: разные случаи вспоминаются, разные смешные
истории... А иногда и не смешные. Один был -- сухонький, голубоглазый, все
покашливал... А покашливал очень нехорошо: мелко, часто -- вроде
прокашляется, а в горле все посвистывает, все что-то там мешает ему, и никак
он не может вздохнуть глубоко и вольно. Когда он так покашливал, на него с
сочувствием поглядывали, но старались, чтобы он не заметил этого сочувствия
-- он не нуждался в нем. Один раз он отматерил какого-то в полосатой
шелковой пижаме. Тот вылетел с сострадательным поучением:
-- Вам бы не надо курить-то...
-- А чего мне надо? -- спросил тот, глядя серьезно на полосатого.
-- Ну, как?.. Не знаю, чего надо, но курить...
-- Не знаешь, тогда не вякай, -- просто сказал больной человек с синими
глазами. -- А то много вас -- с советами... -- и он еще сказал полосатому
несколько разных слов -- выругался, но ругался беззлобно, не грязно --
получилось больше, что он всю жизнь свою целиком отматерил -- за все, и за
то, что под конец пришлось еще сидеть и вот так "кафыркать" и терпеливо
ждать. Но он же и понимал, что жизнь его, судьба, что ли, -- это нечто
отдельное от него, чем он управлять не может, поэтому злиться тут
бессмысленно, и он не злился. Он рассказал, например:
-- Пришел с войны, из госпиталя, тут -- никого: мать померла в войну,
так, брата убило, отец еще до войны помер. А домишко, какой был, сломали:
какую-то площадку надо было оборудовать для обороны... под Москвой здесь...
Так? А я на костылях -- одна нога по земле волокется. Нанялся лед на реке
рубить. Костыли так вот зажму под мышки, ногу эту неподвижную -- назад,
чтоб по ей топором не тяпнуть, упру костыли в ямки, наклонюсь -- и долбаю,
пока в глазах не потемнеет. А потом -- сижа: костыли под зад, чтоб ко льду
не примерзнуть -- и тоже... А жил у сторожихи одной, у старушки. У ей у
самой-то... с тамбур жилья, но уж... куда тут деваться. На полу спал, из
двери -- по полу -- холод тянет. Маленько сосну с вечера, а часа в три
просыпаюсь от холода, иду забор потихоньку тревожить: доски три оторву -- и
в камелек. А она, сторожиха-та -- так: глянет выйдет и снова к себе. Один
раз проснулся -- ее нету. Я оделся и покостылял к забору... Только оторвал
одну доску, слышу -- бах! Аж щепки полетели от забора у меня над головой --
дробью саданула... -- рассказывая это, синеглазый все покашливал, и это
делало рассказ его жутким. А тут он, как дошел до этого места, когда бабка
шарахнула в него сослепу, тут он засмеялся -- хотел, чтоб это выглядело
забавно, и мы бы тоже посмеялись. Но -- засмеялся и закашлялся, и так,
покашливая и посмеиваясь, досказал:
-- Я кричу: Глебовна, ить я это! Ну, услышала голос, узнала... Чуток бы
пониже взяла, аккурат бы в голову угодила. Я, говорит, думала: лезет кто. А
чего там брать! Эти... заводы демонтировали и свозили, и валили пока в кучу
-- железо...
-- Ну да, у ней же инструкция!
-- Конечно. Стрелять еще умела!..
-- Она боевая была старуха, -- продолжал синеглазый весело, довольный,
что заинтересовал своим рассказом; он вовсе не жаловался. -- Много мне
порассказывала ночами, пока, бывало, у камелька-то сидим. А уж к весне мне
общежитие дали -- легче стало.
-- Ну, и нога, наверно, стала подживать.
-- Ногу я еще года полтора после этого... Главно, болеть не болит, а
двигать ей не могу.
-- Это многие тогда так, года по три с костылями ходили.
-- Да...
Накануне он мне рассказал анекдот. Он любил слушать анекдоты, смеялся
потихоньку, когда в курилке рассказывали, но сам, я не слышал, чтоб
рассказывал всем. А тут мы ждали очередь к телефону, он меня притиснул в
уголок и торопливо, неумело рассказал:
-- Ворона достала сыр, так, села на ветку -- и хочет уже его... это...
клевать. Тут лиса: спой. А ворона ей: а ху-ху не хо-хо? Зажала сыр под крыло
и говорит: теперь давай потолкуем. Тогда лиса...
Тут подошла его очередь звонить.
-- Вам, -- сказали ему.
Он скоренько сунул монетку в узкий ротик телефона-автомата и стал
набирать номер. Он еще машинально улыбался, думая, наверно, о вороне,
которая натянула нос хитрой лисе.
А потом я звонил... Я говорил, а краем глаза видел синеглазого: он
ждал меня, чтобы досказать анекдот. Смотрел на меня и заранее опять улыбался
своими невыразимо прекрасными, печальными глазами. Но тут его куда-то
позвала сестра. Он ушел.
Этой же ночью он умер.
Я проснулся от торопливых шагов в коридоре, от тихих голосов многих
людей... И почему-то сразу кольнуло в сердце: наверно, он. Выглянул из
палаты в коридор -- точно: стоит в коридоре такой телевизор, возле него люди
в белых халатах, смотрят в телевизор, некоторые входят в палату, выходят,
опять смотрят в телевизор. А там, в синем, как кусочек неба, квадрате
прыгает светлая точка... Прыгает и оставляет за собой тусклый следок,
который тут же и гаснет. А точечка-светлячок все прыгает, прыгает... То
высоко прыгнет, а то чуть вздрагивает, а то опять подскочит и следок за
собой вытянет. Прыгала-прыгала эта точечка и остановилась. Люди вошли в
палату, где лежал... теперь уж труп; телевизор выключили. Человека не
стало. Всю ночь я лежал потом с пустой душой, хотел сосредоточиться на одной
какой-то главной мысли, хотел -- не понять, нет, понять я и раньше пытался,
не мог -- почувствовать хоть на миг, хоть кратко, хоть как тот следок
тусклый, -- чуть-чуть бы хоть высветлилась в разуме ли, в душе ли: что же
это такое было -- жил человек... Этот и вовсе трудно жил. Значит, нужно,
что ли, чтобы мы жили? Или как? Допустим, нужно, чтобы мы жили, то тогда
зачем не отняли у нас этот проклятый дар -- вечно мучительно и бесплодно
пытаться понять: "А зачем все?" Вон уж научились видеть, как сердце
останавливается... А зачем все, зачем! И никуда с этим не докричишься,
никто не услышит. Жить уж, не оглядываться, уходить и уходить вперед,
сколько отмерено. Похоже, умирать-то -- не страшно.

OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Змеиный яд

Максиму Волокитину пришло в общежитие письмо. От матери. "Сынок,
хвораю. Разломило всю спинушку и ногу к затылку подводит -- радикулит, гад
такой. Посоветовали мне тут змеиным ядом, а у нас нету. Походи, сынок, по
аптекам, поспрошай, может, у вас есть. Криком кричу -- больно. Походи,
сынок, не поленись..."
Максим склонился головой на руки, задумался. Заболело сердце -- жалко
стало мать. Он подумал, что зря он так редко писал матери, вообще
почувствовал свою вину перед ней. Все реже и реже думалось о матери
последнее время, она перестала сниться ночами... И вот оттуда, где была
мать, замаячила черная беда.
"Дождался".
Было воскресенье. Максим надел выходной костюм и пошел в ближайшую
аптеку.
"Наверно, как-нибудь называется этот яд, узнать бы, чтоб посолидней
спрашивать".
Но узнать не у кого, и он пошел так.
В аптеке было мало народа. Максим заметил за прилавком хорошенькую
девушку, подошел к ней.
-- У вас змеиный яд есть?
Девушка считала какие-то порошки. Приостановилась на секунду, еще раз
шепотом повторила последнее число, чтоб не сбиться, мельком глянула на
Максима, сказала "нет" и снова принялась считать. Максим постоял немного,
хотел спросить, как называется змеиный яд по-научному, но не спросил --
девушка была очень занята.
В следующей аптеке произошел такой разговор:
-- У вас змеиный яд есть?
-- Нет.
-- А бывает?
-- Бывает, но редко.
-- А может, вы знаете, где его можно достать?
-- Нет, не знаю, где его можно достать.
Отвечала сухопарая женщина лет сорока, с острым носом, с низеньким
лбом. Кожа на лбу была до того тонкая и белая, что, кажется, сквозь нее
просвечивала кость. Максиму подумалось, что женщине доставляет удовольствие
отвечать "нет", "не знаю". Он уставился на нее.
-- Что? -- спросила она.
-- А где же он бывает-то? Неужели в целом городе нет?!
-- Не знаю, -- опять с каким-то странным удовольствием сказала женщина.
Максим не двигался с места.
-- Еще что? -- спросила женщина. Они были в стороне от других,
разговора их никто не слышал.
-- А отчего вы такая худая? -- спросил Максим. Он сам не знал, что так
спросит, и не знал, зачем спросил, -- вылетело. Очень уж недобрая была
женщина.
Женщина от неожиданности заморгала глазами.
Максим повернулся и пошел из аптеки.
"Что же делать?" -- думал он.
Аптека следовала за аптекой, разные люди отвечали одинаково: "нет",
"нету".
В одной аптеке Максим увидел за стеклянным прилавком парня.
-- Нет, -- сказал парень.
-- Слушай, а как он называется по-научному? -- спросил Максим. Парень
решил почему-то, что и ему пришла пора показать себя "шибко ученым" --
застоялся, наверно, на одном месте.
-- По-научному-то? -- спросил он, улыбаясь. -- А как в рецепте
написано? Как написано, так и называется.
-- У меня нет рецепта.
-- А что ж вы тогда спрашиваете? Так ведь живую воду можно спрашивать.
-- А что, не дадут без рецепта? -- негромко спросил Максим, чувствуя,
что его начинает слегка трясти.
-- Нет, молодой человек, не дадут.
Это снисходительное "молодой человек" доконало Максима.
-- До чего ж ты умница! -- тихо воскликнул он. -- Это ж надо такому
уродиться!..
Максим вышел на улицу, закурил.
Напротив, через улицу, было отделение связи. Максим докурил вчастую
сигарету, зашел в отделение и дал матери телеграмму: "Змеиный яд выслал.
Максим".
"Весь город переверну -- добуду", -- думал он, шагая по улице. Казалось
теперь: будет змеиный яд -- мать будет здорова.
В одной очень большой аптеке Максим решительно направился к пышной
красивой женщине. Она выглядела приветливее других.
-- Мне нужен змеиный яд, -- сказал он.
-- Нету, -- ответствовала женщина.
-- Тогда позовите вашего начальника.
Женщина удивленно посмотрела на него.
-- Зачем?
-- Я с ним потолкую.
-- Не буду я его звать -- незачем. Он вам не сможет помочь. Нет у нас
такого лекарства.
Максиму захотелось обидеть женщину, сказать в лицо ей какую-нибудь
грубость. И не то вконец обозлило Максима, что яда опять нет, а то, с какой
легкостью, отвратительно просто все они отвечают это свое "нет".
-- Позовите начальника! -- потребовал Максим. И вдруг добавил жалобным
голосом: -- У мена мать болеет. -- Аж самому противно сделалось.
Женщина оставила официальный тон.
-- Ну нет у нас сейчас змеиного яда, я серьезно говорю. Я могу вам дать
пчелиный. У нее что, радикулит?
-- Ага.
-- Возьмите пчелиный. Змеиный не всегда и нужен.
-- Давайте. -- Максиму было стыдно за свой жалобный тон. -- Он тоже
помогает?
-- У вас рецепт есть?
-- Нету.
-- А как же?..
-- Что?
-- Без рецепта нельзя, не могу.
У Максима упало сердце.
-- Это такой ма-ленький рецептик, да? Бумажечка такая...
Женщина невольно улыбнулась.
-- Да, да. Рецепт выписывает врач, а мы...
-- Дайте мне так, а... А я завтра принесу вам рецепт. Дайте, а?!
-- Не могу, молодой человек, не могу.
На улице Максим долго соображал, что делать. Даже если он и наткнется
где-нибудь на змеиный яд, то без рецепта все равно не дадут. Это ясно. Надо
сперва добыть рецепт.
По дороге домой опять зашел на почту и дал матери еще одну телеграмму:
"А пчелиный яд надо? Максим".
На другой день в девять часов утра он пошел на стройку, отпросился с
работы и направился в поликлинику.
В белой стеклянной стенке -- окошечко, за окошечком -- белая девушка.
Она долго "заводила" на Максима карточку, потом подала ему талончик. Максим
посмотрел -- четырнадцатая очередь на тринадцать тридцать.
-- А поближе нету?
-- Нет.
-- Девушка, милая... -- Максим почувствовал, что опять начинает
говорить жалостливым тоном, но остановиться не мог. -- Девушка, дайте мне
поближе, а? Мне шибко надо. Пожалуйста.
Девушка, не глядя на него, порылась в талончиках, выбрала один, подала
Максиму. И тогда только посмотрела на него. Максиму показалось, что она
усмехнулась.
"Милая ты моя, -- думал растроганный Максим. -- Смейся, смейся --
талончик-то вот он". Его очередь была шестой, на одиннадцать часов.
У кабинета врача сидело человек десять больных. Максим присел рядом с
пожилым мужчиной, у которого была такая застойная тоска в глазах, что, глядя
на него, невольно думалось: "Все равно все помрем".
"Прижало мужика", -- подумал Максим. И опять вспомнил о матери и стал
с нетерпением ждать доктора.
Доктор пришел. Мужчина, еще молодой.
Вышла из кабинета женщина и спросила:
-- У кого первая очередь?
Никто не встал.
-- У меня, -- сказал Максим и почувствовал, как его подняла какая-то
сила и повела в кабинет.
-- У вас первая очередь? -- спросил его мужчина.
-- Да, -- твердо сказал Максим и вошел в кабинет совсем веселым и, как
ему казалось, очень ловким парнем.
-- Что? -- спросил доктор, не глядя на него.
-- Рецепт, -- сказал Максим, присаживаясь к столу.
Доктор чего-то хмурился, не хотел подымать глаза. "Выпил, наверно,
вчера крепко", -- сообразил Максим.
-- Какой рецепт? -- Доктор все перебирал какие-то бумажки.
-- На змеиный яд.
-- А что болит-то? -- Доктор поднял глаза.
-- Не у меня. У меня мать болеет, у нее радикулит. Ей врачи
посоветовали змеиным ядом.
-- Ну, так?..
-- Ну а рецепта нету. А без рецепта, сами понимаете, никто не дает. --
Максиму казалось, что он очень толково все объясняет. -- Поэтому я прошу:
дайте мне рецепт.
Доктора что-то заинтересовало в Максиме.
-- А где мать живет?
-- В Красноярском крае. В деревне.
-- Ну?.. И нужен, значит, рецепт!
-- Нужен. -- Максиму было легко с доктором: доктор нравился ему.
Доктор посмотрел на сестру.
-- Раз нужен -- значит, дадим. А, Клавдия Николаевна?
-- Надо дать, конечно.
Доктор выписал рецепт.
-- Он ведь редко бывает, -- сказал он. -- Съезди в двадцать седьмую.
Знаешь где? Против кинотеатра "Прибой". Там может быть.
-- Спасибо. -- Максим пожал руку доктора и чуть не вылетел на крыльях
из кабинета -- так легко и радостно сделалось.
В двадцать седьмой яда не было.
Максим подал рецепт и, затаив дыхание, смотрел на аптекаря.
-- Нет, -- сказал тот и качнул седой головой.
-- Как нет?
-- Так, нет.
-- Так у меня же рецепт. Вот же он, рецепт-то!
-- Я вижу.
-- Да ты что, батя? -- с тихим отчаянием сказал Максим. -- Мне нужен
этот яд.
-- Так нет же его, нет -- где же я его возьму? Вы же можете соображать
-- нет змеиного яда.
Максим вышел на улицу, прислонился спиной к стене, бессмысленно стал
смотреть в лица прохожих. Прохожие все шли и шли нескончаемым потоком... А
Максим все смотрел и смотрел на них и никак о них не думал.
Потом одна мысль пришла в голову Максиму. Он резко качнулся от стены и
направился к центру города. В цирк.
Вахтер в цирке поднялся навстречу Максиму.
-- Вам к кому?
-- К Байкалову Игнату.
-- У них репетиция идет.
-- Ну и что?
-- Репетиция!.. Как что? -- Вахтер вознамерился не пускать.
-- Да пошли вы! -- обозлился Максим, легко отстранил старика и прошел
внутрь.
Прошел пустым, гулким залом.
На арене посредине стоял здоровенный дядя, а на нем -- одна на другой
-- изящные, как куколки, молодые женщины.
Максим подошел к человеку который бросал в стороны тарелки.
-- Как бы мне Байкалова тут найти?
Человек поймал все тарелки.
-- Что?
-- Мне Байкалова надо найти.
-- На втором этаже. А зачем?
-- Так... Он земляк мой.
-- Вон по той лестнице -- вверх. -- Человек снова запустил тарелки в
воздух.
Игнатий боролся с каким-то монголом. Монгол был устрашающих размеров.
-- Игнат! -- позвал Максим.
Игнатий слез с монгола.
-- Максим!.. Здорово, -- Игнатий был потный, разгоряченный борьбой. --
Ты как здесь? -- Он погладил рукой бок.
-- Намял он тебе?
-- Вот именно -- намял. Здоровый буйвол, а бороться не умеет.
-- Неужели ты его одолеешь?
-- Хошь, покажу.
-- Не надо. Я к тебе по делу, Игнат. У меня мать захворала -- письмо
получил. Надо змеиного яда достать... Весь город обошел -- нигде нету.
Может, у тебя какие знакомые есть?.. Может, врач какой-нибудь...
Игнатий задумался.
-- Черт его знает... трудно сейчас сказать. Если бы раньше пришел. Я ж
завтра уезжаю. Домой ведь еду!
-- Домой?
-- Но!
-- В отпуск, что ли?
-- Но.
Максим с тоскливой завистью посмотрел на земляка.
-- Хорошо.
-- Я попробую сегодня спросить у одних. Раньше бы надо...
-- Раньше-то он не нужен был.
-- Я понимаю. В общем, я схожу туда сегодня, спрошу. Но не обещаю,
Максим.
Максим кивнул головой.
-- Ладно, работай. Пойду еще куда-нибудь.
Игнатию стало отчего-то неловко.
-- Я схожу, Максим. Может, достану.
-- Ты надолго домой?
-- На пару недель. А потом -- в Гагры.
-- Зайди там к матери... Скажи: пришлю лекарство. Зайди.
-- Конечно! Ты не унывай особо-то. Может, достанем сегодня.
-- Ничего. Привет своим передавай. Сколько не был?
-- Лет пять уже.
-- А я два года. Изменилось, наверно, там все...
-- Да.
-- Ну, работай.
Максим вышел из цирка и так же решительно, как шел от двадцать седьмой
аптеки, пошел снова туда. Подошел к старичку аптекарю.
-- Я к вашему начальнику пройду.
-- Пожалуйста, -- любезно сказал аптекарь. -- Вон в ту дверь. Он как
раз там.
Максим пошел к начальнику.
В кабинете заведующего никого не было. Была еще одна дверь. Максим
толкнулся в нее и ударил кого-то по спине.
-- Сейчас, -- сказали за дверью.
Максим сел на стул и решил без змеиного яда не уходить. Вошел низенький
человек с усами, с гладко выбритыми -- до сияния -- жирненькими щеками,
опрятный, полненький, лет сорока.
-- Что у вас?
-- Вот. -- Максим протянул ему рецепт. Сердце вдруг так заколотилось,
что стало больно в груди. Заведующий повертел в руках рецепт.
-- Не понимаю...
-- Мне такое лекарство надо. -- Максим поморщился -- сердце выбрыкивало
нешуточным образом.
-- У нас его нет.
-- А мне надо. У меня мать помирает. -- Максим смотрел на заведующего
не мигая: чувствовал, как глаза наполняются слезами.
-- Но если нет, что же я могу сделать?
-- А мне надо. Я не уйду отсюда, понял? Я вас всех ненавижу, гадов!
Заведующий улыбнулся.
-- Это уже серьезнее. Придется найти. -- Он сел к телефону и, набирая
номер, с любопытством поглядывал на Максима. Максим успел вытереть глаза и
смотрел в окно. Ему стало стыдно, он жалел, что сказал последнюю фразу.
-- Алле! -- заговорил заведующий. -- Петрович? Здоров. Я это, да.
Слушай, у тебя нет... -- Тут он сказал какое-то непонятное слово. -- Нет?
У Максима сдавило сердце.
-- Да нужно тут... пареньку одному... Посмотри, посмотри... Славный
парень, хочется помочь.
Максим впился глазами в лицо заведующего. Заведующий беспечно вытянул
губы трубочкой -- ждал.
-- Да? Хорошо, тогда я подошлю его... Как дела-то? Мгм... Слушай, а что
ты скажешь... А? Да что ты? Да ну?..
Пошел какой-то непонятный треп: кто-то заворовался, кого-то сняли и
хотят судить. Максим смотрел в пол, чувствовал, что плачет, и ничего не мог
сделать -- плакал. Он очень устал за эти два дня. Он молил Бога, чтобы
заведующий подольше говорил, -- может, к тому времени он перестанет
плакать, а то хоть сквозь землю проваливайся со стыда. А если сейчас
вытереть глаза -- значит, надо пошевелиться, и тогда заведующий глянет на
него и увидит, что он плачет.
"Вот морда!" -- ругал он себя. Он любил сейчас заведующего, как никого
никогда, наверно, не любил.
Заведующий положил трубку, посмотрел на Максима. Максим нахмурился,
шаркнул рукавом бостонового пиджака по глазам и полез в карман за сигаретой.
Заведующий ничего не сказал, написал записку, встал... Максим тоже встал.
-- Вот по этому адресу... спросите Вадима Петровича. -- Не
отчаивайтесь, поправится ваша мама.
-- Спасибо, -- сказал Максим. Горло заложило, и получилось, что Максим
пискнул это "спасибо". Он нагнул голову и пошел из кабинета, даже руки не
подал начальнику.
"Вот же ж морда!" -- поносил он себя. Ему было очень стыдно.
На другой день рано утром к Максиму забежал Игнатий. Внес с собой шум и
прохладу политых асфальтов.
-- Максим!.. Я поехал! Вот яд-то -- достал.
Максим вскочил с кровати.
-- Куда поехал?
-- Домой! Вот яд...
-- Так я тоже достал вчера. Флакон.
-- Ну -- два будет. Пригодится.
-- Ты сейчас прямо едешь?
-- Но. Будь здоров! Зайду попроведаю мать...
-- Погоди, Игнат, я провожу тебя.
-- Меня такси ждет...
-- Я скоро.
-- Давай. Только -- одна нога здесь, другая -- там! -- орал Игнатий. --
Пятнадцать минут осталось. Жена сейчас икру мечет в вагоне.
-- Она уже там? -- Максим прыгал по комнате на одной ноге, стараясь
попасть в штанину.
-- Там.
-- Сейчас... мигом. Мы в магазин не успеем заскочить? Хотел гостинцев
матери...
-- Да ты что! -- взревел Игнатий. -- Я что, по шпалам жену догонять
буду?!
-- Ладно, ладно...
Побежали вниз, в такси.
-- Друг, -- взмолился Игнатий. -- Десять минут до поезда... Жми на всю
железку. Плачу в трехкратном размере.
Машина рванула с места.
Жена ждала Игнатия у вагона. Оставалось полторы минуты.
-- Игнатий, это... это черт знает что такое, -- встретила она мужа со
слезами на глазах. -- Я хотела чемоданы выносить.
-- Порядок! -- весело гудел Игнатий. -- Максим, пока! Крошка, цыпонька,
в вагон.
Поезд тронулся.
-- Будь здоров, Максим!
Максим пошел за вагоном.
-- Игнат, передай матери: я, может, тоже скоро приеду. Не забудь,
Игнат!
-- Не-ет!
Максим остановился.
Поезд набирал ходу.
Максим опять догнал вагон Игнатия и еще раз крикнул:
-- Не забудь, Игнат!
-- Передам!
Уже расходились с перрона люди.
А Максим все стоял и смотрел вслед поезду.
... Уже никого почти не осталось на перроне, а Максим все стоял.
Смотрел в ту сторону, куда уехал Игнатий.

Главная Кодекс РБ об образовании Виртуальная Доска Почета Новости Облако ФотоВидео Альбом Вести с уроков Абитуриент - 2011 Библиотека В мире животных АкваМир Новости отдела образования Победа Юбилей школы Поздравляем О школе Администрация Учительская Методический кабинет Методическая кладовая Документы Информатизация образования Интернет ресурсы Родителям Ученикам "Дружбоград" ШНО "Эврика" Вестник из-под парты Вестник из-под парты 2 Вестник из-под парты3 Хочу все знать! Страница Занимательных наук Качайка Фотоальбом Контакты Гостевая книга Карта сайта Статистика Powered by «Мини-Сайт»